Kitobni o'qish: «Только это теперь и важно»

Антология

Shrift:

Серия: Антология Живой Литературы (АЖЛ)

Серия основана в 2013 году

Том 24

В оформлении обложки использована картина Ирины Муравъевой-Пушник «Рассеивать мрак вручную».

Все тексты печатаются в авторской редакции.

Предисловие

Наша родина – Страна ветров. Мы умеем рассеивать мрак вручную, чтобы вырвать смысл из бездны хаоса и нырять в тишину ласточкой.

I. Рассеивать мрак вручную

Айара (Мария Поршнева)
Санкт-Петербург

Возраст: 33 года.

Образование: филолог, фотограф, кризисный психолог, человек с шаманским посвящением.

До настоящего момента не печаталась. На «Литрес» и Ridero опубликован электронный сборник «Звезды для М.»

Из интервью с автором:

Родилась в Краснодарском крае, живу в Санкт-Петербурге. Ношу в себе любовь к яркой россыпи южных звезд и любовь к каменному непокоренному северу. Обожаю закат над морем, цветение садов, дальние путешествия на поездах, черный и зеленый чай. Если идти со мной в незнакомой местности, я все равно выведу спутника к огню.

«Напиши мне, знаешь, такую сказку, чтоб закат над морем…»

Напиши мне, знаешь, такую сказку, чтоб закат над морем,
на море – волны. Чтобы мир перестал истекать кровью и,
как встарь, стал молодым и вольным. Синий лес – до самого
горизонта вместо голой пустоши и пустыни. Чтоб запел шаман,
высекая искры из сердец, которые не остынут.

Напиши мне сказку, где светят звезды и ведут всех путников
прямо к дому. И сидят за круглым столом пируя Один, Ра,
Иисус и Сома. Где поборник правды беды не сыщет и не нужно
впредь ни за что бороться, где цветут на выцветшем пепелище
хризантемы желтые, ярче солнца.

Напиши мне сказку, в которой снова в нашу землю пришла весна.
Впрочем, просто пошли мне Слово. И я смогу
написать
сама.

«Подъем на Голгофу занял четыре дня…»

Подъем на Голгофу занял четыре дня.
Порывистый ветер, ливень, гроза и град.
На мрачных лицах конвоя, что вел меня,
читалось: «не вздумай смотреть назад».
Я шел оступаясь, камни летели вниз.
Ветвистые молнии сверкали над головой,
вокруг грохотало, гром выступал на бис.
Я шел непрерывно, как будто бы шел домой.

Когда поднялись, утихли вода и рев,
ветер застыл, совсем перестал дышать.
Звезды пытались мигать из-под облаков,
кто-то шепнул: «только бы не опять».
Я осмотрел плато. И зачем мы сюда пришли?
Здесь нет ни виселицы, ни креста.
Кроме неба и скользкой сырой земли —
бесконечно молчаливая пустота.

Путь на Голгофу занял четыре дня.
Конвоиры – Горечь, Вина и Скорбь.
Был полон любви, Кто приходил сюда до меня,
а я… лишь отбиваю зубами дробь.

Мир отмер. Вой ветра похож на смех.
Я стою на Голгофе, никто не кричит: «Казнить!»
Он воскрес, сумевший простить их всех.
Я оживу – стоит только себя простить.

«В самую длинную ночь, в самый темный час…»

В самую длинную ночь, в самый темный час
чья рука расставляет по росту нас?
Кто приходит спрашивать по домашним заданиям, по делам,
по узорам шрамов, предназначенных памяти и телам?
В этом гигантском блендере, где каждый упрямо и свято прав,
кто будет держаться за чей рукав?

Время неспешно разматывает спираль,
стирает границу между «Пророк» и «Враль».
История ничему не учит, споткнувшись, выходит в ноль,
как если б небесный штурман случайно залил консоль.
Мир покачался с носка на пятку, вздохнул и замер.
Пришло время сдавать экзамен.

Но ничто не напрасно и еще ничего не поздно.
Над истерзанным небом все так же сияют звезды.
И каждый, кто поднимет глаза и увидит это,
встанет у края
и станет
себе
рассветом.

