Kitobni o'qish: «Экивоки», sahifa 2
***
Мужик на трамвайной остановке стал всех поздравлять с Днём св. Валентина. «Любите, граждане, друг друга, и будьте любимы. С праздником», – сказал он. Народ молча томился в ожидании тройки. Мне стало неловко. «И вас с праздником», – пискнула я. «Да уж отлюбил я своё», – горько и торжественно произнёс мужик и зачем-то развёл руками, как рыбак, показывающий размер рыбы своей мечты. «Да вы ещё ого-го!» – подбодрила я его. Он ушёл, насвистывая «Сердце красавиц» и, похоже, улыбаясь. Тут и трамвай пришёл и вобрал в свои стылые, хлюпающие недра всех – и отлюбивших, и ещё не начинавших, и уже влюблённых. И меня тоже.
***
Забыла сотовый телефон дома. Придя на работу, решила в этом убедиться и набрала свой номер с рабочего телефона. Задумчиво послушала длинные гудки. Углубилась в работу. Через час вспомнила, что куда-то не дозвонилась. Нажала кнопку повтора вызова. Слушала длинные гудки, уже подспудно раздражаясь. Через час вспомнила, что куда-то не дозвонилась, опять нажала кнопку. Через восемь гудков я возопила на всю редакцию: «Когда же они возьмут трубку?! Рабочий день в разгаре!» Сижу и пышу гневом. Потом думаю: стоп, а куда же я звонила?
***
На Байкале особенный холод. Не мертвящий, склизкий городской мороз, от которого лязганье трамваев становится скрежетом; влажные рельсы гасят искры на поворотах. Не крепкий, сытный и сухой мороз таёжной деревни, пахнущий дымом; опасный – он держит человека на поводке жилища.
На Байкале холод живой. Животворный. Он там всегда, даже в июльский зной, тогда поднимается со дна вместе с толщей воды и дышит. Но зимой от холода не скрыться, особенно когда встаёт лёд. Прозрачный или мутный, чёрный, синий, лазоревый, белый, с сотнями оттенков, с десятками названий и с единым вкусом обжигающей свежести. На Байкале зимой холод вездесущ – в дыхании воздуха, в прикосновении льда; от сверкающих видов стынут глаза, в них словно образуется льдинка, преломляющая пространство. Ветер обнимает за плечи гибкими пальцами, которые чувствуются даже через самую тёплую куртку. Мороз обжигает будто кипятком – в какой-то момент разница в ощущениях исчезает.
От байкальского холода не избавиться, нырнув в кафе, на турбазу или в маршрутку, потому что он живёт и там – сквозняком, ознобом, в любую щель сунет длинный, извилистый язык и лизнёт. После льда Байкала меня всегда долго трясёт, даже в самом теплом помещении – организм не сразу отдаёт особенный холод, который, кажется, творит какое-то важное дело, меняя тонкие настройки. Именно за этим я хожу на лёд – жить и меняться.
***
Около моего дома идёт большая стройка. Сносят двухэтажные деревяшки. Две стоят уже пустые, готовые под снос. И у меня острое желание пойти в ночи и разбить пару оставшихся окон. Мне 41 год, жизнь проходит, а я никогда не била окна камнями. Нынче наведаюсь, утолю желание.
***
Не знаю, почему я вдруг вспомнила. Как-то по студенчеству мы с подругой ехали из гостей на такси, пьяненькие, хорошенькие, молоденькие. Таксист говорит: вы спойте, а я вас бесплатно довезу. Мы с Наташей спели «Орландину». На словах «сам сатана!», исполненных особенно истошно, он нас высадил на полдороге и поспешно уехал.
***
Наблюдала таинство отправления факса в эру мессенджеров. Ей-богу, масонские обряды отдыхают.
***
На байкальском пароме женщина-матрос, обветренная, как скалы, и такая же надёжная, выговаривает знакомой, с утра тёпленькой и весёлой по такому случаю.
– Президент пить разрешил. Но! – женщина-матрос делает драматическую паузу. – Не больше одного стакана в день.
Что я пропустила в отпуске? Новый декрет вышел?
