Kitobni o'qish: «Боги Юга. Эпическая история рок-н-ролла»

Shrift:

В тексте сохранены особенности авторской орфографии и пунктуации

Предисловие

Мы, оглядываясь, видим лишь руины.

Бродский. Письма римскому другу

Рок-н-ролл чудовищно архаичен.

Рок-н-ролл уже очень давно устал.

Его короли отбыли на свои планеты, его ритмы чаще прочего вызывают улыбку, его безудержные драйв и напор плохо вяжутся с нерушимыми внутренними границами, неприкосновенным личным пространством, глубокой и не вполне осознанной индивидуальностью.

Кроме того, он, этот рок-н-ролл, ещё и состоит в ближайшем родстве с винилом, что уж совсем никуда не годится.

Всё так. Но скажите, отчего же всякий раз мы готовы сорваться с места и начать откалывать коленца, хотя бы и мысленно, хотя бы и совершенно непроизвольно, едва заслышав Roll Over Beethoven или Johnny B. Goode?

Были времена пещерных медведей, саблезубых тигров… И костров у входа в пещеру. И танцев под барабан – понятное дело, для тех, кто сумел пережить ночь. Рок-н-ролл бесконечно древен. Он и есть наш сердечный ритм барабанов из таких глубин времени, что лучше бы туда и не заглядывать вовсе.

Рок-н-ролл.

Эра энергии и излишеств.

Много лет назад я заболел Элвисом Пресли. О фигуре которого принято говорить, что на неё страшно смотреть, как на солнце. Элвис такого взгляда на свою персону не разделял – как, впрочем, и не опровергал. Он жил в музыке.

Впервые и осознанно (кто знает, слышал ли раньше) я услышал Элвиса в четырнадцать. И, будучи совершенно сражён и его голосом, и его стилем, немедленно понёс тяжелейшую из утрат. В музыке. Я узнал, что он уже умер – тогда было не принято улетать на свои планеты. Год 1984-й. Время тягучее и медленное. Время книжное. Время пластинок и магнитофонных бобин.

Вот тогда я ощутил величие рок-н-ролла.
Оказавшись на обломках его Парфенона.

Позже я самолично раскопал весь Акрополь. Перезнакомился со всеми богами Юга. Влюбился в кантри и в блюз. И даже в джаз. И понял – это не просто руины. Это основание всего, что постоянно тренькает и звенькает в наших ушах. Это прообраз – праязык, если хотите. Это память о том безвременье, когда мгновение стоило всей жизни и будущее не имело никакой глубины.

Я не то чтобы совсем уже динозавр. Скорее, мне повезло – сыскать в грудах культурологического хлама скафандр – для путешествия к центру Звука. В самую его сердцевину.

Рок-н-ролл живёт только сейчас.

И только в параллели с вечностью.

Свет погасших звёзд.

Я решил рассказать вам о них.

Ведь они всё ещё мерцают у нас над головой.

Сергей Цветаев

Артефакты

Энциклопедия настроений

Так уж устроено: в одном и том же месте в разные времена жизнь течёт очень по-разному. По-разному слышится музыка. По-разному читаются книги.

Много лет назад на месте сегодняшней Москвы была совсем другая Москва – исполненная иными смыслами, сопричастная иной жизни. Там ещё был такой светофильтр или ангельское затмение высших сфер – мы слышали то, чего не слышал весь мир, но и звуки того, остального мира, доходили до нас с трудом.

То была эпоха винила – звук, заключённый в чёрные диски с цветными яблоками посередине. Нужно было довольно много всего, чтобы его услышать. Вертушки, усилители, колонки. Интересней же другое – сперва надо было раздобыть сам диск. С цветным яблоком. И именно тот, который тебе нужен. По условиям задачи, ты не знал вводных и почти любой диск, найденный тобой в околоземном пространстве московских толкучек и чёрных рынков, мог оказаться равно значимым и – совершенно для тебя пустым. Звук-то с него шёл, но тот ли? Те ли высшие сферы излучали его?

Мы никогда не можем знать.

В декабре 1985-го я впервые увидел полную дискографию Элвиса.

Потрясение прошло – всё в нашей жизни постепенно проходит. Пришло переосмысление, а с ним и осознание того, что при наличии трёх убористых страниц (как оказалось впоследствии, совсем не полного списка) текста мой выигрыш выпал всего лишь на две строчки. Эти пластинки стояли дома на полке. Ещё три имелись в записи на кассетах, тех самых, что перематывали ручкой – но по ним моральный выигрыш не полагался: нечего было предъявить лотерейной комиссии.

