Kitobni o'qish: «Избранное: Поэмы, рассказы, стихи»

© Издательство им. Сабашниковых, 2025

© Е.А Дорофеева, сост., 2025

© О.А. Маркелова, вст. статья, 2025

Из заповедного предела

… Из заповедного предела

Глаголу вечному внемли…

С. Свириденко 1921 г.

Эти строки из письма Александру Блоку – своего рода ключ к жизни и творчеству Софьи Александровны Свиридовой (1882 – ок. 1928). Рассказывая о ее таланте, невозможно избежать таких эпитетов, как «уникальный», «загадочный» и «противоречивый», и они отнюдь не будут преувеличениями. Прекрасно образованная, владевшая пятнадцатью языками, в т. ч. древними, самобытный поэт и проницательный переводчик, она подарила нам первый полный русский перевод одного из «вечных» памятников древней словесности – «Старшую Эдду», песни о богах и героях скандинавского эпоса.

При этом судьба самой Свиридовой сложилась трагическим образом, а её имя надолго оказалось забыто. Она общалась (и переписывалась) со многими деятелями русского Серебряного века, чьи имена у всех на слуху. Однако её собственная биография изобилует «белыми пятнами», вплоть до того, что в дате рождения известен только год, а в дате смерти даже год не известен и датируется приблизительно, по тому, с какого времени о ней перестают поступать сведения. Её произведения были отмечены литературными премиями – но при этом (из её переписки и архивных документов) известно, что она сильно нуждалась и болела, была крайне психически ранима. (Есть соблазн объяснить её положение общими трудностями жизни послереволюционных лет, однако есть сведения, что бедствовать она начала ещё до революции, и объяснения причин тому в сохранившихся источниках не находится). Даже фотографий этой выдающейся писательницы почти не сохранилось. Важная часть её творческого наследия – вторая часть ее перевода «Старшей Эдды» – «Песни о героях» – долгое время считалась утраченной, а после обнаружения не сразу была опубликована¹.

Перевод «Эдды» – без сомнения, самое масштабное и важное в творческом наследии С. Свиридовой, но у неё были и оригинальные произведения: статьи, в т. ч. музыковедческие, касающиеся опер Р. Вагнера, переводы, рассказы, стихи. Они в основном не переиздавались с первых десятилетий ХХ века; возможно, не все они до сих пор обнаружены, т. к. порой публиковались в локальной периодике под псевдонимами. ²

В настоящее издание вошли другие малоизвестные на сегодняшний день произведений Свиридовой.

В числе самых ярких из них – бесспорно, «Песнь о Сигурде». На ней хотелось бы остановится подробно. Эта поэма впервые увидела свет в 1912 году, и была удостоена Пушкинской премии в 1915 году. Полный перевод «Эдды» была создан двумя годами ранее. Работа над переводом древнеисландского литературного памятника и создание собственного произведения явно дополняют друг друга; но сложно сказать, что в данном случае было «главным» трудом, а что – «подготовительным этапом» для него; скорее всего, работа над этими текстами происходила параллельно.

Древнескандинавская мифология и эпос были известны в России с XVIII века (по косвенным источникам, зарубежным переводам и пересказам), но писателей прежде всего привлекали в них сюжеты, коррелирующие с историей и культурой Руси³. Как писала О.А. Смирницкая: «…отношение русской культуры к Скандинавии было при этом всецело эгоцентрическим: Скандинавия интересовала нас не как таковая, а какою она представляется из России. Представлялась же она в двояком и постоянно колеблющемся освещении: с одной стороны, как область, издавна связанная с Россией, как страна, нам соседская и сопредельная, с другой же стороны – как область, находящаяся за пределами ясного видения, как иной, запредельный и непостижимый мир…»⁴.

Лишь к рубежу XIX–XX вв. скандинавский универсум начал восприниматься как самоценный. Несмотря на появление переводов из древнеисландской словесности, возрастание количества научных сведений, а также увеличившийся объём знания о современных скандинавских странах и их литературах, романтический миф о поэтическом древнем севере не исчез: героический север со льдами, доблестными воинами, валькириями и фьордами по-прежнему оставался востребованным, и по большей части Скандинавия и Исландия воспринимались через призму романтизированной древности. Поэты Серебряного века воздавали дань древнеисландской и древнескандинавской образности. Известен сонет К. Бальмонта об Исландии; стихи на похожую тематику есть и у Брюсова в большом количестве, и у Бунина, и у Гумилева, даже у раннего Горького – небольшой рассказ «Возвращение норманнов из Англии». Само увлечение северной тематикой присуще и символизму, и неоромантизму, и связано с жаждой обновления, жаждой противостояния низменному реализму…

При этом к сюжету о Сигурде как к самоценной теме для отдельной поэмы в русской литературе рубежа XIX–XX вв., кажется, кроме С. Свиридовой, никто не обращался. Впрочем, ничего похожего на эту поэму, как будто не было в отечественной литературе и в другие эпохи.

