Kitobni o'qish: «Священник, врач, пациент», sahifa 4

Об исходе

Быть или не быть?

Как прекрасна жизнь! Это и теплое море в блестках солнца, и тугой степной ветер с запахом чабреца, и осенние паутинки, перечеркивающие блеклое небо, и молодое вино с теплым домашним хлебом, и пушистый снег на соснах, и весенние звонкие птицы. Это – и наша прекрасная юность, и любовь, целый океан новых ощущений, и наши малыши… Все кажется беспредельно радостным, и наше соучастие в этой радости представляется не просто возможным, а вполне резонным.

Но вдруг… болезни, потери, страдания или, может быть, холодный моросящий дождь и никто не звонит, – и мы перед лицом совершенно иной реальности: радость, казавшаяся только что неоспоримо законной, так сказать, принадлежностью жизни, покинула нас и чувство конечности, ограниченности нашего бытия, нашей эфемерности, исполняет душу не то что страхом, а неким томлением. Наше будущее летит на нас с ужасающей скоростью, и вот – мы уже над бездной собственного небытия.

Перед лицом такой реальности все житейское – суета. Не существует человека, который хоть единожды не задал бы себе вопроса: «Что потом?» Здесь мы встречаем два подхода. Первый, предлагаемый материализмом, говорит, что по ту сторону гроба вечное ничто, другой, религиозный, толкует, напротив, о вечности нашего бытия. «Человек, тебя ожидает вечная смерть» и «Человек, тебя ожидает вечная жизнь». В самих себе мы имеем ощущение бессмертия, мысль о прекращении существования глубоко чужда нам. Свидетельства, например, оживленных после клинической смерти, говорят о наличии потустороннего мира. Конечно, эти свидетельства, в силу ряда причин, нельзя признать абсолютно достоверными, но некоторые, совпадающие даже в мелких деталях, данные, заставляют все же отнестись к ним серьезно.

В Житиях святых и священных сказаниях многократно повествуется об участи души по исходе из тела, причем есть рассказы подробнейшие, как то в житии блаженной Феодоры (26 марта), где описано прохождение души через мытарства – своего рода барьеры, воздвигнутые демонами в воздушном пространстве. Аналогичные свидетельства есть в житиях святых Антония, Макария, Нифонта и других. Можно ли доверять этим свидетельствам? Если мы доверяем сообщениям ученых о сделанных ими открытиях, которых, однако, мы не способны ни увидеть, ни уразуметь, то вполне логично было бы доверять свидетельствам людей, всей своей жизнью, а порой и смертью, доказавших, что им чужда была всякая неправда. В Евангелии от Луки (16, 19–31) есть притча о богаче и Лазаре, где повествуется о посмертном существовании этих людей. С полной определенностью там указано, что душа целиком сохраняет свои индивидуальные качества и способна мыслить, радоваться или – в аду – печалиться, страдать.

Впрочем, существует мнение, что душа не медлит в загробном мире и, тотчас же по исходе, вселяется в новое материальное тело. Цепь рождений непрерывна и обусловлена законом кармы – судьбы. Христианская традиция отвергает эти представления как вредные, парализующие волю человека, унижающие его достоинство как творения Божиего. Ни один из отцов Церкви ни единым словом не обмолвился о переселении душ, хотя писали они о многих предметах: о тайнах неба и земли, о далеком грядущем, прозревая судьбы народов, о сокровенных глубинах душ человеческих и множестве вещей, закрытых для обычного знания. Напротив, они единодушны (!) в учении о единственности и вечности Бытия души, уникальности ее жизненного пути, зависящего от направленности воли человека. Склонность к добру или склонность ко злу, а не слепой закон кармы – вот что определяет нашу загробную участь.

Итак, Церковь учит, что каждого из нас ожидает вечная жизнь.

Память смертная

Во всех делах твоих помни о конце твоем, и вовек не согрешишь (Сир. 7, 39).