«Посмотри в темноту, глаза из нее горят самых отчаяннейших…»

Посмотри в темноту, глаза из нее горят самых отчаяннейших
ребят: это вот Нелюбовь, это Ложь, это Бесплодный Бой.
Они травили тебя, как зверя, и теперь встали перед тобой.
За спиной – обрыв, впереди – оскал «иди же скорее к нам».
Садишься на землю, называешь монстров по именам. Выводишь
их братьев из самых глубин души, дикую свору расстреливать
не спешишь. Выдыхаешь. Никуда уже не бежишь.

Струны сердца скручиваются жгутом: «Звери-звери, что же
я вам отдам?» – «Просто признай нас и никогда не жалей о том.
Да, мы чудовища, голодные злые волки, но ты уже понял, что
в серебряных пулях не будет толка. Мы сшиты из самообмана
и крепко закрытых глаз. Воскресаем из раза в раз».

И сидишь. И смотришь в глаза самым горьким и страшным
правдам. Трещины расходятся изнутри, вода заполняет фьорды.
Сердце, точно чужое, стучит глухо, но все же твердо. В душе
за минуту рождаются и умирают скальды. Рассыпаются пеплом их
боевые песни. Горит заповедный лес и мир замирает на вдохе как
будто весь, но, покачнувшись, продолжает упрямый бег. Падает
с неба снег.

А ты все сидишь и смотришь в глаза своим старым ранам.
Дышать с каждым вздохом легче и это странно. Время идет
вперед. Свора тоже за ним идет. Истончается, блекнет, однажды
станет совсем прозрачной.
Ты знаешь, что это значит.

«Все, что было дорого, живо, ценно, чему теперь никогда…»

Все, что было дорого, живо, ценно, чему теперь никогда
не назначить цену, рассыпается в пальцах золой и пеплом.
Помнишь год, когда в городе воцарились цветы и пекло?

Мы умели смеяться в самых жутких местах и строчках,
превращать бесконечные паузы в многоточия. Когда слез совсем
не осталось в теле, нас взаправду винили, что мы смеем быть
счастливы в самом деле.

Все рождается в нас: пламя, рифма, картина, строчка. Мы ничто
и Вселенная – это все, что я знаю точно. Я любил тебя. Я любил
тебя очень. Очень. Как до неба, вокруг орбиты, затем обратно.
Как сияние Бетельгейзе, умноженное стократно.

Пока мир снова не сжался в точку, не свернулся цветком
бумажным: Я. Любил. Тебя. —
Только это теперь
и важно.

«Когда Том устанет ругаться и воевать, тыкать пальцем в каждый…»

Когда Том устанет ругаться и воевать, тыкать пальцем в каждый
маленький недочет, бранить время, погоду, диван-кровать,
разделять всех на «этот» или на «тот» – он выйдет в сад, а там
прозрачный ручей течет. Теплым золотом солнце скользит сквозь
листья, виноград созреет уже вот-вот, ветер бежит по траве,
у травы на закате окраска лисья, время не бьет наотмашь, знай
идет себе и идет.

Том сорвет спелый персик, с улыбкой отправит в рот. Ощутит,
будто сбросил не меньше трех тысяч лет. Выйдет к реке и даже
чуть-чуть споет о том, как свободно ходится налегке.

А пока Том воюет, разбивает преграды лбом, спорит, злится
и видит сны, где белые чайки в пронзительно-голубом, на границе
времен, на самом краю весны, зорко безвре́менье стерегут.
Том проснувшись вздыхает, идет к воде
и садится молча
на берегу.

«Я хочу, чтобы эти слова что-то значили…»

Я хочу, чтобы эти слова что-то значили,
и поэтому я молчу.
Отделяю зерна, выясняю,
что мне действительно по плечу.
Рассыпаю семена вдоль своей тропы,
жду, когда они прорастут.
Мне нужно достигнуть берега,
но я пока еще на мосту.
Между синим и синим,
в протяженном сплошном «сейчас»,
все границы условны,
как деление «их» и «нас».
Что осталось незыблемым?
Космос, огонь, вода…
еще, может быть, Слово.
Слово, конечно,
да.