Сам сюжет о Сигурде Фафниробойце, Гьюкунгах и проклятом кладе Нифлунгов сохранился в словесности древнегерманских народов в нескольких версиях. Прежде всего здесь надо назвать героические песни «Старшей Эдды», которые явно образуют связный цикл, каждая из них представляет законченный фрагмент этого сюжета; порой одно и то же событие изложено в разных песнях в разных версиях; большинство песней имеет драматизированную форму (полностью или почти полностью сводится к динамичному диалогу между персонажами, что заставляет видеть в них подобие архаичного театрального действа). Важно, что в пергаментном кодексе, содержащем эти песни, есть лакуна: не хватает одной тетради, так что важная часть сюжета о том, как развивались взаимоотношения Сигурда с валькирией Сигрдривой (она же Бринхильд или Брингильда) утрачена. Отдельная версия этого сюжета изложена в древнеисландской «Саге о Вёлсунгах», датируемой XIII веком и относящейся к т. н. «сагам о древних временах» – т. е. текстам, с установкой на вымысел и «экзотичность» предмета изложения. Древневерхненемецкая «Песнь о Нибелунгах» представляет свою версию этого сюжета, где действие перенесено из седой древности в современное её создателю Высокое средневековье.

Отечественной аудитории рубежа XIX–XX вв. этот сюжет прежде всего должен был быть знаком в интерпретации Р. Вагнера.

С. Свиридова хорошо знала творчество Вагнера, помогала переводить либретто его опер на русский язык. В нашем издании помещён её просветительский очерк о тетралогии «Кольцо нибелунга», в котором историческая, культурологическая и музыковедческая информация соседствует с вдохновенным и точным пересказом музыки Вагнера на языке художественной словесности. Даже сугубо научные сведения там излагаются с очень большой экспрессивностью (которая отражается, не в последнюю очередь, в пунктуации и графике: обилии тире и курсивов).

В «Песни о Сигурде» Свиридова «дописывает» недостающие места в сюжете, как это сделал несколько десятилетий спустя Дж. Р.Р. Толкин в «Легенде о Сигурде и Гудрун». Она не скрывает, что в её тексте есть влияние Вагнера, о чём прямо пишет в предисловии к своей поэме.

Филолог-скандинавист О.А. Смирницкая, описывая подход Свиридовой к эддическим песням, охарактеризовала его следующими словами, также применимыми и к «Песни о Сигурде»:

«Знаменательно, что сам синкретизм вагнеровской оперы, в сущности, равнозначен для нее архаическому синкретизму эддических песней, а его германизацию скандинавских сказаний она объясняет тем, что «верно следуя духу народного творчества, всегда восходящему в своих верованиях к глубочайшей древности, Вагнер отнес время действия своей трилогии не к эпохе создания древних сказаний, а гораздо дальше в глубь веков, куда сам народ обыкновенно отодвигает повествование о богах и героях. <…> Свириденко же стремится «в глубь веков», к истокам мифа и героического сказания по праву романтически настроенного поэта и ученицы Вагнера», которого считала «истинным продолжателем традиции».⁵

В «Песни…» есть фрагменты, очень близкие к тексту собственно эддических песней: когда Брингильд рассказывает своему возлюбленному о различных рунах, что соответствует фрагменту с тем же содержанием в «Речах Сигрдривы»; когда она даёт ему напутствия в дорогу, в её советах слышны отголоски «Речей Высокого»; плач Гудрун на похоронах Сигурда является явной отсылкой к «Песни о Гудрун»…

Однако «Песнь о Сигурде» не сводится к переложению опер о Кольце или «Старшей Эдды»; её автор даёт сюжету собственную оригинальную интерпретацию. Главные движущие силы в истории Сигурда и Брингильды – любовь и искупление: союз – и гибель – героев помогают богам преодолеть проклятие золота, тяготеющее над миром. (В древнескандинавских версиях главная движущая сила сюжета – месть за родичей; впрочем, с течением эпох представления о том, кто кому и за кого должен мстить, изменялись, порой значительно). При этом смерть оказывается не абсолютно безусловной, а после неё можно возродиться – и Брингильда и Сигурд соединяются в посмертии:

Исполнилось много, исполнится все.

