Kitobni o'qish: «История и культура Японии. Выпуск 18. Японоведение на стыках научных дисциплин»

Mualliflar jamoasi

Shrift:

Введение

Востоковедение до сих пор остается такой областью науки, где четкие границы между дисциплинами провести невозможно. Связано это прежде всего с особенностями изучаемых источников: большинство их трудно подвести под рубрики «историографии», «художественной литературы», «религии», «философской мысли». Даже наиболее строгие жанры восточной словесности не вмещаются в рамки, привычные нам по тем источникам, на которых разрабатывали свои методы современные гуманитарные науки начиная с европейской Античности. Также это связано с относительной «молодостью» отечественных востоковедческих наук: каждый из ученых свой материал разрабатывает первым или одним из первых, отсюда и стремление представить его как можно полнее, не оставляя в стороне того, что могло бы быть, например, интересно историку повседневной жизни, но не историку литературы. Отсюда и невозможность разделить собственно научную и научно-популярную составляющие в работе исследователя. Даже лучшие знатоки какой-то группы источников, оценивая работу коллег, почти всегда оказываются в положении новичков и ожидают такого описания нового материала, которое бы охватило его в целом, а не дало выборку данных для решения какой-то одной, пусть и сколь угодно интересной, научной задачи. Кроме того – и это соображение еще важнее – российская традиция культурно-исторических исследований задает в том числе и востоковедам требование широкого контекста: важен такой контекст для того, чтобы встроить каждую новую работу в корпус имеющихся знаний.

Для японоведов все это означает, что любое исследование неизбежно оказывается междисциплинарным: совмещаются подходы, свойственные различным отраслям гуманитарного знания, работа с японским материалом требует навыков изучения китайских, корейских, европейских источников, и конечно, прежде всего – отечественных, коль скоро интерес к японской истории и культуре для нас неотделим от интереса к собственной культуре, к переплетению исторических судеб Японии и России. В нашей книге мы хотели бы показать, как ведется такая работа на границах научных дисциплин. Следуя традиции изданий, выходящих под заголовком «История и культура Японии» еще с 1990-х годов, мы объединяем под одной обложкой работы признанных ученых и начинающих, специалистов из ведущих российских вузов и академических институтов – и независимых исследователей. Главная наша цель – представить отечественное японоведение во всем многообразии его тем и методов. Опираемся мы при этом на те выступления наших коллег, которые звучат на ежегодной конференции «История и культура Японии», проводимой в Институте классического Востока и античности Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». В конференции участвуют японоведы России и зарубежных стран, объединяет их то, что итоги своих исследований они излагают на русском языке и изучаемые памятники публикуют в русских переводах.

Деление книги на части достаточно условно – именно по той причине, что каждую из частей составляют комплексные исследования, где история литературы требует экскурсов в историю философской мысли, история искусства – отсылок к истории религий и т. д. Трудно сгруппировать работы наших авторов и по хронологическому принципу: каждая из них охватывает достаточно большой исторический отрезок. Мы исходим из того, как с книгой будет удобнее знакомиться читателям: с какой части лучше начинать тому, кому интересна литература, или философские и религиозные учения, или искусство и технологии, или российско-японские отношения. Заключительная часть по традиции отведена продолжающимся исследованиям, которые читателям нашей серии книг уже знакомы по предыдущим фрагментам и за которыми мы предполагаем следить в наших будущих изданиях.

Рассмотрим основное содержание глав нашей книги.

Часть I отведена изучению японской литературы в ее сложных взаимосвязях с литературными традициями других стран и в различных аспектах ее бытования в японском обществе. В главе 1 рассмотрено само понятие бунгаку, в наши дни чаще всего переводимое как «литература». Л. М. Ермакова показывает, что для точного понимания этого слова необходимо проследить его предысторию в древнекитайской мысли, соотнести между собой трактовки бунгаку в сочинениях по истории и теории словесности, в трактатах японских конфуцианцев, в текстах периода Мэйдзи (1868–1912), впервые пытавшихся найти для основных понятий западной науки японские соответствия. Область бунгаку оказывается шире, чем мы бы ожидали, включает в себя и философию, и политическую мысль, все, что так или иначе полезно для образования и воспитания, как его понимает традиция, восходящая к Конфуцию. Вместе с тем к бунгаку долгое время не относят памятники, с нашей точки зрения несомненно «литературные», – поэтические и прозаические сочинения на японском языке. Один из примеров того, как толкователи придают японской поэзии вака мироустроительную значимость и делают ее предметом философского и религиозного осмысления, также разобран в этой главе.