Преломление

1

– Дорогой Бог, мир, или кто там вообще есть, я хочу поднимать острова из морских глубин, мастерить галактики там, где остались лишь дым и взвесь. Я могу принимать сигнал из черной космической пустоты, ведь я очень давно заточен здесь. Разреши мне придумать новое топливо, развернуть звездные корабли, спроектировать солнечный город или даже четвертый Рим.

– это, конечно, все очень здорово, но сначала собери себя
изнутри,
после поговорим.

2

человек, забитый камнями до полусмерти,
переживший двенадцать обманов, три чертовых круговерти,
постоянно искавший в себе вывихи и изъяны,
научившийся ловко штопать чужие раны,
однажды пройдет берегом, лесом, полем,
поднимет глаза к небу и поймет,
что ничем
не болен.

3

Я был рев и таежный зверь, а до этого – шар огня. Сколько лет
все продолжалось здесь без меня? Сколько лиц прошло чередой
насквозь? Что им, в сущности, удалось? Кто был море, кто – блик
на камне, а кто – скала? Кто писал симфонии, строил драккары,
закусывал удила? Чья империя устояла, чья цивилизация
умерла?
Кто расскажет мне, как дела?

Волны плещут и плещут, стачивают камни. Пока солнце
садится, давай побудем прозрачными дураками. Без точных
определений – стихия, звуковая волна, дух земли, ками…
Не касаясь друг друга ни пламенем, ни руками.
Мы выбрали это сами.

Посмотрим, как гаснет день, обнажая звезды, пока вечерний
прилив новый берет разбег, золотые лучи истончаются, точно
апрельский снег,
пока в каждом из нас
просыпается
человек.

«Знаешь, рассеивать мрак вручную – это не про магическую войну…»

Знаешь, рассеивать мрак вручную – это не про магическую войну.
Вообще, если угодно, не про войну.
Это про разворот лицом к самому себе и поход сквозь сумрачный лес,
залитое солнцем поле, ярость, любовь, вину.
Это – признать их права снаружи и, что труднее всего, внутри.
Это наука вдумчивого молчания, выбор минуты заговорить.
Отказ производить ужас, раздор и ложь
сейчас дороже алмазов, так возьми его и умножь
на кадр, где вы смеетесь, объятья, горячий чай…
Если не хочешь сидеть без света,
просто
не
в
ы
к
л
ю
ч
а
й.

имена

1

Они говорили: собери разноцветный пазл из прошлых своих
имен, как закончишь – будешь благословлен, как закончишь —
вырвешься на свободу. Я им верил, шел по спирали вниз, иногда
приезжал к океану – посмотреть на него с шезлонга, проведать
бриз, ведь одно из моих имен никогда не заходит в воду.

А потом я собрал, и верите, – ни-че-го. Ни фанфар, ни салюта,
ни глашатая, боево возвестившего миру мою победу. Лишь
рассветное золото и покой, лишь возможность молча побыть
с собой без наушников, книжек, экстренных новостей
о всевозможных бедах.

Я смотрел внимательно, чуть дыша, внутри расправляла плечи
моя душа, внутри разливалась радость, будто вернулось детство.
Гасли вывески, подсветка и фонари, крался по небу розовый свет
зари… Я стоял в тишине и, что тут ни говори, отказался от всяких
попыток
бегства.

2

В этой точке, где я никто, где сгорели все имена,
нет глаголов, времен, частиц, только пустошь и тишина.
На доске, где возможен ход – хочешь пешкой, хочешь ферзем,
добровольно не сделать шаг – лишь признать, что освобожден,
что прозрачен, как кислород, и, как будто заря, разлит.
Здесь бессильны засечь сигнал спутник, сканер и эхолот.
Но потом, после многих дней, когда станет рука крепка,
вдруг пойму, что сомнений нет: я вернулся издалека.
Пересек тишину и тень, пустоту у себя внутри.
Открываю, а там теперь – только рыбы
и корабли.