Многие из святых отцов полагали, что памятование о собственной смерти есть основа делания всех добродетелей, их начало: «Первая мысль, которая по Божию человеколюбию западает в человека и руководствует душу к жизни, есть западающая в сердце мысль об исходе сего естества. За сим помыслом естественно следует презрение к миру; и этим начинается в человеке всякое доброе движение, ведущее его к жизни» (прп. Исаак Сирин, слово 86). «Нам надо поминутно чаять смерти и поминутно готовиться к ней, а не годами отдалять ее от себя. Вставая, говорите: “Это последний мой день, другого не видать мне”. Ложась спать, опять говорите: “Лягу и не встану, не видать мне света Божия”. Так и всякий день. И не будете ужасаться смерти» (святой Феофан Затворник. Письма, т. 2, № 251). В этом памятовании святые отцы видели животворное начало, хоть и не лишенное естественной боязни, но и не имеющее в себе леденящего душу страха, исполняющего при приближении смерти безбожников и сластолюбцев, о которых говорит Писание: Смерть грешников люта (Пс. 33, 22), «Боязнь смерти есть свойство человеческого естества…, а трепет от памяти смертной есть признак нераскаянных согрешений…» (прп. Иоанн Лествичник, слово б). Для человека, ищущего спасения, «страх смерти – спасительный страх… Надежда на Господа Спасителя, не уничтожая страха смерти, уничтожает убийственную его болезненность, растворяя отрезвляющее его действие на душу преданностью в волю Божью» (святой Феофан Затворник. Письма, т. 3, № 386).

Стяжание памяти смертной ставится святыми отцами в один ряд с приобретением иных величайших добродетелей: бесстрастия, смирения, дара рассуждения, молитвы; немалыми трудами утверждается она в человеке. Святой Игнатий Брянчанинов писал: «Хочешь ли помнить смерть? Сохраняй строгую умеренность в пище, одежде и во всех домашних принадлежностях; наблюдай, чтоб предметы нужды не переходили в предметы роскоши, поучайся в Законе Божием день и ночь или по возможности часто – и вспомнится тебе смерть. Воспоминание о ней соединится с потоками слез, с раскаянием во грехах, с намерением исправления, с усердными и многими молитвами» («Размышление о смерти»; «Аскетические опыты», т.1). Кстати, сам святой Игнатий в высшей степени обладал благодатным даром смертной памяти. В Житии этого святителя рассказывается о посмертном явлении его своей духовной дочери. Накануне своей кончины он увещевал ее бросить мирские попечения и заботиться о вечности. Вот как описывает она свое видение.

«В субботу 12 августа 1867 г. ночью худо спала, к утру заснула. Вижу – пришел Владыка Игнатий в монашеском одеянии, в полном цвете молодости, но с грустию и сожалением смотрит на меня: “Думайте о смерти, – говорил он, – Не заботьтесь о земном. Все это только сон, – земная жизнь – только сон! Все, что написано мною в книгах, все – истина. Время близко, очищайтесь покаянием, готовьтесь к исходу. Сколько бы вы ни прожили здесь, все это – один миг, один только сон”. На мое беспокойство о сыне Владыка сказал: “Это не ваше дело; судьба его в руках Божиих! Вы же заботьтесь о переходе в вечность”. Видя мое равнодушие к смерти и исполняясь сострадания к моим немощам, он стал умолять меня обратиться к покаянию и чувствовать страх смерти. “Вы слепы, ничего не видите, и потому не боитесь, но я открою вам глаза и покажу смертные муки”.