И я принялся собирать винил. Всякий, не только Элвиса. Вокруг Короля, почти как вокруг Солнца, вращались кантри, блюз, джаз, госпел, босса-нова… Если бы масштабы катастрофы были мне известны заранее, вряд ли я приступил бы к осуществлению задуманного. Но что может быть известно заранее, когда тебе шестнадцать?

Вот точка – про неё мы что-то да знаем. Очертим точку кружком снаружи – что в нём? Тьма безвестности.

Пополнение коллекции шло с перерывом на армию, крушение страны и надежд, с перерывом на первую и все последующие любови, с перерывом…

Когда эра CD поглотила обозримую вселенную звука и пали последние бастионы (а ведь «Thriller» Джексона первоначально выходил на виниле – но кто об этом помнит?), когда звука стало запредельно – так мне тогда казалось – много, я разложил на стопки всю имеющуюся виниловую наличность. Пересчитав, уселся меж стопок на пол и весь день читал «451 градус по Фаренгейту». Финал меня определённо утешил: там учили запоминать книги наизусть, мне предстояло наизусть выучить музыку, вернее – то, что её сопровождало.

Здесь всем нам нужны пояснения.

Мне – не сбиться с темы, вам – понять, о чём вообще идёт речь.

Это в смартфоне вы можете тысячу и ещё десять тысяч раз прослушать один и тот же трек и ничего, вот совсем ничего в его звучании не изменится. Пластинка – дело другое. Каждый контакт иглы и бороздки постепенно изменяет, трансформирует звук. Привносит свои, никем не разгаданные, смыслы. Думаете, техника бездуховна, а игла – это просто игла?

Всё здесь, как и в любви: если вы поглощены друг другом, если вас не оторвать друг от друга, точно магниты, каждый следующий раз никогда не будет для вас «прежним» – никогда, как вчера.

Со временем вы притрётесь и так сильно прижмётесь друг к другу, что станете и вовсе неотделимы – не нужно слов, даже и жесты бывают излишни: вы просто одно целое, легко читаете мысли друг друга.

Винил – тот, что завладел вашим сердцем, тот, с чьего конверта вы самолично сорвали или сняли с невероятной осторожностью плёнку, тоже притрётся – к игле проигрывателя, к пыли времени. И к вам. Он изменит своё звучание почти незаметно – так же незаметно, как стареем и мы, больше виня зеркало, чем годы. И как-то в один из вечеров, взяв его с полки и поставив на диск проигрывателя, вы услышите – будто кто-то говорит с вами из далёка, из того прошлого, что ещё вчера казалось сегодняшней явью.

Ностальгические воспоминания о временах зелёных трав до неба и деревьев до солнца. Воспоминания. Вот что такое винил. Если он стал по-настоящему вашим, пророс в вашем сердце, зазвучал в вашей душе.

Когда нас не станет – с этим можно и нужно спорить, но действенных рецептов против смерти всё ещё не найдено – дети, внуки, дальние родственники или просто некто, купивший ваш диск с рук, в комиссионном, да где угодно – услышат потрескивание, иногда щелчки, иногда шуршание. Помните – здесь вы пластинку уронили и немного «затёрли»? А вот это – когда она, ваша единственная, подошла и взъерошила вам волосы, и игла предательски упала с пальца, не подстрахованная лифтом… Звуки иного мира, свет давно погасшей звезды.

Хотя дети и внуки, быть может, услышат и что-то своё. Если долгими вечерами, когда взрослые всё вели и вели бесконечные свои беседы, можно было подолгу, до слипающихся глаз, не ложиться спать и разглядывать, лёжа на ковре, янтарную шкалу радио, светящиеся окошечки усилителя и прыгающие в них стрелки, всякие другие лампочки и подсветки и краешек чёрного и блестящего диска, что, вращаясь, убегал в бесконечность…

Таков винил.

Для этого он существует.

Даже и музыка не властна над патиной времени.

Впрочем, и время над музыкой не властно абсолютно.