Богов искупилась вина:

И Сигурда смерть и за Сигурда месть —

Последний проклятия след.

Две жизни великих погибли за нас;

Но здесь возродились они:

Навек неразлучны в чертогах богов,

Друг другу навек отданы.

Эти строки о любви после смерти созвучны другому произведению тех же лет, задействющему древнескандинавскую – а точнее, исландскую – тематику: финалу пьесы Н.С. Гумилёва «Гондла», хотя она увидела свет позже:

Так уйдём мы от смерти, от жизни

– Брат мой, слышишь ли речи мои? —

К неземной, к лебединой отчизне

По свободному морю любви.

При этом персонажи не выглядят нашими соотечественниками начала ХХ века, переодетыми в древнегерманские костюмы. Хотя древнегерманский универсум в поэме не свободен от романтизации, в нём присутствуют такие важные его черты как фаталистичность, нюансированные отношения с богами и представление о продолжении существования в посмертии.

Стихотворная форма «Песни о Сигурде» – силлабо-тонические стихи (изредка с рифмой, в основном не рифмованные); местами их ритм напоминает вагнеровский (хотя нельзя сказать, что те или иные главы поэмы написаны именно «на мотив» той или иной арии из «Кольца нибелунга» – речь идёт именно об общем впечатлении от ритма и экспрессии). Порой размер и ритм отдельных глав можно назвать стилизацией эддического стиха, хотя говорить о полной тождественности эддическим размерам здесь нельзя. В большинстве строк присутствует аллитерация, более или менее заметная. В предисловии к поэме Свиридова ставит вопрос о возможности русского аллитерационного стиха (по образцу древнегерманского). Уместность в русской поэзии аллитерации как несущей конструкции стихотворной строки обосновывается следующим образом:

«Русский язык вовсе не так беден, русское ухо вовсе не так грубо – чтобы не быть в состоянии примениться к своеобразным особенностям аллитерационного стиха. Напротив, русский язык бесконечно богат во всех отношениях и открывает для аллитерационного стихосложения такой простор, что лучшего и желать нечего…»

Надо сказать, что убеждение о невозможности русского аллитерационного стиха существует и поныне, примерно в таком виде, как описано у Свиридовой, и в некоторых кругах оно весьма стойко, – т. е. столетие с лишним спустя эта полемика с противниками русского аллитерационного стиха всё ещё актуальна. Рискну предположить, что спор о самой возможности русского аллитерационного стиха давно уже был бы завершён, если бы «Песнь о Сигурде» и авторское предисловие к ней были более известны читающей публике.

Движение сюжета в «Песни о Сигурде», так же как и в переводе «Эдды» часто передаётся в форме диалогов – что является стилизацией эддических песней, в которых сильно проявлено драматическое начало. Есть мнение, что эти песни исполнялись в виде театрализованных представлений.

В собственных художественных рассказах Свиридовой на древнегерманскую/древнескандинавскую тематику детально описан быт далёкой эпохи и мировоззрение живших в ней людей – но при этом древнегерманский универсум всё же отчасти романтизируется.

В этом смысле показателен следующий фрагмент рассказа «Как возвратился старый орёл»:

«Так в людской жизни первое место принадлежит битве: всего важнее и всего прекраснее честный бой между сильными врагами, где полно и гордо проявляют себя телесная мощь и душевная доблесть, где справляется желанный для храброго праздник крови и славы, на который приветно глядит с небесных высот сам Один, властитель богов, повелитель сражений».

Современный историк или филолог-скандинавист, с высоты своего знания, непременно найдёт в этой романтизированной картине древнескандинавской жизни анахронизмы и ошибки; но в реалистическом художественном тексте современного типа верность фактам, при всей её несомненной важности, всё же не самоценна, а подчинена задаче психологически достоверного изображения человеческих взаимоотношений – которые остаются универсальными. Между прочим, в одном из писем С. Свиридова также утверждает: «Но это все относится к чувству национальному; а на первом плане для меня просто человеческое».