Два исследования посвящены японской литературе эпохи Эдо/Токугава (1603–1867) – и в обоих случаях принадлежность изучаемых текстов к «литературе» оказывается под вопросом. И. В. Мельникова в главе 2 сравнивает различные подходы к анализу документальной прозы жанра ко:сё: дзуйхицу, «ученых заметок». Продолжая традицию «записок» дзуйхицу, писатели эпохи Эдо парадоксальным для современного читателя образом стараются повысить «литературные» достоинства эссеистических сочинений, найти для этого жанра более высокое место в жанровой иерархии японской словесности за счет наполнения текста «внелитературным», научным содержанием. Эта работа связана с деятельностью ученых сообществ, куда входили литераторы, художники, знатоки старины и др.; ко:сё: дзуйхицу невозможно рассматривать в отрыве от истории бытования научных знаний в японском обществе. Глава 3 – пример решения гораздо более узкой задачи: поиска возможного автора популярной в эпоху Эдо повести «Тикусай-моногатари». Как доказывает А. А. Ясинский, убедительный ответ на вопрос об авторстве этого сочинения (в главном герое которого нетрудно узнать «лекаря поневоле», типаж, известный и западной литературе) требует обращения к истории японской медицины, а конкретно – к деятельности врачей при дворе сёгунов Токугава, а также к истории усвоения в Японии китайских медицинских знаний.

Вопрос о соотношении документального и художественного ставит Е. С. Абрамова в главе 4, обсуждая сочинения Нацумэ Со:сэки, так или иначе отразившие опыт поездки писателя в Англию в самом начале XX в. Отойдя от привычной трактовки этих сочинений Со:сэки как свидетельств эпохи и сопоставляя их с текстами других японских авторов периода Мэйдзи, побывавших в Европе, исследовательница сосредоточивает внимание на поисках «самодостаточности», дзико хонъи, – не японца перед лицом западной культуры, а писателя перед лицом тех проблем, социальных, психологических и творческих, которые станут главными для его дальнейшей работы.

Вне контекста общественных дискуссий, разумеется, невозможно рассматривать гэмбаку бунгаку, «литературу атомной бомбардировки». Это направление не ограничивается второй половиной XX в., но продолжается и в наши дни. А. В. Палагина в главе 5 обращается к сочинениям Сэйрая Юити, писателя, для которого город Нагасаки связан с двумя трагедиями: гонениями на христиан в эпоху Эдо и атомной катастрофой 1945 г. Здесь главным оказывается вопрос памяти и забвения, опыт людей, которые сами не пережили ни гонений, ни бомбардировки, но сохраняют их в своей «постпамяти». Что же касается современной «литературы на японском языке», нихонго бунгаку (термин охватывает произведения неяпонских авторов, пишущих по-японски), то это направление, как показывает О. А. Забережная в главе 6, самой совокупностью своих художественных приемов документирует нынешнюю ситуацию многоязычия людей в глобализованном мире. При этом оно отсылает и к истокам японской словесности, к смешанному китайско-японскому характеру ее письменного языка.