Понять это сложно, проще – принять. А ещё того проще и полезней – начать собирать пластинки. Пусть их не будет много: хорошее и верное число для коллекции ночных метафизических посиделок – пятьдесят. Пятьдесят альбомов – быть может, некоторые из них окажутся двойными. Разве мало таких случаев в нашей совсем не случайной жизни? Двойняшки и близнецы. Дважды войти в ту же самую реку…

Технику – вертушку, усилитель и колонки – выбирайте сердцем и немного умом: «сверх» ничего не нужно, уж поверьте – не в том и дело и соль. Можно купить новое, можно найти старое – в магазинах, по объявлениям, у друзей. И такое часто бывает: стоит нечто и пылится годами – отдают в добрые руки без сожалений. Тут ещё важно понять, насколько разнокалиберные по годам выпуска и по тематике вы будете слушать пластинки. Джаз 60-х – одно, рок 70-х – сильно другое.

С пластинками – всё сложнее и интереснее. Для начала определите те альбомы, от которых вас «уносит» – хоть каждый день готовы слушать. Сколько их получится? Это только вам известно – у меня таких около сотни. Дальше пропустите всё через мелкое сито эмоций. Альбомов – претендентов на виниловый эквивалент станет поменьше. Всё же пластинка – дело особое: часто она связана с какой-то историей из жизни.

Как только определитесь с тем и с другим – с техникой и с винилом, – немедля отправляйтесь на охоту. Лучше всего – ногами, не в виртуальное пространство. Понятное дело, в Сети можно найти всё что угодно. И заказать. И привезут. Однако диск, добытый самолично – это и есть магия личного выслеживания, магия добычи.

Не смейтесь: уверяю, когда заболеете винилом по-настоящему, ещё и не такие истории рассказывать будете. Первый шаг к антиквариату, коллекционированию с приложением смыслов, переживаний – эмоций и страстей. Я и сам – жертва мистицизма и магического круговращения винила в природе.

Всё обладает душой.

Даже самая в хлам затёртая сорокопятка.

К слову, силы воздействия в ней иногда больше, чем в роскошном коробе на десяток пластов с фотоальбомом и прочими прелестями.

Будут первые удачи и первые неудачи. Новые, из плёнки, отпечатанные на тяжёлом виниле диски будут неизменно радовать вас – тут промах исключён. С изданиями старыми возможны сюрпризы. Может попасться крохотная надпись ручкой или фломастером на конверте. Случаются и другие улучшения – наклейки, письма на яблоках – всякая чепуха. Сам диск может оказаться далеко не в идеальном состоянии. И, тем не менее, методом проб и ошибок, меняя по нескольку раз одно издание на другое – вы обретёте желаемое.

Кто знает, что зацепит вас по-настоящему – «японцы» с их умопомрачительным дизайном, статичные и выдержанные «англичане», картонные и неубиваемые «американцы»? А может, это будет что-то совсем экзотическое: Куба, Индия, Ямайка, Уругвай – попадались мне и такие коллекционеры.

Лично я страшно люблю старый итальянский винил – он очень плотен по звуку, тяжёл в руке. Но и это не главное.

Для чего всё?

Зачем морока?

А вот зачем. Неважно, где вы живете – в огромном городе или в посёлке посреди леса – у вас хотя бы раз в день возникает желание остановиться, почувствовать внутреннюю тишину, выпрыгнуть из бешеной вагонетки социума, будь он неладен. Неужели вам недоступна подобная роскошь?

Чаще всего это вечер.

Но знавал я людей, которые раннее утро начинали исключительно с любимого, просто-таки наилюбимейшего винила, и весь последующий день складывался у них неизменно удачно.

Ночью в Москве совсем не то, что днём – город преображается, высвечивается будто бы изнутри. Особенно летом. И осенью. Весной – особенно. И обязательно зимой.

Пятьдесят пластинок.

Просто для начала.

Вино будет выпито.

Слова будут сказаны.

Винил – останется с вами.

Belle époque

Винил необычайно живуч. Хоть стирается даже от самых модных игл, трещит и скачет. Всякое с ним бывает. Но вот мы его обсуждаем, говорим о нём – а кому, скажите, охота говорить о компакт-дисках?

Так-то.

Мы говорим о нем, как о библиотеках свитков и манускриптов.

Винил превратился в манускрипт.

Сейчас он гибок и прочен. Тяжёлый не особо и согнёшь, а тонкий восьмидесятых даёт в руках хорошую амплитуду. Что-то есть и в этом: послушать, как он играет без иглы, только от воздушных вибраций.

Давным-давно винил – будем условно считать это имя нарицательным – был хрупок, именовался шеллаком, происходил из Индии и Юго-Восточной Азии. Его делали там такие маленькие насекомые – лаковые червецы. Они пили вкусный древесный сок, обращая его в смолу – этакую лаковую корку на деревьях. В июне и ноябре её собирали, измельчали, промывали и сушили. Складывали в парусиновые мешки, добавляя немного сульфида мышьяка, потом медленно плавили над древесными углями. Расплавленный лак продавливали сквозь парусину и снова плавили и лишь затем отливали в прямоугольные формы.