Собственное творчество Свиридовой не исчерпывается одной лишь германо-скандинавской тематикой, в её наследии есть и рассказы о современности. В нашем издании это рассказы «Ель», «Ночевала тучка золотая» и «Без крыльев». Последние два роднит с её «древнегерманскими» текстами общность мироощущения в самом широком смысле: описание живого, творческого и свободного начала (а именно его писатели Серебряного века – и не только они – ищут и находят в древнескандинавском универсуме), которое сталкивается с косным, нежизнелюбивым началом – и так или иначе видоизменяет его. В основе рассказа «Ель» лежит сюжет о возмездии от потусторонних сил, характерный для фольклорной несказочной прозы многих народов. (Действие рассказа происходит среди неприветливого швейцарского высокогорья – но похожие сюжеты есть, например, в скандинавском фольклоре).

В сферу переводческой деятельности Свиридовой попадают не только древняя словесность и тексты, связанные с творчеством немецких композиторов. В архивах сохранилась рукопись переводов стихов Феликса Дана, не издававшихся при жизни переводчицы. Немецкий историк, юрист и литератор Феликс Дан (1834–1912) известен своими монографиями по истории германских народов раннего средневековья и историческими романами о том же периоде. Его эпические стихотворения на исторические и легендарные сюжеты в прижизненном издании названы «балладами», хотя такое жанровое определение может быть спорно. Без сомнения, переводчицу привлекла, кроме бесспорных художественных достоинств этих стихов, также их тематика – романтизированный древнегерманский универсум или пространство средневековых немецких легенд. (Впрочем, у Ф.Дана есть и стихи на другие сюжеты, например, новозаветные). Не исключено, что в их содержании переводчица видела сходство с событиями собственной жизни – или собственным эмоциональным настроем и мироощущением. Г.И. Ганзбург, цитируя перевод стихотворения «Аббат на Валькензé», в котором герой пытается измерить глубину бездонного озера верёвкой, видит в этом сюжете аллегорию изучения творчества Вагнера, которому много времени уделяла Свиридова – и, очевидно, другим сферам её деятельности⁶. В нашем издании мы помещаем избранные из этих переводов.

Также в настоящее издание включены письма Свиридовой – важные источники, которые дают представление о её круге общения (переписка с А. Блоком, издателем Сабашниковым, музыковедами) и воззрениях, а также проливают свет на некоторые неизвестные страницы её биографии.

В настоящем издании тексты публикуются в современной орфографии. В том, что касается транслитерации древнескандинавских имён, издатели предпочли сохранить авторское написание, даже если оно расходится с современной практикой.

Впрочем, в некоторых случаях остаётся лишь строить догадки. Так, о судьбе рукописи «Песни о Сигурде» на данный момент ничего не известно, а в первом издании поэмы транслитерация некоторых древнескандинавских имён может оказаться и не собственно авторской: имя брата Гуннара, в наше время передаваемое как «Хёгни», там имеет вид «Гöгни» или даже «Гогни». Буква «ö» в русской графике, призванная передавать соответствующий звук в европейских языках, использовалась не только Свиридовой (её употребление встречается у Бальмонта в очерках о скандинавских литературах и у Блока).

В издании «Эдды» Свиридова использует уникальную букву «Г» с надстрочным индексом «х» для передачи звука «h» в скандинавских именах⁷. Можно предположить, что в «Песни о Сигурде» также должна была быть эта особая буква, но у типографии, где печаталась поэма, не было соответствующих литер и возможности воспроизвести её. Однако, эта догадка может оказаться и не совсем верна, поскольку принцип транслитерации имён у Свиридовой менялся и, например, главный герой нифлунговского цикла в «Эдде» называется по-русски уже не «Сигурд», а «Сигурдр», с сохранением древнеисландского окончания.

Ольга Маркелова

(Обложка 1-го издания «Песнь о Сигурде»)

Вольный перепев древнего германского сказания

О величайшем из героев, Сигурде,

о заклятом кладе нифлунга

и о роковом кольце Андваранаут

Предисловие

Содержание «Песни о Сигурде» почерпнуто из древнегерманских народных преданий – поскольку они сохранились, главным образом, в древнескандинавских песнях Эдды и прозаических сагах той же древнескандинавской литературы (по племенному происхождению – древненорвежской, а по местонахождению литературных памятников, называемой иногда древнеисландской).

Не вдаваясь в подробности, укажу только вкратце на место, занимаемое в этой литературе циклом сказаний о величайшем и прекраснейшем из германских героев, носящем имя Зигфрида у южно-германских племен и Сигурда (Sigvårdhr) у северян.