Часть II включает в себя работы по истории японской мысли, философской и религиозной. Их темы, во-первых, неизбежно связаны с политической ситуацией той поры, когда изучаемые источники появлялись впервые или когда последующие поколения возвращались к ним. Во-вторых, здесь, как и в случае с литературными памятниками, а часто и в большей степени, прослеживаются связи с философскими и религиозными учениями иных культур. В главе 7 речь идет об историческом сочинении начала XIX в. «Нихон гайси». С. А. Толстогузов строит исследование вокруг двух проблем: освещение в этом труде местной и родовой истории (на примере дома Мо:ри) и модели для объяснения успеха одних родов и неудачи других. Оценивая конкретные эпизоды соперничества знатных родов, японский историк дает формулировки, позволяющие по-новому понять ход становления идеологии «почитания императора и изгнания варваров», которая сыграет важнейшую роль на переломном этапе середины XIX в., на пути к реставрации Мэйдзи. Глава 8 обращается уже к истории мэйдзийской мысли, а именно к важнейшему вопросу становления новой системы образования. А. В. Козачина изучает роль в этой системе такой дисциплины, как «моральное воспитание», теснейшим образом связанное с тем образом подданного/гражданина, который виделся желательным руководителям страны; глава освещает политико-правовые меры по введению «морального воспитания» в школьный курс, дискуссии вокруг этой дисциплины и ее дальнейшую судьбу вплоть до наших дней.

В главе 9 А. Н. Мещеряков исследует историю японского движения за права женщин в начале XX в. на примере писательницы и публицистки Хирацуки Райтё: и основанного ею журнала «Сэйтё:». Глава включает в себя жизнеописание Райтё: и перевод ее письма родителям. Этот источник, как и другие тексты Райтё: и ее единомышленниц, показывает, что проблема бесправия женщин в Японии имела существенно иной вид, чем принято считать исходя из сложившегося образа феминизма (в основном западного): речь прежде всего идет не о приниженном положении женщин по сравнению с мужчинами, а о структуре традиционной семьи, подчиняющей младшие поколения старшему, и об идеологии, трактующей государство по образцу такой семьи, при том что сам этот семейный уклад в условиях модернизации уже распадается.

Ощущение кризиса, близкого крушения всего привычного мира в годы Первой мировой войны и вскоре после нее прослеживается не только в западной философии, но и в японской. А. Д. Бертова в главе 10рассматривает тексты японских христиан этого времени, в которых говорится о скором Втором Пришествии Христа, и показывает, как надежды японских христиан на новый лучший мир были связаны с той протестантской, прежде всего американской, традицией, которой они следовали, с политическими событиями в мире (а именно декларацией о воссоздании государства евреев в Палестине) и с тем, как предсказания краха западной цивилизации воспринимались в Японии.

Обращаясь к более позднему периоду, второй половине XX в., Е. Л. Скворцова в главе 11 выделяет и сопоставляет два поколения японских мыслителей, рассуждавших на темы эстетики. Если более раннее поколение строит некую единую систему эстетических категорий, применимых и к восточным, и к западным художественным практикам, то поколение, пришедшее ему на смену, обращается к трудам японских философов первой половины столетия и настаивает, что в Японии «не было и нет» ничего такого, что подходило бы под западные мерки искусства, творчества и т. д, что рациональные западные методы чужды японскому мировидению. При этом сама по себе идея «особого пути» какой-то одной национальной культуры, как и критика рациональных подходов, разумеется, имеют свои источники в европейской философии. Тема соизмеримости западных теорий с японским материалом продолжается и в главе 12. Здесь А. А. Судакова предлагает обсудить японские странствия по святым местам и похожие на них путешествия с точки зрения влиятельных в современной мировой науке концепций, описывающих особенности религиозного паломничества.

Часть III объединяет исследования по истории искусств и технологий; общее для них – особое внимание к традициям, непрерывным или прерывистым, но так или иначе значимым для обсуждаемых областей. Как и в других своих работах, М. В. Есипова в главе 13 обращается к «музыкальной» тематике в японском изобразительном искусстве, в данном случае к образам демонов-музыкантов. Контекст берется самый широкий – искусство Азии в целом; исследование охватывает как верования в чудесную силу звуков, в их способность умиротворять нечистую силу, так и разнообразные данные по истории музыкальных инструментов и исполнительских приемов, которые можно получить при анализе изображений музицирующих демонов. Н. Ф. Клобукова (Голубинская) в главе 14 рассматривает возможные подходы к проблеме описания творческого опыта музыканта – на примере традиции слепых исполнителей, чье восприятие звуков заведомо иное, чем у большинства их слушателей. Для сравнения привлекаются тексты русской литературы, в которых отражены споры о невозможности описать для зрячих опыт слепых; из японской традиции берутся тексты, связанные с жизнью и деятельностью знаменитых незрячих музыкантов XIX–XX вв. К. А. Спицына в главе 15 дает очерк истории геологических знаний в Японии до начала модернизации и обзор истории становления современной японской геологии. Здесь показано, как различные направления теории и практики определялись сочетанием заимствований из иных национальных школ (американской, французской, немецкой) с теми задачами, которые в Японии ставились приглашенным специалистам разными ведомствами. Выводы исследования справедливы не только для геологии, но и для многих других областей знания: в них также полезно совмещать историю самой научной дисциплины с историей ее бытования в конкретных общественных и политических обстоятельствах. Наблюдения А. П. Беляева в главе 16 также приложимы не только к истории каллиграфии: здесь прослежен процесс ветвления школы традиционного мастерства в XX в. в условиях взаимодействия с различными направлениями японского и западного искусства.