3

А под пальцами бьется пульс
всех историй, что были до.
Кем я буду, когда проснусь
без решеток и проводов?

Вот поднимутся в полный рост,
распрямятся во мне слова,
и ответ на простой вопрос
будет дан – попроси едва.

На ладонях баюкать сны,
быстрый путь показать лучу,
ждать прихода цветной весны,
зажигать на окне свечу —

краткий список ближайших дел,
как бы лень ни была сильна.
Мне достался такой удел —
помнить все свои имена.

«Ко́ра был мастер меча. В этой жизни он – мастер слова. Пишет…»

Ко́ра был мастер меча. В этой жизни он – мастер слова. Пишет
рассказы, повести и стихи. Закончив очередной сюжет, он
вздохнув начинает новый. Листы покрывают всю столешницу
из ольхи.

На страницах его историй всегда неизменно двое находят друг
друга, спасают, прощают, ждут. Автор, знающий толк в описании
клеветы всех сортов и… боя, пишет только любовь: «Иначе зачем
мне вообще оставаться тут?»

Тем двоим по плечу любая вершина: хоть Бурдж-Халифа, хоть
Эвереста – Кора снискал себе репутацию наглеца. Он лечит себя
безусловной любовью в текстах. И однажды обязательно вылечит
до конца.

фламинго

Когда йогу Вехе пришло время покинуть земной предел, он легко
вздохнул и, как звездочка, полетел снизу вверх через пять слоев
атмосферы. Йог Вехе в далеком прошлом был рыцарь, имел успех
на турнирах, у женщин, в призыве «один за всех». Не признавал
ни в чем середин и допустимой меры.

Еще раньше Вехе был рыж и зеленоглаз, при себе держал щит
и молот, чинил каркас старого драккара, что звался «Полночный
ветер». Стоило встать под парус, под кожей резвясь закипала
сталь, бороздить моря он бы и после смерти не перестал. В шуме
волн Вехе тотчас забывал, на каком он свете.

Йог Вехе бывал охотник, монах, шаман, торговец, объездивший
сорок прибрежных стран, знаток китайского шелка
и сицилийских специй. Археолог, хирург, изобретатель кассетных
бомб… прожито столько – перечислишь за день с трудом, но Вехе
все помнил, рассказывал долгие сказки-были. Белые люди к нему
в сумерках приходили у трескучего очага согреться.

Он играл им на флейте, бесцветным, загнанным и пустым,
угощал лепешкой и острым супом. Наблюдал внимательно
и без лупы, как на лицах приезжих причудливый вензель горя,
распадаясь, становился штрихом простым, скользил по песку
и таял у кромки моря.

Когда Вехе рассказывал очередной сюжет, растворялись границы
дорог, континентов, лет. К седовласому старику возвращались
задор и юность. Из карих глаз проступала ясность далеких
звезд, кто умел увидеть – видел ажурный мост, переброшенный
с берега прямо в вечность.

Вехе прошел полный круг и замкнул колесо судьбы. В новом
пределе покоя, свободы и неборьбы можно возникнуть, разлиться
и просто быть. Но осталась мечта – на Земле воплотиться живым
закатом. Звезда со струны горизонта нырнула вниз, где играют
в лапту солнечный луч, океан и бриз, где, совсем осмелев, у пирса
резвятся скаты.

Розовый вливается в голубой и стоит недвижимо над водой
молодой фламинго
очарованный,
радостный
и крылатый.

маленький город у очень большой воды

1

Наш маленький город у очень большой воды
всех, кто входит в его ворота, откупает у их беды.
Встречает любого путника лазурью и синевой,
говорит, если вдруг ты лишился дома,
то считай, что пришел домой.

Раскрывает безоблачный горизонт,
мол, смотри, набирайся сил,
пихает в ладони цветные камешки,
ракушки, вертушки, бусы —
сколько ни попроси.

Угощает томатным супом, коричным пончиком,
наливает горячий чай.
Держит наготове центральную площадь,
смотровую башню, набережную, причал.
Умеет выслушать не хуже опытного пастыря и врача.
Проявляет яркие созвездия по ночам.