Германские племена, вначале все обединенные сходными (быть может, даже одинаковыми) религиозными верованиями, разместились в эпоху переселений (II–V вв.) на большом пространстве. Южногерманские племена, – предки будущих саксонцев, баварцев, швейцарцев и проч. – оказались далеко от северных, потомками которых впоследствии стали норвежцы, шведы, датчане. С течением времени, в зависимости от местных условий, изменялись нравы и язык, изменялись и верованья: между северными и южными различие усиливалось и укреплялось. Древние народные предания, вначале тождественные или близко сходные на севере и на юге – все резче рознились друг от друга. С другой стороны, сношения между народами продолжали существовать; новые предания и верования продолжали переходить от одного народа к другому; южные попадали к северным племенам, и наоборот. На севере, где германские племена (скандинавская ветвь) оказались более обособленными, лучше предохраненными от иноземнаго воздействия, и позже подпали под влияние христианства – создания народного духа, народной поэзии сохранились дольше и в более чистом виде. Некоторые сказания, в своей первоначальной форме утратившиеся у южных племен – были сбережены северными певцами и дошли до настоящего времени в северных песнях. Так было и со сказанием о Зигфриде, победителе Фафнера и его судьбе. Возникло оно по-видимому у южных племен; но последние не сохранили его древнейших пересказов. На севере же эти древние пересказы имеются: в сагах, в прозаических рассказах Снорровой Эдды и в песнях старшей Эдды. Значительно позднее появления Эдды (создавшейся в IX–XI вв., записанной к концу ХII-го в.) в южногерманской литературе появилось произведение, тоже включавшее в свое содержание повесть о Зигфриде: это «Песнь о Нибелунгах». Это произведение – не чисто народная, а литературная переработка старого сказания на новый, средневековый лад, с обстановкой христианского средневековья, во многом не согласующейся с содержанием, создавшимся на несколько веков ранее. Содержание принадлежит эпохе переселения, языческой древности германского мира; «Песнь о Нибелунгах» сохраняет некоторые языческие элементы – воззрения, поверия, обычаи – но примешивает к ним совершенно иные черты: средневековое рыцарство, христианский культ и т. д. Многие эпизоды старой повести выпущены, другие искажены всецело или отчасти. К древним сказаниям о Зигфриде, Победителе дракона, о проклятом кладе – примешаны события средневековой хроники одного из франкских королевских дворов.

Я только вскользь упоминаю здесь об этом произведении, в виду несомненной связи его, по происхождению, с древним сказанием о Зигфриде-Сигурде; к нему не имеет никакого отношения задуманное и выполненное мною по мере сил объединение в одну поэму всего цикла разрозненных сказаний о Сигурде. Разрозненными они оказываются и в древнескандинавской литературе: и песни, и саги дошли до нас в неполном виде. В древний сборник, которому присвоено название Старшей Эдды входят в настоящее время не все имевшиеся в древности песни о Сигурде. Определенно доказан тот факт, что и из вошедших в сборник утратилось очень многое. Те песни, которые имеются у нас, не представляют собой последовательно развивающейся эпопеи. Они возникли в разное время, созданы и записаны различными авторами, иногда в связи друг с другом, иногда независимо одна от другой, порою дополняя одна другую, порою же передавая различные, взаимно исключающие друг друга варианты сказания; они переполнены пропусками, искажениями текста, прозаическими дополнениями позднейших пересказчиков⁸. Пропуски отчасти восполняются тем, что можно почерпнуть из саг: главным образом из Саги о Волсунгах.