***
Надпись на стене в центре города, на улице Ленина. Ругательная. Про одного известного человека. Пишут, что он сатана, ещё кто-то, ещё кто-то и (внимание!) иллюминат. Так сразу стало тепло на душе: в благословенном Иркутске есть люди, которые тоже знают это слово. Интеллигентный город. Почти Европа. Прав был Чехов.
***
О многом жалею в своей жизни. О сбывшемся и несбывшимся. Горько жалею и светло, постоянно и мимоходом. Вот сегодня, говоря практикантке: «Молодец! беги за пивом (на самом деле нет)», вдруг вспомнила, как я сама после 1 курса упустила возможность пройти практику в газете «Ударная вахта».
Как мы попали туда с подружкой Наташкой, я уже и не помню. Помню только маленькую прокуренную комнату редакции газеты в здании Восточно-Сибирского речного пароходства, в которую мы робко вошли. Это был один из последних осколков советской печати. За заваленным бумагами и бычками (не рыбой) столом с огромной печатной машинкой сидела разбитная пожилая (как нам показалось, сейчас я думаю – поди, моя ровесница) женщина с сигаретой в зубах. Нашему появлению она обрадовалась и широкими мазками нарисовала полотно нашей будущей практики.
– Отправлю вас в командировки, на Байкал, с такими вот капитанами познакомитесь! – восклицала она.
И сигарета в зубах качалась, как лодка на волнах. И дым стлался по комнате, как утренний августовский туман на Байкале. И сквозь него проступали суровые, обветренные, как скалы (с) лики капитанов. Впрочем, добрых внутри, особенно к таким хорошеньким и юным студенткам, как мы. В ушах у нас уже звучал прибой, в глазах билось живое серебро омуля…
Почему я не вернулась в редакцию, не знаю. Наверное, очень хотела поехать домой. Там я прошла практику в районной газете «Ленинский путь», получила первую взятку в виду огурцов – от фермера. И почти забыла про «Ударную вахту».
А сейчас вот думаю: а ведь это был шанс познакомиться с Байкалом на три года раньше, что могло перевернуть мою жизнь и пустить в другое русло. А, может, была бы сейчас женой капитана. Обветренного, да.
***
Человечество делится не на тонких и толстых, не на собачников и кошатников, не на бедных и богатых, не на дураков и умных, а на тех, кто ест лук и кто этот мерзкий овощ в рот не берет и на дух не переносит. Ну, все догадались, кто я? На новогоднем празднике в нашей объединённой редакции мы обнаружили 9 человек, которые не едят лук (когда разрезали рыбный пирог). Это весьма значительная часть коллектива. Думаю, примерно такое же соотношение едящих и ненавидящих в целом в обществе. Тогда какого же лука его пихают почти во всё, что предлагает общепит любого уровня? Почему никто не открыл харчевню «Лука здесь нет»? На нас же можно озолотиться! Единственные понимающие кулинары работают на трассах, там все пирожки с капустой и картофелем – без лука.
***
Общалась как-то с дяденькой на сайте знакомства. Он декларировал возраст 40+. Но я же не зря на филфаке училась. Пишу ему: «Семантика и лексика ваших писем указывает на то, что вам глубоко за 50». Он письменно выпучил глаза: «Откуда знаете?!» Ответила скромно: «Я тружусь в контрразведке». Он моментально меня забанил и, похоже, эмигрировал в Латинскую Америку, не забыв сменить имя и пол.
***
Самые фендибоберные старушки, которые ездят в Иркутске на трамваях, садятся на остановках «Площадь декабристов» и «Красногвардейская». Чинные такие, в шляпах, помаде и в чем-то разлетающемся-многослойном. Говорят между собой благородными голосами о чём-то изысканном, мол, посетили ли вы, Анна Иннокентьевна (у пожилых коренных иркутян, как правило, такое отчество), балет на днях? Или так: дивный новый сорт настурций «Пожар в Иркутске 1879 года» порекомендовала мне бесценная Ирина Иосифовна, а я ей дала пионов сорта «Кармен покидает Севилью». Откуда же берутся в этом районе такие старушки? Насколько я знаю, здесь в своё время массово выдавали квартиры прокурорско-судейским работникам и вузовским преподавателям. Осколки подлинной интеллигенции.