Наш маленький город на стыке больших систем
кров и покой каждый раз предлагает всем,
кто входит в ворота,
и никогда их не спрашивает,
зачем.

2

Хватит ныть, уезжать, бесконечно играть с огнем и мутузить
реальность в вашем спарринге ежедневном. Видишь, дождь бьет
чечетку на крыше июньским днем, слышишь, юг себя вспоминает
в твоей крови и бежит по венам.

Выйди в лето, иди вдоль волны туда, где корабли покидают
причал и встают под парус. Дети солнца ныряют с трамплина —
искрятся воздух, песок, вода – не вздумай думать, что показалось.

Забирайся в машину, бери курс к неизученным берегам,
на заднем сиденье проворно спускай затвор в самых ярких местах
дороги. Птицы вдоль трассы вьют гнезда и производят гам,
в заоконном кино – лучший за год закат в гостях у степи чуть
замешкался на пороге.

Звездное небо так близко, как будто бы кто-то смог за пару часов
гладью вышить его на пяльцах. Не виноват никто: ни время,
ни мир, ни бог.
Выкричи. Выдохни.
Оставайся.

бисер на глади шелка
из цикла «Звезды для М.»

1

Если взять и взлететь за небо,
откуда Земля чуть больше хрупкого шарика для пинг-понга,
увидишь: там нет набата, бубна, литавр и гонга,
никто не кричит в пространство,
всюду гармоничная упорядоченная среда,
где кратно блекнут объем и важность
всех этих «вечно» и «никогда».

А ты – лишь точка, частица, всполох,
вмещаешь штиль и девятый вал.
Посмотришь – рядом мерцает ярко
тот, с кем ты три вечности
воевал.

2

А мир не схлынул, нет, и не погас.
В нем миллиарды точек, кроме нас,
В нем килотонны радости и боли.
Мир, словно клад, открылся сразу весь.
Вон теплый дождь, вот в пламени небес
морские чайки неземной романс
поют преодолению неволи.
Умойся, выдохни, и грянет новый джаз,
как сокол, полетевший в первый раз,
как утро после воробьиной ночи.
И желтый лучик через облака
проложит путь на крышу, а пока
зачеркивай в страданьях слово «очень».
Танцуй, дыши дождем, ложись в прибой —
однажды ты помиришься с собой
и все былое уместится в сутру.
Наступит время петь и говорить,
и ты на миг в проеме у двери
задержишься
и улыбнешься
утру.

3

Когда затупится меч и копья все будут сломаны —
приходи посидеть со мной у костра.
Здесь на мили нет ничего, кроме плеска воды и гомона
наглых чаек, соленого воздуха и песка.
Здесь солнце края поранило о тонкую линию вдалеке.
И мы, не набравшие слов заранее, встретились налегке.

Помолчим, покуда танцует огонь и красные искры взлетают вверх.
Горькой улыбкой затем отпразднуем сомнительный свой успех:
насмерть сражались и оба выжили, держит еще спина,
сердце, смотри-ка, почти не выжжено и звучна его струна.

А были счастливцы, смешные странники, веселые бунтари.
Станет дико устало и странно нам, когда мы заговорим.
Нет смысла ущерб подсчитывать, распределять вину.
Пережитому – пережитое. Здесь я не обману.

Все. Расходимся незнакомыми. Больше мы не враги.
Прощай уже. До нескорого.
Береги себя.
Береги.

De profundis clamavi
Псалом 129

Напиши меня!
Ты же смелая.
Воссоздай из тревожных снов.
При себе – ни лица, ни имени,
только список земных грехов.
Мне отсчитана Вечность целая
в тесной комнате. Взаперти.
Я – не черное и не белое.
Напиши меня.
Возроди.
Пусть я стану песчаным берегом.
Пусть ложится в мою ладонь
океан, оглушенный городом,
отразивший его огонь.
Пусть волна осыпает искрами
под прицелом звенящих звезд.
Пусть не будет ни лжи, ни истины
на десятки десятков верст.
Пусть я стану прошедшим временем,
утекающим из горсти.
Сядь за клавиши, напиши меня!
Напиши меня —
отпусти.