Мною не имелось в виду восстановить в своей поэме подлинную форму древнего сказания. «Песнь о Сигурде» – самостоятельное произведение, в котором я поступаю с древними сказаниями так же, как это зачастую делали древние рапсоды и пересказчики: соединяю в одно различные песни, по своему комбинирую их, замещаю пробелы дополнениями, заимствованными из других источников, выбираю те или другие из несовместимых вариантов сказания, иногда соединяю в одно две версии, и т. д. Местами я очень близко следую Эдде, приводя без изменения длинные ряды строф подряд: так, разговор Сигурда с Фафниром (почти сплошь), предсказания птиц, ряд бесед Сигурда с Регинном, первые слова, которыми обмениваются Брингильда и Сигурд, предсмертное прорицание Брингильды – представляют собой очень точный, нередко подстрочный перевод соответствующих отрывков Эдды⁹: целая песнь «Helreidh Brynhildar» включена мною почти без всяких изменений, в главу: «О странствии Брингильды в мир умерших». В других случаях напротив, мне приходилось пополнять и разрабатывать текст Эдды, восполняя пропуски и вводя в текст то, что в Эдде оказывалось в виде прозаических вставок пересказчиков. Материал, которым я пользуюсь, вообще гораздо шире цикла песен о Сигурде, но строго ограничивается пределами известного идейного круга: мифологического и героического мира древнегерманского духа, поскольку он отразился в Эдде и эддической литературе. Почти все, что взято мною не из цикла относящегося к Сигурду – почерпнуто из других эддических песен или саг. Мотив появления Норн у колыбели новорожденного героя – заимствован из цикла песен о Гельги; ряд наставлений Одина – из песни «Нåvаmål», в той части ее, которая считается собранием изречений Одина; мифические сведения о Валгалле, о подземном царстве, о богах и исполинах – почерпнуты из Снорровой Эдды; и т. д. В тех немногих моментах поэмы, которые принадлежат исключительно и всецело мне (как напр., весь диалог Брингильды с Гэль и пробуждение Сигурда) – мною постоянно имелось в виду не допускать ничего, что не находилось бы в строгом соответствии с содержанием и духом Эдды; насколько я могу судить об этом после многолетнего тщательного изучения Эдды по подлинному древнескандинавскому тексту и ознакомления с научными разборами этого памятника. Результатами моего многолетнего труда являются: с одной стороны – мой перевод песен Эдды, впервые появляющейся полностью на русском языке, с другой – оригинальная «Песнь о Сигурде». Последняя, как видно уже из предыдущего, во многом близка Эдде; в ней мне хотелось достичь между прочим, полного слияния вошедших туда отрывков Эдды с моим самостоятельным эпическим построением. Предоставляю знатокам древнескандинавского эпоса судить о том, насколько успешно выполнена эта задача. С внешней стороны, я строго придерживаюсь всех эпических особенностей Эдды, из которых наиболее характерными являются: 1) деление на строфы (всегда замкнутые, обособленные, так что предложение никогда не переходит из одной строфы в другую, редко даже из одной строки в другую), 2) преобладание диалога над эпическим повествованием, причем драматические реплики распределяются обыкновенно по строфам, лишь изредка распространяясь на ряд строф, и по большей части слагаются в виде вопросов и ответов между двумя действующими лицами; и, наконец, характерный древнегерманский стих, построенный главным образом на аллитерации в соединении с определенным чередованием ударений. На аллитерации приходится здесь остановиться подробнее в виду малого знакомства с ней русских читателей; (хотя примеры ее имеются в старой русской поэзии и – в виде случайного элемента – также в новейшей русской литературе. Аллитерация в древнегерманском стихе состоит в созвучии согласных на начальном слоге (Anlaut), являющемся в германских наречиях всегда ударенным слогом. Конечно, в последней особенности и заключается, собственно, значение аллитерации, неразрывно связанной с ритмом стиха; всякая стихотворная форма рассчитана, прежде всего, на слуховые впечатления (в частности, это нужно сказать о древнегерманском стихе, так как сложенные им песни пелись и пересказывались задолго до того, как стали записываться и читаться); для слуха имеет значение не распределение слов в стихе, но распределение ударений¹⁰ (также долгих и кратких слогов, если таковые имеются в данном языке). В языке, допускающим разнобразные ударения, подобно русскому (или современному немецкому) естественно поэтому строить аллитерацию на созвучии ударенных слогов – независимо от места данного слога в слове. Звучность и отчетливость стиха от этого нисколько не страдает. В таком именно виде я применяю аллитерацию как в моем переводе Эдды, так и в «Песни о Сигурде».

Трудности этой задачи – систематического применения аллитерации в русском стихе – таковы, что мне далеко не везде удалось в равной мере справиться с ними. Я вполне отдаю себе отчет в том, насколько несовершенны многие из моих аллитерационных стихов; местами (в особенности, в тех строфах, где мне хотелось возможно ближе придерживаться слов Эдды) мне приходилось прямо жертвовать тонической аллитерацией в каждой строке, довольствуясь ассонансом и общей созвучностью слов для некоторых строк. Сознательно подчеркиваю это обстоятельство, в виду естественно могущего возникнуть вопроса: нужно ли было, при таких условиях, вообще придерживаться аллитерации? Стоило ли труда добиваться сохранения этой особенности, раз автор сам признает, что оказался не в силах применить ее в совершенстве, без отступлений? Тем более, что до сих пор еще приходится зачастую слышать утверждение, будто «современный русский язык не приспособлен к аллитерации», якобы даже «русское ухо» не может ее воспринять.