Понимаете, какая ирония судьбы и мироздания в целом? Шеллак – это единственный в мире смолистый лак животного происхождения. Все прочие смолы – растительные. И выходит, что, благодаря насекомым-паразитам, человечество верных семьдесят лет держалось на плаву – записывало и прослушивало звук. Классическую музыку, речи вождей, первый джаз, новорождённый рок.

Семьдесят восемь оборотов в минуту.

Великая граммофонная эра.

Всё, что необдуманно мы называем нафталином; всё, из чего произошла нынешняя поп-культура (прекрасное, точное название) – держится на хрупком, как стекло, шеллаке.

Пару раз я видел, как он разбивался в руках коллекционеров. И то, что ещё мгновение назад стоило приличных денег, превращалось в груду осколков. И их собирали. И продолжали хранить. На память.

Элвис тоже вышел из шеллака.

И где мы были без лаковых червецов?

И кем бы мы были?

Шеллак одновременно был невероятно эластичен – в процессе работы с ним, твёрд в готовых пластинках, устойчив к царапинам и воде, а ещё – чрезвычайно точен в отливках. Но недолговечен…

Винил изобрели примерно в 1948-м. Рынки он захватил лет через восемь-десять. И стал символом секс-революций, культурных революций, глобальных потрясений, всепланетных откровений и прочих больших и меньших несуразностей.

И никто – никто не может его подвинуть. С трона.

Только, пожалуйста, не думайте, что если какая-либо новомодная команда выпускает свой очередной «громкий и прорывной альбом» на виниле – она знает, что делает.

Не знает.

Просто так положено.

А иначе – «не пафосно и не круто».

В апреле 1981-го вышел любопытный номер журнала «Америка», посвящённый рок-культуре. Его и сейчас продают, перепродают с рук на руки. Читать там особо нечего – даже для неамериканской, казалось бы, публики, сделать, как следует, не удалось. Но там есть слова и буквы обо всех великих Юга. Там есть их рисунки – когда-то в детстве я разобрал весь номер по страничке и обклеил им стены комнаты. И там есть два полных разворота виниловых альбомов, определивших ход истории.

Мне подарили этот номер в 1984-м. Мне было пятнадцать. И два альбома, по одному с каждого разворота, были у меня дома. И их можно было слушать. Не знаю, возможно ли сейчас передать, ощутить то моё состояние выхода в открытый космос.

Это и есть винил.

Запах бумаги и нагретого от вертушки диска.

Фото, сносочки микроскопическими буквами, иногда – текст песен внутри.

Винил.

Понимаете?

Живой винил, когда-то давно произошедший от насекомых – не буквально, но цепью преемственности.

Это маленький текст.

На меня не похоже.

Но что толку растекаться по древу мыслью? Уж лучше – лаковой коркой.

Купите проигрыватель. Какой угодно. И десяток пластинок. Чтобы точно по душе. А дальше видно будет. Дальше вас либо выбросит на берег, вы просушите одежду, расчешете волосы пятернёй и пойдёте себе дальше.

Или – вас унесёт в открытый океан.

И жизнь ваша изменится навсегда.

В Советском Союзе было крупнейшее в мире производство винила: «Апрелевка» выпускала сто миллионов дисков в год официально. А так-то – и все сто пятьдесят. А ещё были Московский экспериментальный и Ленинградский, Рижский и Ташкентский заводы.

Двойной альбом радиоспектакля «Алиса в Стране чудес» с песнями Владимира Высоцкого я заслушивал до дыр, до хрипа последних, жмущихся к красному яблоку, дорожек.

Многие годы спустя, когда уже «не та», но всё ещё «Мелодия» перевыпустила Алису в Германии, я нёс альбом (блестяще изданный, «тяжёлый») домой с замиранием сердца. Долго готовился. Ходил кругами. Ждал, когда все улягутся спать. В полночь поставил. И ушёл в точку до четырёх утра.

Это винил.

Он переживёт всех.

И будет стоить очень недёшево на межпланетных, межгалактических толкучках.

Тот диск, что особенно потряс меня в детстве и был мною увиден в журнале «Америка» среди «изменивших мировую историю», был – Elvis: «As Recorded at Madison Square Garden». И он был не мой – мне дали его послушать, месяца на четыре. Я держал его в руках, каждый раз, трепетнее, чем самую любимую ёлочную игрушку (поверьте, я и на них двинутый).