И я стала умирать. О, какой ужас! Мое тело стало мне чуждо и ничтожно, как бы не мое, вся моя жизнь перешла в лоб и глаза; мое зрение и ум увидели то, что есть действительно, а не то, что нам кажется в этой жизни. Эта жизнь – сон, только сон! Все блага и лишения этой жизни не существуют, когда наступает со смертью минута пробуждения. Нет ни вещей, ни друзей – одно необъятное пространство, и все это пространство наполнено существами страшными, непостигаемыми нашим ослеплением: они живут вокруг нас в разных образах, окружают и держат нас. У них тоже есть тело, но тонкое, как будто слизь какая, ужасное! Они лезли на меня, лепились вокруг меня, дергали меня за глаза, тянули мои мысли в разные стороны, не давали перевесть дыхания, чтобы не допустить меня призвать Бога на помощь. Я хотела молиться, хотела осенить себя крестным знамением, хотела слезами к Богу, произношением имени Иисуса Христа избавиться от этой муки, отдалить от себя страшные существа, но у меня не было ни слов, ни сил. А эти ужасные кричали на меня, что теперь уже поздно, нет молитвы после смерти!

Все тело мое деревенело, голова неподвижна, только глаза все видели и в мозгу дух все ощущал. С помощью какой-то сверхъестественной силы я немного подняла руку, до лба не донесла, но на воздухе я сделала знамение креста, тогда страшные корчились. Я усиливалась не устами и языком, которые не принадлежали мне, а духом представить имя Господа Иисуса Христа, тогда страшные прожигались, как раскаленным железом, и кричали на меня: “Не смей произносить этого имени, теперь поздно”. Мука неописанная!

Лишь бы на одну минуту перевесть дыхание! Но зрение, ум и дыхание выносили невыразимую муку от того, что эти ужасные страшилища лепились вокруг них и тащили в разные стороны, чтобы не дать мне возможности произнести имя Спасителя. О, что это за страдание! Опять голос Владыки Игнатия: “Молитесь непрестанно, все истина, что написано в моих книгах. Бросьте земные попечения, только о душе, о душе заботьтесь”. И с этими словами он стал уходить от меня по воздуху как-то кругообразно, все выше и выше над землею. Вид его изменялся и переходил в свет. К нему присоединился целый сонм таких же светлых существ, и все как будто ступенями необъятной, невыразимой словом лестницы.

Как Владыка по мере восхождения становился неземным, так и все присоединившиеся к нему в разных видах принимали невыразимо прекрасный, солнцеобразный свет. Смотря на них и возносясь духом за этою бесконечною полосою света, я не обращала уже внимания на страшилища, которые в это время бесновались вокруг меня, чтоб привлечь мое внимание к ним новыми муками. Светлые сонмы тоже имели тела, похожие на дивные лучезарные лучи, пред которыми наше солнце – ничто.

Эти сонмы были различных видов и света, и чем выше ступени, тем светлее. Преосвященный Игнатий поднимался все выше и выше. Но вот окружает его сонм лучезарных святителей, он сам потерял свой земной вид и сделался таким же лучезарным. Выше этой ступени мое зрение не достигало. С этой высоты Владыка Игнатий еще бросил на меня взгляд, полный сострадания. Вдруг, не помня себя, я вырвалась из власти державших меня и закричала: “Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего, Преосвященного Игнатия, и святыми его молитвами спаси и помилуй меня, грешную!” Мгновенно все ужасы исчезли, настала тишина и мир. Я проснулась в жестоком потрясении.

Никогда ничего я не боялась и охотно оставалась одна-одинехонька в доме, но после этого сна несколько дней я чувствовала такой ужас, что не в силах была оставаться одна. Много дней я ощущала необыкновенное чувство на середине лба: не боль, а какое-то особенное напряжение, как будто вся жизнь собралась в это место. Во время этого сна я узнала, что, когда мой ум сосредоточивается на мысли о Боге, на имени Господа нашего Иисуса Христа, ужасные существа мигом удаляются, но лишь только мысль развлекается, в тот же миг они окружали меня, чтобы мешать моей мысли обратиться к Богу и молитве Иисусовой».

Люди века сего, напротив, все, что связано со смертью, стараются удалить из своего сознания, избегая всякого напоминания о нечаянной кончине своей. Они, подобно пьяницам, упиваются жалкими и немногочисленными радостями мира несовершенного и скоропреходящего. Однако момент отрезвления неизбежен, и перед реальностью того, что каждому из нас откроется по ту сторону физической смерти, все земное покажется поистине сном, химерою. Да не будет же не услышан зов Матери-Церкви, взывающей к нам в эти покаянные постные дни: «Душе моя, душе моя, восстани, что спиши? Конец приближается, и имаши смутитися; воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог, везде сый, и вся исполняяй» (кондак 6-го гласа Великого покаянного канона святого Андрея Критского).