Часть IV посвящена российско-японским контактам начиная с XIX в. и до конца XX в. В главе 17 В. В. Щепкин обсуждает реакции японских мыслителей на сведения и слухи о событиях на Сахалине и острове Итуруп, где японские временные поселенцы в 1806–1807 гг. столкнулись с российской экспедицией Н. А. Хвостова и Г. И. Давыдова. Глава включает в себя перевод предисловия к сочинению под заглавием «Бурные волны Курильских островов», автор которого, Хирата Ацутанэ, гораздо более известен как представитель школы «национальной науки», Кокугаку. Исследование показывает, что работа над материалами по истории российско-японских контактов в части их отражения в современной им японской мысли требует также анализа концепций, доказывавших исключительное положение Японии в мире.

П. Э. Подалко в главе 18 подводит итоги работы российской миссии в Токио со времени ее появления в 1875 г. и до революции в России в 1917 г. Основное внимание здесь сосредоточено на биографиях посланников и послов, их опыте работы до назначения в Токио, их взаимоотношениях с дипломатами других государств. Сопоставление свидетельств из дневников и воспоминаний, оставленных российскими и американскими очевидцами одних и тех же событий, представляет особой интерес.

Глава 19 вводит в научный оборот материалы из Российского государственного военно-исторического архива – неопубликованные записки офицера российского Генерального Штаба М. А. Соковнина о поездках в Японию и Корею в 1894–1900 гг. Е. И. Нестерова группирует выдержки из этого источника по трем темам: впечатления о японцах в Корее и об отношении корейцев к японцам; сообщения о визите к японскому императору и императрице, встречах с офицерами японского Главного штаба и представителями деловых кругов; обобщения относительно характера, обычаев и привычек японцев в целом.

Возвращая в круг источников для современных исследований один из забытых текстов русской литературы начала XX в. – повесть Лидии Чарской «Порт-Артурский Вася» – М. М. Громова в главе 20 помещает это произведение в контекст публикаций в детских журналах 1904–1905 гг. о Русско-японской войне и сочинений Л. Чарской о Японии, и выясняет, на какие источники могла опираться повесть и каково происхождение псевдо-японских экзотизмов в ее лексике.

Е. В. Лузин на основе многочисленных дневниковых и мемуарных свидетельств существенно уточняет картину взаимодействия советского населения с японцами гражданских профессий в южной части Сахалина после 1945 г. В главе 21 показано, что такого рода тексты описывают японское наследие и жизнь японцев на острове до репатриации намного подробнее, чем официальные советские источники второй половины 1940-х годов.

О том, как поддерживался интерес к Японии в послевоенном СССР, и в частности, как шло знакомство с японским дизайном, пишет в главе 22 М. С. Чистякова. При всех различиях условий, в которых работали дизайнеры в двух странах, общение было активным, и задачи решались похожие: усвоение европейского и американского опыта и поиски узнаваемого облика для продукции отечественного производства.

В части V мы рады представить читателю продолжение одного из наиболее крупных российских японоведческих проектов в области перевода – это дневник путешествий монаха Эннина по Китаю в середине IX в., над которым работает Н. В. Власова. Здесь перед нами пример того, что историку японского буддизма порой приходится быть в первую очередь китаеведом, коль скоро комментарий к дневнику Эннина описывает условия жизни китайской буддийской общины и ее иноземных гостей.