***
Октябрь – лакуна между прохладой и холодом. Манекены у магазинов уже в тёплых куртках, но всё ещё босиком.
***
В Иркутске байкальский нефрит оборачивается булыжником, байкальский загар бледнеет прямо на глазах, байкальская вода в крови меняется на хлорированную. Не остаётся даже фотографий, потому что я против жалких попыток передать на фото свет, цвет, запах, ощущения степного ветра в лицо и гладкости воды у колен. Но каждая поездка меняет что-то внутри, там, где вечное лето и вечный Байкал, и сама я немного вечная.
***
Памятка всем. Когда разговариваешь с журналистами, надо сделать нейтральное лицо и говорить тихим, спокойным голосом что-то общеизвестное, типа «Мама мыла раму», «Дважды два – четыре» и проч. Всё, что вы скажете помимо этого, будет использовано зверским образом.
***
Яблочный спас, Преображение Господне. В этот день лето становится таким зрелым, что только тронь, и брызнет сладкий-сладкий сок с едва уловимой ноткой начинающегося брожения. После этого дня лето уже откровенно киснет, преет, бродит, как забытый на подоконнике или в диване положенный туда для созревания плод. Люблю этот праздник. Много лет назад я ехала туманным утром в почти пустом автобусе и на заднем сиденье нашла грушу. Огромную, с два моих кулака, спелую, с натянутой кожицей, которая, казалось, вот-вот лопнет из-за напирающих изнутри душистого сока и влажной мякоти. Я села рядом с грушей и ехала долго, вдыхая аромат, а потом положила в сумку. Носила ведь день, наслаждаясь запахом и осознанием того, что у меня есть такая груша. А вечером дома съела так, как будто она – само лето, нет, только август, жаркий и спелый. С тех пор на Яблочный спас мне всегда дарят подарки, преимущественно сельскохозяйственные.
Год назад у меня был очередной адский рабочий день. С 8 утра до 6 вечера я не выходила из редакции, голову от компьютера не отрывала. Потом до 7 вечера брала интервью. Возвращалась домой на трамвае со звенящей и пустой головой. «Эх, – тоскливо думала я стихами Пастернака. – Как обещало, не обманывая, прокралось солнце утром рано косою полосой шафрановой от занавеси до дивана». На остановке толпа вышла из трамвая, и я увидела на полу прямо перед собой картофелину. Большую, нарядную – одетую в тоненькую, местами треснувшую молодую кожуру, жёлтую. Яблочный спас! Сибирь! Какие яблоки? Картошка! Я засмеялась так, что весь трамвай обернулся на меня. Потом, конечно, подняла подарок, погладила бережно. Как обещало! Не обманывая!
***
Я шла мимо шкафа, как вдруг услышала оттуда тихий и настойчивый зов. Чьи-то мятые голоса звали: «Мы здесь, открой, мы здесь!» Я воззрилась на шкаф, пытаясь вспомнить, что это вообще за предмет мебели и зачем он тут стоит, да ещё и звуки издаёт. Есть дверь, значит, она куда-то ведёт. Любопытно – куда. Я дёрнула дверь. И на меня тут же навалились, на голову сразу упало, закрыло лицо. Я вслепую отбивалась от чего-то мягкого и неумолимого, потом вцепилась зубами, раздался треск и обиженный голос: «И зачем сразу кусаться-то? Боже, какая дикость!» Я скинула с лица и отпрянула. Смутно знакомые вещи, попадав, устилали пол вокруг меня.
– Вы кто?
– Твоя офисная одежда! Ты что, не узнала нас? Она нас не узнала…
Моя одежда? Я подняла с пола какую-то чёрную матерчатую трубу.
– Ты что?
– Юбка.
– Юб-ка? Два слога, две гласные и две согласные. Что с тобой делать-то?
– Надевать и носить. Да не так, ноги пихай!
– Куда же пихать? Штанин нет. Прямо в эту дыру две ноги сразу? Вы серьёзно?
Ха-ха-ха. Какая нелепость.
Юбка, соскользнув, снова заползла в шкаф, напоследок показав язык ярлыка.