Через четыре месяца я честно его вернул хозяину.

Страшный день в моей жизни.

А ещё через пятнадцать лет, когда мне предложили купить небольшую коллекцию японских дисков умершего дипломата, я приехал и, не торгуясь, забрал всего Элвиса. А уже в машине, покрывшись холодным потом, понял, что тот самый Elvis, «As Recorded at Madison Square Garden», вернулся ко мне. Не такой же, как тот, а именно тот: я помнил каждую точку и вмятинку конверта, пару почти незаметных царапин на второй стороне, немного подклеенный уголок цветной оранжевой вклейки с текстами песен, концертными ремарками Элвиса и его рисунками.

Он и сейчас со мной. И сегодня ночью я буду его слушать. Это винил. Так что не надо тут всякими переливающимися радужно компактами размахивать.

А журнал тот купите. Не за текст – за магию Америки. Которой и не было никогда на самом деле – так, просто сказка. Но какая! Какой инструментал, голоса, сопровождение.

Как и с «Алисой в Стране чудес» Высоцкого. Нет страны. Нет Высоцкого. Но есть мир записанной и спетой, отлитой миллионы раз в виниле Алисы. И это не стереть. Ластика такого не придумали.

А сказки, между прочим, всё чаще сбываться стали.

И кто знает, какая страна грёз о несбыточном будущем – станет однажды реальностью.

Кто знает.

* * *

Винил необычайно живуч. Старый винил. Добротный, в толстенных картонных конвертах. Живуч, как и старые книги.

Ну кому, скажите мне, придёт в голову разглядывать и любовно оглаживать, аккуратно вставляя на место, вкладыши от CD? Абсурд. Немыслимо…

Возьмите конверты сороковых-шестидесятых – сколько экспрессии в каждой букве, какая «чудовищная эклектика». Как всё это делалось – какие склейки, швы, внутренние конверты с десятками крохотных фотоальбомов студии грамзаписи. Названия песен, иногда тексты, да ещё и скромная реклама: «Посетите Колорадо!», «Покупайте скипидар!»

Альбомы Элвиса 1956-го: «Elvis Presley» – точно вырванный кадр из поезда времени, выдранный на лету листок, буквы названия словно случайно к нему прилипли. На обороте – статья: «ELVIS» – в пол-оборота с гитарой, падающий ниоткуда свет – новый апостол новой эры, опять статья на обороте. И мысль – а что он сделал в следующий миг, после фото?

Тексты. Большие тексты, которые надо было читать, и их читали. Краткий экскурс – улавливаете общий смысл словосочетания? Краткий экскурс в нечто важное и большое.

Альбомы Нэта Кинг Коула 1952-го: «Unforgettable» – в чёрно-голубом и с жёлтой физиономией Коула: вроде и фильм ужасов, а вроде и влюблённая парочка в ночи и улыбающийся им певец с невероятным бархатным баритоном. «Penthouse Serenade. Nat King Cole at the piano» с рояльной крышкой – а в ней все песни, с миражами большого города и снова с двумя влюблёнными…

Альбомы Джонни Кэша 1964-го: «I Walk the Line» – с кривой, полусаркастической гримасой-усмешкой, заглавной «J», съевшей половину набриолиненного кока, «Bitter Tears: Ballads of the American Indian» – с Кэшем, похожим на Гойко Митича, вступившего на тропу войны за права всех индейцев по ту и эту сторону Варшавского блока.

Стиль. Безумие. Настоящесть.

Хочется брать в руки и рассматривать.

Обладать и передавать по наследству.

В чём магия и сила?

В естественном ходе вещей.

Объясню.

Нэт Кинг Коул, которому 17 марта 2019-го могло бы исполниться сто лет, всю сознательную жизнь курил, не переставая, ментоловые сигареты: «Выбор правильной тональности в песне значит для серьёзного вокалиста всё, а курение… помогает мне добиться хриплости в голосе, которая так нравится публике. Если вы хотите петь, начните курить… Вы же любите свою публику?»

Ему адски завидовали – чистейшей фразировке, исключительной точности пропорций горечи и мёда в голосе. Баллады. Гимны.

Да, Коул рано умер, оставив после себя абсолютно никем не занятое пространство. И я не призываю вас курить (тем более, ментоловые сигареты – сам страдал таким в молодости). Я лишь говорю о том, что, следуя цели, мастера прошлого приносили на алтарь своих побед жертвы. Иногда стоившие им жизни.