В ответ на это я повторю то, что мне пришлось уже раз высказать в предисловии к моему переводу Эдды.

Русский язык вовсе не так беден, русское ухо вовсе не так грубо – чтобы не быть в состоянии примениться к своеобразным особенностям аллитерационного стиха. Напротив, русский язык бесконечно богат во всех отношениях и открывает для аллитерационного стихосложения такой простор, что лучшего и желать нечего. Что до «русского уха» и его способности к восприятию аллитерации – то я, конечно, не предполагаю, что каждый русский читатель сразу, без навыка, уловит гармонию всякой аллитерации, даже слабой (с созвучием немногих и не находящихся рядом слогов).

Но я утверждаю, что решительно всякий должен заметить аллитерацию, напр., в следующей строке:

Кровного бранного братства обряд.

Подобные сочетания с усиленной аллитерацией я стремлюсь вводить возможно чаще, как в моем переводе Эдды, так и в «Песни о Сигурде». Несколько примеров:

На «с»:

«Сигурд веселый, Сигмунда сын».

на «д»:

«С детства недаром так дерзок твой дух».

на «м»:

«Смерти не минет отмеченный муж».

на «б».

«Бой мне забавой любимою был»…

Приведенных примеров достаточно, чтобы показать, насколько достижима в русском языке аллитерация, заметная для самого неподготовленного слуха.

Менее заметны перекрестные аллитерационного созвучия, напр., (на «б» и «в»).

Там быстрые воды свой бег прерывали.

И еще менее привлекают внимание созвучия с бедной аллитерацией, где согласуются все два слова, отдаленные друг от друга, напр.:

«Всем сердцем я чуял, что Сигурд невинен».

Конечно, неподготовленный читатель не сможет отдать себе отчет в подмеченной особенности и назвать ее «аллитерацией»; но ведь это совершенно не важно. Важно, чтобы сама звуковая особенность была замечена; а это всегда имеет место при подобных случаях – сильной и повторной аллитерации. При чтении же целого произведения, написанного аллитерационным стихом – у читателя очень быстро является привычка улавливать это созвучие согласных – даже там, где оно выражается гораздо менее резко, чем в приведенном примере. Совершенно несомненно, что русскому уху нисколько не чуждо благозвучие таких аллитерационных сочетаний, как «вольные воды», «темные тени», «буйная буря» и т. д.

Признав, что аллитерация в русском стихе возможна и заметна, остается ответить на основной вопрос, с которым мне неоднократно приходилось сталкиваться: на что нужна эта русская аллитерация? Можно ответить, что введение аллитерации оправдывается эстетическим мотивом, т. е. ея красотою. Но по моему глубокому убеждению, вопрос о красоте аллитерации всегда будет решаться чисто субъективно. Для меня лично не подлежит сомнению высокая красота аллитерационного стиха (на любом из языков, в каких только мне случалось встречать его) – красота в некоторых случаях более строгая и более утонченная, нежели красота рифмованных стихов. Вероятно, найдутся и приверженцы противоположного мнения – как находятся же ненавистники рифм, серьезно предпочитающие нерифмованный стих всякому иному. Но по отношению к таким произведениям, как перевод или свободная обработка древнегерманского эпоса, какой является «Песнь о Сигурде» – вопрос о красоте аллитерационного стиха не имеет решающего значения, и вот почему. Если о красоте аллитерации можно спорить, то никакие споры немыслимы по отношению к ее глубокому своеобразию. Это своеобразие так сильно, оно налагает такой ярко-оригинальный отпечаток на все древнегерманское стихосложение, что устранить аллитерацию значило бы лишить его характернейшего основного элемента¹¹. Поэтому автор, желающий приблизить свое произведение к древнегерманским образцам, обязан, по мере возможности, держаться аллитерационного стиха. Не беда если между читателями возникнут разногласия относительно большей или меньшей красоты этого стиха – во всяком случае, все читатели почувствуют его оригинальность, своеобразный звуковой «лад» органически присущей его древнегерманскому источнику.