А я подняла совсем что-то невообразимое – длинный мешок с несколькими прорезями. Как это можно вообще надеть, я не представляла.
– Куда через ноги? Застрянешь же! Платье через голову надевают. Ой, больно!
Я уже застряла в мешке, кое-как его выдернула из него ноги и снова подивилась, какие бывают бесполезные вещи.
– Ты куртка?
– Я пиджак.
– Приятно познакомиться.
– Да мы уже знакомы. Мы были так близки. Ты надевала иногда меня на голое тело, и моя шёлковая подкладка гладила тебя…
– Э, э, постой, давай-ка без неуместной эротики. И прости, ты мне вообще-то не нравишься. Можно, мы останемся просто приятелями? На расстоянии… Да не плачь ты, все отношения рано или поздно заканчиваются.
Вещи начали роптать. Блузки и пиджаки поднимали рукава, обвивали ими мои ноги и ползли вверх, юбки прыгали, как собачонки, хватали за пальцы, платья вероломно напали со спины и стали взбираться на голову, чтобы надеться. Я дралась как львица, скидывая одежду и пинками загоняя её обратно в шкаф. Когда последний прищемлённый рукав, шипя, втянулся внутрь, я вздохнула и поклялась никогда больше не. Начинался девятый месяц удалёнки.
***
Доченька-пятиклассница начала писать мемуары про начальную школу. В первых строках она сообщает: «Я помню то беззаботное время…» Галину начальную школу я помню как ад.
***
Подслушано в маршрутке.
– Ты сказал ему, что он одет, как раскрашенный попугай?
– Нет, я по-другому выразил своё мнение. Я сардонически улыбнулся.
Я аж голову свернула, чтобы поглядеть на говоривших. Два обычных паренька. Вышли на остановке и пошли в авиационный техникум. Сардонически! Боги мои.
***
Последний звонок в школе я помню не очень. На единственном фото я стою улыбающаяся, машущая рукой и что-то декламирующая. Причём в белых кроссовках и колготках в сеточку, розовой блузке и строгой синей юбке. Моды тогда вообще не существовало, были только суровые экономические реалии – 1991 год. Помню только, что все время глотала слезы и отмершие клетки эпителия слизистой оболочки, которые в народе бодро именуются соплями. Я всегда была жутко сентиментальной. Но раньше этого стеснялась, а теперь – нет.
Чуть лучше я помню выпускной в школе. Начну с того, что я написала песню. Гениальную, конечно. И очень сентиментальную. Даже не буду сейчас писать слова, а то разнюнюсь. Учитель музыки подобрал мелодию и лихо играл на баяне. А мы пели хором: «Я не хочу, чтоб в памяти погас последний этот год печально-радостны-ы-ы-ы-ы-ы-й…». Ну вот, закапало.
Впрочем, начать надо с другого. С экономических реалий. А они были таковы, что надеть на выпускной было абсолютно нечего, я даже приглядывалась к папиным сетям для ловли рыбы, но постеснялась. Нам выдали талоны на обувь, и несколько последующих лет наши мамы щеголяли в одинаковых белых босоножках на платформах, столь же удобных, сколько убогих. Девочки категорически отказались это надеть на выпускной. В итоге у меня были замшевые серые босоножки без каблуков, абсолютно не праздничные, но новые, что делало их в моих глазах черевичками с ноги императрицы. С двух ног то есть.
Папа достал отрез шёлковой материи с набивным рисунком из Китая. Не надо только – фу! Тогда границу только-только приоткрыли, и к нам в Забайкалье потёк ручеёк очень качественных, фабричных китайских товаров. Ткань была роскошной, нежной, переливающейся, натуральной, чудеснейших оттенков. А условная Эвелина Сидоровна из местного ателье, по-моему, сразу родилась с руками из попы. И без глаз. И без мозга. Последнее обстоятельство способствовало тому, что я получила на выходе жуткое платье фасона от «тёти Моти» с жабо на груди. Я рыдала. До сих пор иногда рыдаю, когда хочется поплакать, а других поводов нет. Надела я потом это платье один раз и больше не стала, ибо кто же уродует себя по собственному желанию?! Далее. Причёску, разумеется, мы все делали по домам. Мама накрутила на мои волосинки («волос – на три драки», – говорила моя добрая тётя Лида) термобигуди, которые мы всегда кипятили в какой-то железной лоханке, из коей кот любил лакать. Потом это все было расчесано, получился гибрид барана с одуванчиком. Как говорится, если живенько, то хорошо. Макияж не сохранился в памяти. Наверное, что-то было в виде чёрной обводки.