И ещё одно – многие из них, почти все, умели красиво и мужественно стареть. Чего не скажешь о «мегазвёздах» нынешнего времени, всеми силами удерживающих себя в коридоре «18–32/вечерний грим».

Если бы Кэш записал свои последние пять альбомов в таком гриме…

Джерри Ли Льюис.

Насквозь просушенный солнцем, виски, испытаниями и собственной желчью. Посмотрите на его шоу за последние сорок лет. Никуда не спеша, медленно превращаясь в дряхлую развалину, он всё ещё продолжает разрывать мир и залы на части. На мелкие жалкие кусочки. Даже если ему и нужна помощь, чтобы подняться на сцену.

Би Би Кинг. Необъятный. На высоком барном стуле с неизменной гитарой. Практически не совершающий движений. В последние лет двадцать своей карьеры. И беснующиеся залы вокруг…

Как они умели держаться на сцене!

На сцене, а не за неё.

Кстати, в тот же день, в один день с Нэтом Коулом, родился ещё один знаковый для меня человек – Курт Рассел (ему стукнуло семьдесят). Конечно, он не то чтобы певец, хоть и весьма прилично сыграл Элвиса в одноимённом фильме 1978-го.

Рассел – человек. Здраво осознающий себя во времени и в пространстве. Тридцать восемь лет он живёт себе поживает с красоткой Голди Хоун, и пусть хоть кто-нибудь рискнёт сказать, что это не так – что она не красотка и не принцесса.

Конечно, с времён «Человека за бортом» оба здорово постарели. Но как! С какой помпой и роскошью!

Теперь поседевший Змей Плисскин играет Санту в «Рождественских хрониках», а его жена – жену Санты.

Кажется мне, это красивая история. Про виниловые конверты, с годами только набирающие вес, плотность и смысл.

Всё шагнуло за горизонт, потерявшись из виду: полиграфия, носители звука, принципы дизайна, методы привлечения внимания. Одно плохо – всё меньше желания покупать изо всех сил блестящий от радости новодел.

Я понимаю – весьма пространные размышления…

Но куда мне деть по крайней мере четыре сотни CD, что потеряли свою привлекательность лет через несколько после их приобретения?

Я их слушаю, это да. Но они не взаимодействуют со мной.

Нет пожелтевших страниц. Нет чёрточек-царапок на яблоке.

Певец, музыкант, живущий своим делом насквозь, до мяса и костей, постепенно истирается, сходит на нет, седеет и иногда сбоит – совсем как винил семидесятилетней давности, с трудом отдающий последние, самые быстрые и пробитые дорожки – ближе к сердцевине диска, ближе к смерти.

Когда заканчивается на пластинке сторона А, разве не сгорают вселенные, не низвергаются миры?..

Всему требуется время.

Вину. Отношениям. Знаковым вещам.

Элвис так и не выпустил альбом с игрушечным мишкой на обложке, с бессмертным и неубиваемым «Your lovin' teddy bear».

Зато Джексон, который Майкл, явил миру «Thriller», где на внутреннем развороте, как бы и вальяжно, а между тем – напряжённо, развалясь в белом костюме, снялся с… тигрёнком. Милейшим тигрёнком, помытым и причёсанным, с красивыми полосками и носиком-кнопочкой.

Вы же помните, не можете не помнить, именно Джексон стал мостом из того времени в это. Его первые альбомы выходили на виниле, только на виниле – другого ещё не было. А потом…

А потом тигрёнок вырос и сожрал всех и вся вместе с шоу-бизнесом. И ушёл спать. В тайгу или куда там ещё.

Что осталось на месте его трапезы?

Эпоха винила, как и эпоха теперь уже почти мистической БСЭ (Большая советская энциклопедия – тридцать один том сакральных знаний, покупайте, пока ещё есть), напоминает нам о спящих повсеместно, в том числе и в ящиках письменных столов, в книжных шкафах – крохотных тигрятах.

Не дайте себя сожрать. Настоящее стоит того, чтобы быть сохранённым и переданным по наследству. Миру. Детям.

Это была речь о виниловых пластинках, допотопной полиграфии и доисторическом дизайне. А также – о мастерах прошлого, превыше всего ставивших голос Высшего Настоящего, живший у них внутри.

Впрочем, прямо сейчас CD сжигать не стоит. Мало ли что и когда потребуется на растопку.