«Смерть дщерью тьмы не назову я…»

Жизнь человека всегда трагична. Предел земного бытия – смерть – обесценивает все виды житейских обладаний и душевных благ; мысль о смерти леденит души даже самых отчаянных жизнелюбов:

 
А что такое смерть?
Такое ль это зло,
Как всем нам кажется?
Быть может, умирая,
В последний, горький час
Дошедшему до края
Как в первый час пути,
Совсем не тяжело?
Но ты пойми: не быть!
Утратить свет, тепло,
Когда порвется нить,
И бледность гробовая
По членам побежит,
Все чувства обрывая,
Когда желание уйдет,
Как все ушло,
Там не попросишь есть…
Ну да, и что ж такого?
Лишь тело просит есть,
Еда его основа,
Она ему нужна
Для поддержания сил,
А дух не ест, не пьет…
Но смех, любовь и ласки,
Венеры сладкий зов!..
Оставь слова и краски,
Зачем любовь тому,
Кто умер и остыл…
 

(П. Ронсар)

В XIII–XIV веках по Европе прокатилось несколько страшных эпидемий чумы. Опустошения, вызванные ими, были столь катастрофичны, что это наложило неизгладимый отпечаток на все миросозерцание Средневековья. Восприятие смерти сделалось мрачно-фаталистическим; живописцы изображали смерть в виде скелета с косой, безразлично косящей старого и молодого, богатого и бедного. Среди горожан в то время были популярны картины, подобные «Пляске смерти» П. Брейгеля-млад-шего: ярко освещенный стол со множеством яств и питий, веселящиеся, хмельные, пляшущие и поющие люди – ив серой полутьме вокруг стола гробовые крышки, за которыми безликие и страшные черные фигуры. Вот одна из крышек отодвинута, и они хватают веселого гуляку. Чаша еще в его руке, судорожно пытается удержаться он за своих товарищей, но час его пробил. За столом же продолжают пировать…

Православное восприятие смерти всегда было иным. В ранне-средневековом апокрифе южно-славянского или греческого происхождения «Смерть Авраама» смерть, хоть и изображается в виде многоголового жуткого чудовища со множеством ножей и серпов, однако праведному Аврааму по повелению Божию является в пленительно-прекрасном облике. В описании мытарств блаженной Феодоры, помещенном в житии преподобного Василия Нового, о смерти повествуется следующим образом: «И вот пришла смерть, рыкая как лев; вид ее был очень страшен, она имела некоторое подобие человека, но тела совсем не имела и была составлена из одних только обнаженных костей человеческих. С собою она несла различные орудия мучений: мечи, стрелы, копья, косы, серпы, железные рога, пилы, секиры, тесла и иные орудия неизвестные. Увидев все это, смиренная душа моя затрепетала от страха; святые же ангелы сказали смерти:

– Что медлишь? Разреши душу сию от уз плотских, – скоро и тихо разреши, ибо она не имеет много греховных тяжестей.

Тотчас же смерть приступила ко мне, взяв секиру, отсекла сперва ноги мои, потом руки, затем при посредстве другого орудия все остальные части моего тела разрушила и члены от суставов отделила. И не имела я ни рук, ни ног, и все тело мое омертвело. Смерть же взяла и отсекла голову мою, – так что я не могла повернуть головою, и она была мне чужою. После всего смерть сделала раствор в чаше и, преподнеся его к моим устам, напоила меня. И столь горек был раствор тот, что душа моя, не имея сил терпеть горечи, содрогнулась и вышла из тела, как бы насильно оторванная от него. Святые ангелы тотчас же приняли ее на руки свои. Взглянув назад, я увидела тело мое, лежащее бездушным, бесчувственным и недвижимым. Совлекше его, как совлекают одежду, я смотрела на него с безмерным удивлением».