Культурно-спортивный центр, где в нашем небольшом степном городке протекала основная культурная и спортивная жизнь, располагался прямо перед моим домом, метров в 50, а школа – за домом, метров в 49. Помню, мы шли от школы, неся скудные забайкальские цветочки в трепещущих ручонках. Торжественное и нудное вручение аттестатов, грамот и слова директрисы можно пропустить. Ни в какие анналы событие не вошло. От этого действа у меня осталась черно-белая фотография, на которой я предстаю в момент вручения аттестата немного со спины, однако отлично видны жабо платья и кудельки от термобигудей. Потом из кинозала мы прошли в зал, где обычно бывали дискотеки под «Ласковый май». Там расставили столы с угощением, но без спиртного.
Для маловозрастных напоминаю – в СССР стоял сухой закон, впрочем, изрядно подмоченный самогощиками, у нас в подъезде на пятом этаже многодетная семья кормилась тем, что варила самогон, их квартира в широких народных массах подпольно именовалась пышно – кафе «Луна». А перед торжеством мои родители вручили мне чекушку настоящей водки с призывом приходить во время выпускного к нам домой с подругами и культурно выпивать. Благо – 50 м можно не то что добежать, а доползти. Я, скромный забайкальский подснежник, почти ромашка, была безмерно удивлена, но обещала зайти и освежится.
Мне жаль, что я не помню саму вечеринку, вот почему-то запало, как в однотысячедевятьсотлохматом году я нашла три рубля, а вот этот вечер – нет. По-моему, опять пели сочинённую мною песню про «нам скоро расставаться, одноклассники-и-и-и», хлюпая и всхлипывая коллективной носоглоткой. Что-то ели. Наверняка. Если рассуждать логически, должны же были нас чем-то покормить, детей своих! Первый глоток водки в моей жизни мне не понравился. И как эту гадость пью, удивлялись мы с девчонками, зайдя ко мне домой в третий раз и допивая последние капли из чекушки. А потом, что называется, и все завертелось…
У Светки Ш. родители готовились к юбилею. С размахом – бражка мирно покоилась в огромном бидоне. «Вкуснющая, на лимонных карамельках», – сказала Светка, открывая крышку и принюхиваясь. Я сидела на кухне, закинув ногу на ногу и любуясь новенькими капроновыми колготками, купленными чуть ли не за год и бережёнными специально для выпускного. Для тех, кто не рождён в СССР, поясняю – целые колготки в те времена стоили примерно 2\3 барана (по нашим меркам). Следующий миг в памяти – я лежу на диване и снова гляжу на свои ноги, вернее, на дырки, обезобразившие мои колготки. Мою речь подруги записали на бумажку и потом читали вслух: «Проклятый Горбачёв! Почему он не может обеспечить всех желающих женщин Советского Союза колготками? Почему проклятые империалистки имеют по две или даже три пары целых колготок, а мы, жительницы самой прогрессивной, лучшей страны мира, ходим в лохмотьях, как суки распоследние». Не думайте, что это лимонные карамельки во мне взыграли, я такая была в натуре.
Утро подкралось незаметно. Тьма старой жизни таяла на горизонте, когда мы со Светкой и Наташкой Ф. (куда делись остальные – так осталось и не выясненным) вспомнили, что собирались встречать рассвет. Сбор был назначен около резного деревянного рынка часов в шесть. Когда мы пришли туда, уже никого не оказалось. Уехали. Только на мясном прилавке лежали две понурые фигуры. При ближайшем рассмотрении оказались одноклассниками – Валькой и Славкой. Они мирно спали, подтянув ноги в отцовых выходных штанах к подбородку. Будучи разбуженными, покорно поплелись за нами на сопку. Почему туда, очередная тайна, ведь все остальные уехали на реку Онон встречать рассвет, как и положено добропорядочным выпускникам. Мы пёрлись на покрытую прошлогодней колючей степной травой сопку, периодически падая и обдирая ноги, руки и щеки. Потом сидели и смотрели вдаль.