Давай больше не копить боль?
Хватит маяться взаперти!
У меня – года, месяца, дни.
У тебя – мысли сплошная нить!
На счет «три» мы себя простим.
Видишь – тает вокруг стена.
Видишь – море, висит над ним
убывающая луна.
Шаткий мост на воды гладь
ложится плавленым серебром.
Лучше – снова учись летать!
Прошлым, берегом и песком
я не стану тебя писать.
Я цветной напишу мир:
невесомое полотно
неба, яркого, как сапфир;
океан с изумрудным дном!
Будут двое на берегу,
сцепив мизинцы прохладных рук,
говорить про свою судьбу
на мысль легко заменив звук.
Будет видно из ясных глаз:
звезды светят у них внутри.
Это будет потом, сейчас —
я считаю: один… два… три.

«Можно, я буду странной…»

Можно, я буду странной —
в ситцевом белом платье
до пола и с кружевами?
Буду носить браслеты
из синих круглых агатов,
длинные красные бусы
и черные серьги-кольца.
Я буду бродить по пляжу,
по самой кривой прибоя,
а старый разбойник-ветер
испортит мне всю прическу.
Можно, я буду рыжей —
с длинными волосами,
в которых нет места гребню
и лентам из магазина?
Я стану играть камнями,
что родились посудой
для разных людских напитков.
Волна мне подол намочит,
я буду легко смеяться
тому, как искрится солнце
в прохладных соленых брызгах.
Можно, я буду резкой
в поступках, словах и жестах —
петь то, что на душу ляжет,
слова рифмовать без цели?
Я стану песок в ладонях
пересыпать как будто
бесстрастный целитель – Время
назначил меня царицей
над небом, морем и пляжем.
Можно, я буду главной?
Главной в своей Вселенной.

искра

– Он погубит тебя, царевна, лучше его оставить. Я могу
из великой щедрости забрать твою злую память. В одном его
пальце бьется такая тьма и такая сила… Съешь это яблоко,
забудешь, как полюбила. Побежишь свободная и босая, никогда
его имени не узнаешь. Все равно он в руки тебе не дастся. Быть
с ним – как целовать бездну, с вечным холодом обвенчаться!

И она принимает яблоко, вертит его в руках. Вспоминает того,
кто города обращал в руины, надежду – в прах, кто поджег
горы, обрушил море на корабли. Того, кто тоже… тоже ее любил.
Закрывает глаза, кусает легко и быстро. Из груди в тот же миг
выпадает искра и летит к старухе, ложится в сухие руки. В ней
жар объятий и лед разлуки.

– Вот и умница, ты теперь навсегда свободна.

Царевна уходит, следом уходят годы. А за ними – десятки лет
и века проходят. Вот уже не царевна сидит на пирсе, пристально
смотрит в воду. За спиной у нее высотки и новая автострада.
Девушка гладит волны, она как обычно рада:
ветру, весне и солнцу, светящему в ярко-синем. Девушка любит
жизнь так горячо и сильно.

Вот только родные шутят, что нет у девицы сердца. Она и правда
давно не ждет: ни рыцаря, ни дракона, ни даже принца. На шутки
в ответ смеется. Внутри нее что-то мается, бьется, жжется, огненной
ниткой на тонком запястье вьется, дергает, тянет, никак не рвется.

Девушка видит знаки, сопоставляет мифы, легенды, были.
Берет семь железных хлебов. Башмаки обувает из закаленной
стали. Бродит по миру, заходит в такие дали, о которых даже
в пещерах не рисовали, во веки веков не пели. Отделяет «кривду»
от «в самом деле».

Сквозь крапиву, терновник, чертополох, прострел, мимо
огненных вод под градом летящих стрел, через пыльную
бурю – отзвук чужой борьбы, выходит к Дереву, видит корни
своей судьбы. Трех ткачих, разбирающих пряжу на грядущее,
настоящее и былье. Говорит старухе:

– Я пришла, возвращай мое.