Это описание говорит образно о вещах таинственных и непостижимых, прилагая земные понятия к явлениям нематериального свойства. Заметим, что смерть является словно бы орудием и лишена самодовлеющей грозной силы.

Православное восприятие смерти чуждо отчаянности неверия и драматичной беспросветности; смерть мыслится как момент перехода в иные порядки бытия, несомненно лучшие.

 
Смерть дщерью тьмы не назову я,
И раболепною мечтой
Гробовый остов ей даруя,
Не ополчу ее косой…
 

(Е. А. Баратынский)

Святой Симеон Богоприимец приветствовал свою смерть словами: Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром (Лк. 2, 29); апостол Павел небоязненно относился к смерти, даже предпочитал ее жизни: Итак, мы всегда благодушествуем; и как знаем, что водворяясь в теле, мы устранены от Господа, – ибо мы ходим верою, а не видением, – то мы благодушествуем и желаем лучше выйти из тела и водвориться у Господа (2 Кор. 5, 6–8).

Православное мировоззрение вообще проникнуто радостным, пасхальным духом: «Христос воскресе – и ни един во гробе» (слово Иоанна Златоустого на Пасху). Упованием на Господа препобеждается страх смерти; она становится успением, временем достижения вожделенного покоя души, обретения ею устойчивости. По отношению к тварному миру душа погружается в забытье, сон, по отношению к миру горнему – как бы пробуждается.

Смерть естественна нашей природе, а значит, должна быть принимаема с покорностью; для христианина она есть время свершения его чаяний: Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир. Так и вы теперь имеете печаль; но Я увижу вас опять и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас… (Ин. 16, 21–22).

Среди множества своих суетных попечений человек обыкновенно не думает о смерти, и лишь когда она вплотную подступает к нему в неизлечимом недуге, он пристально всматривается в нее – и прозревает за нею Вечность.

Подтверждением тому служит работа американской исследовательницы, доктора Е. Кюблер-Росс. Исследуя состояние пациентов, узнавших о своем смертельном недуге, доктор Е. Кюблер-Росс и ее коллеги пришли к созданию концепции «смерти как стадии роста». Схематично эта концепция представлена пятью стадиями, через которые проходит умирающий (как правило, неверующий человек).

Первая стадия – «стадия отрицания» («нет, не я», «это не рак»);

вторая стадия – «протест» («почему я?»);

третья стадия – «просьба об отсрочке» («еще не сейчас», «еще немного»);

четвертая стадия – «депрессия» («да, это я умираю»),

и последняя стадия – «принятие» («пусть будет»).

Обращает на себя внимание стадия «принятия». По мнению специалистов, эмоционально-психологическое состояние больного на этой стадии принципиально меняется. К характеристикам этой стадии можно отнести такие высказывания некогда благополучных людей, как: «За последние три месяца я жила дольше и лучше, чем за всю жизнь».

Хирург Роберт Мак, больной неоперабельным раком легкого, описывая свои переживания – испуг, растерянность, отчаяние, в конце концов утверждает: «Я счастливее, чем когда-либо был раньше. Эти дни теперь на самом деле самые хорошие дни моей жизни». Один протестантский священник, описывая свою смертельную болезнь, называет ее «счастливейшим временем моей жизни». В итоге доктор Елизавета Кюблер-Росс пишет, что «хотела бы, чтобы причиною ее смерти был рак; она не хочет лишиться периода роста личности, который приносит с собой терминальная болезнь», ибо только «перед лицом смерти» человеку раскрывается новое знание – подлинный смысл жизни и смерти.

И хотя трепет перед исходом из жизни исполняет каждую душу – Сам Господь Иисус Христос по человеческому естеству Своему испытывал его в Гефсиманском саду, – но для православного христианина это трепет человека, остро осознающего свое недостоинство пред вратами Царствия Божия…