Он был прекрасен, мой первый взрослый рассвет. Впереди стояла студенческая юность. И я встречала её во всеоружии: ободранная, впервые пьяная, счастливая и свободная.
***
«Ты моя юница, моя отроковица», – говорю я девочке. А она в ответ: «Нет, я гаврица». Вот так мы с ней расширяем словесный запас.
***
Пошла я вчера за водой на колонку. Редакция у нас – в исторической части Иркутска. Сами сидим в старинном доме с видами на старинный туалет и старинные сараи. Буквально всё дышит и пахнет историей. А через дорогу – колонка. Там вода очень вкусная. А пить жутко захотелось холодненького, не за пивом же бежать! Взяла я кружку, накинула на голову алый платок с розами, надела шубейку а-ля рюс, подхватила подол длинного платья и пошла. Налила воды с льдинками, пью, метелью любуюсь, очами повожу. Вдруг вижу – стоят поодаль две поднебесные женщины, закутанные, как французы 1812 года, и фотографируют меня. Или видео снимают. Так что теперь я готовлюсь стать популярной у пары-тройки миллиардов китайцев.
***
Дёрнул меня черт на рынке пройти мимо рядов сала. Зрелище умопомрачительное, запах с ног сбивает, продавщицы орут: «Девушка, хозяюшка, сударыня, эй». Мочи моей нет. Подхожу и говорю строго, глотая слюну: «Вы знаете, что вы торгуете наркотиками?» Женщина сразу всполошилась, забормотала, мол, какие наркотики, хрюшу растила с пелёнок, молочком кормила, хлебом потчевала, никакого допинга не давала, он же не на Олимпиаду собирался. Эта передышка дала мне собрать волю в кулак и покинуть ряд соблазнов. Сало – мой личный сорт героина.
***
Приходили два мужа на час. Справились за полчаса. Содрали с меня тысячу рублей. Напоследок сообщили, что у них есть квалифицированные сантехники и стриптизёры. Знают черти потные, что нужно взыскательной женской душе.
***
Решила так – как только порвутся последние колготки, так сразу наступит лето, невзирая на снег и метель.
***
Про свободу 25 рублей мне рассказала дочь. Оказывается, если имеется такая сумма, то человек может уехать на другой конец города и купить жевательную резинку. Это и есть свобода. «Но можно же уехать и без денег, зайцем, – сказала я. – Для свободы иногда не нужны никакие деньги». Дочь хмыкнула.
И на следующий день судьба испытала меня. Поехала я за последним своим паспортом. Когда вошла в трамвай, поняла, что кошелёк остался лежать на рабочем столе. Я лихорадочно нашарила по сумке 10 рублей мелочью, на билет не хватало 5. И можно было признаться кондуктору, сунуть ему имеющуюся сумму и ждать от него решения судьбы, сгорая от стыда. Но я предпочла благородный путь зайца. Втиснувшись поглубже в толпу, накинула капюшон и уставилась в окно. Кондуктор прошёл мимо чёрной меховой глыбы несколько раз, даже не заметив. Я умею быть невидимкой, если надо.
На обратном пути я решила ехать на троллейбусе, на трамвае в объезд было слишком долго. Задача усугублялась тем, что кондукторов в троллейбусах нет, все выходят через первую дверь, платя водителю. У меня было несколько вариантов: сунуть 10 рублей мелочью и быстро выйти, пока он не посчитал (может и не посчитать, а так бросить в общую кучу); дождаться, пока водитель откроет большие двери, чтобы запустить новых пассажиров, и выскользнуть (но позорно всем показать заячью натуру); признаться водителю и отдать то, что есть (тоже позорно, особенно если деньги не возьмёт).
Когда муки выбора стали невыносимы, я вспомнила, что иногда пассажиры роняют деньги. Я заглянула под сиденье и увидела там две монетки – в 5 и 10 рублей. Подняла последнюю и оттёрла бумажным платочком, пока та не засияла. Вышла из троллейбуса, и тут меня накрыло чувство свободы. У меня оставалось пять рублей на жевательную резинку.
***
Пришло поздравление из Забайкалья: желаю денег столько же, сколько китайцев. Там в китайцах исторически знают толк.
***
В вечернем трамвае в Иркутске едут странные люди. Передо мной сидит мужик, по возрасту ближе к старику, и бормочет. Его бормотанье идёт на одной интонационной волне, с небольшими паузами: «Совсем беспредел, отправляют к наркологу, а направление не дают, вот и плати… Ты куда поехал поперёк трамвая?.. Судьи все продажные, а вот прокуроры – не все… Да, Борис Дмитриевич… И я бы к ней даже не подошёл, но надо…» Сначала я думаю, что он говорит по телефону с неким Борисом Дмитриевичем, но потом он взмахивает пустыми руками, и я заглядываю по очереди в его уши, торчащие из-под шапки. Нет там наушников. Мужик разговаривает сам с собой. Или с воображаемым другом.
Наискосок сидит женщина в берете и читает толстую книгу «Дневник свекрови». Периодически она отрывается от неё и строго поглядывает на меня. Взгляды всё суровее. Через пару остановок я чувствую, что это я вышла замуж за её сына и стала неугодной невесткой. Женщина старше меня лет на 10-15, в принципе, в свекрови мне не годится. Значит (озаряет меня догадка), сын женился на женщине старше его (на мне), что скверно. Да ещё и с ребёнком её (меня то есть) взял, что уже ни в какие рамки не лезет! Вот почему она так зло на меня поглядывает.
Внезапно ударивший в окно трамвая снег возвращает меня в реальность. «Борис Дмитриевич», – шепчу я мужичку в затылок. «Здесь я», – отвечает он монотонно и продолжает монолог, даже не оборачиваясь. Обычный мужик, только, видимо, одинокий. Я улыбаюсь женщине с книгой, и вдруг вижу, что она не злая, а просто устала. В вечернем трамвае много странных людей. И я – одна из них.
***
Россия стремительно нищает. Четыре года сушила бельё на улице. Вчера впервые спёрли наволочку. Куда катимся?!
***
Неделю не могу забрать ковёр из автомойки. Каждый день вечером некогда сесть на трамвай и поехать на Волжскую, бегу за ребёнком в школу. А ведь он ждёт меня там, висит на заборе, пристально вглядываясь всеми своими узорами в людской поток, текущий от остановки. Он ёжится от неприветливых взглядов работников автомойки, которым не заплатили за чистку. Он с каждым днём всё сильнее ощущает себя заложником. Он покрывается новой пылью и выхлопными газами от автомобилей и уже почти не расстраивается из-за этого. И чем больше проходит времени, тем мне все неудобнее его забрать.
Когда-нибудь, грустным зимним вечером, пряча ноги в холодные тапочки и тоскуя о ковре, я услышу звонок в дверь. На пороге будет стоять он – грязный до последней ниточки, но возмужавший, познавший муки неволи и радость освобождения. «Я вернулся», – просто скажет он.
***
Из всей подготовки к Новому году мы с ребёнком только составили праздничное меню для кота. Решено, что он пьёт сливки.
***
Стоматологов, несомненно, надо отправлять в разведку. Потому что люди этой профессии наделены даром понимать любого человека, даже того, кто имеет физическую возможность высказаться только шевелением пальцев в сапогах. Сегодня в 07:40 мой стоматолог, засунув мне в рот половину дневного оборота пункта приёма металла, пожелал узнать биографию моих зубов.
О, она эпична и драматична не менее «Войны и мира» Льва Зубного. Впрочем, в моей истории всегда преобладала война… Вот зуб Андрей лежит на поле брани и смотрит в высокое синее небо Аустерлиц, то есть в высокое розовое нёбо. Вот Наполеон озирает жалкие остатки своей войска после зимовки в России, то есть после 40 лет моего проживания в Сибири. Вот столица моего рта дымится в развалинах… Но были мир и любовь. Вот Наташа Ростова мечется между двойкой и четвёркой, а потом достаётся Пьеру Беззубову и оказывается потеряна для светского общества, то есть для активного пережёвывания пищи.