А. В. Кудряшова изучает различные вопросы изучения японского чайного действа и уже опубликовала множество материалов по этой теме. В нынешнем году речь идет о процессе обучения традиции Пути Чая; подробный перечень навыков, которые требуется освоить, и «Меморандум» школы Урасэнкэ, где изложены ее основные правила, соседствуют с теоретическими основами, которые лишь отчасти поддаются описанию в терминах, принятых у историков западной философии.

Н. В. Ожегов разрабатывает историю одного из понятий японской традиции воинских искусств: термин синоби даже в пределах одного трактата этой традиции оказывается многозначным: под синоби могут пониматься и умения воина, и применение этих умений, и войсковые подразделения, для которых эти умения особенно важны; слово «разведка» в качестве перевода для синоби подходит ко многим, но не ко всем контекстам этого термина.

А. С. Борисова обсуждает избранные страницы из истории переосмысления образов классической японской литературы на театральной сцене. В центре внимания – «шесть бессмертных поэтов» как персонажи, а также как авторы знаменитых стихотворений и как типажи, легко переходящие из одного театрального жанра в другой. Исследование показывает, что не только тексты драм, но и особенности постановок невозможно рассматривать только в рамках театроведения, не касаясь истории литературы.

В. С. Фирсова продолжает исследование по истории японских библиотек и на сей раз обращается к теме женщин-читательниц периода Мэйдзи. Здесь во множестве цитируются воспоминания и литературные произведения, местом действия которых служит библиотека. Говоря о женских читальных залах и в целом о женском чтении, невозможно оставить в стороне женское движение рубежа XIX–XX вв. и дискуссии вокруг него.

С. С. Наумов продолжает изучать участие французских военных специалистов в модернизации японской армии периода Мэйдзи. Даже небольшой фрагмент – история одного комплекса предприятий – интересен не только с точки зрения франко-японских контактов и истории японской военной промышленности, но и с точки зрения участия особ из императорского дома в мероприятиях на новых военных заводах.

Л. В. Овчинникова представляет отрывок большого исследования, где рассматривается японское колониальное правление в Корее. Многие из ранее затронутых тем теперь предстают в новом свете – когда показаны устройство и функции полиции, меры полицейского надзора, а также этапы смягчения и ужесточения режима, соотношение репрессий и усилий по идеологической обработке населения Кореи.

Е. В. Яковкин дает обзор трех книг по истории Японии и японской культуре, выпущенных на русском языке в Маньчжоу-Го для русскоязычных эмигрантов. При всей тенденциозности такие издания интересны и по отбору материала, и по тому, как образ Японии, выстроенный в пропагандистских изданиях первой половины XX в., отразился и продолжает отражаться в научно-популярных и даже научных работах японоведов.

Д. Двойнишников сравнивает тексты двух публицистов примерно того же времени, Кита Икки и Э. Коррадини, каждый из которых оправдывал захватнические имперские устремления борьбой за «справедливый» передел мира. Перед нами нечастый пример сопоставления текстов японской и итальянской мысли, и на этом пути, как представляется, будет сделано еще немало открытий.

П. А. Виноградов на примере нескольких поселений в префектурах Гифу и Тояма показывает, как в современной Японии различные учреждения, организации и местные жители ведут работу по сохранению деревень, признанных объектами Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО, какими трудностями сопровождается поддержание традиционного облика японских сельских угодий.

В 2025 г. отметит юбилей Л. М. Ермакова – исследователь, чьи работы по японской мифологии и литературе во многом определяют для нас картину истории синто, понимание места учений о священном слове, о поэзии и поэте в японской мысли. Л. М. Ермаковой принадлежит несколько открытий в области ранней истории контактов японской культуры с европейской и русской культурами. Кроме того, благодаря Л. М. Ермаковой в отечественный научный оборот вернулись многие незаслуженно забытые работы российских японоведов начала XX в., в том числе тех, чья научная деятельность волей исторических судеб шла в основном в зарубежье. Мы пользуемся случаем поздравить Людмилу Михайловну, пожелать ей здоровья и творческого долголетия. В Приложении I мы помещаем очерк Е. М. Дьяконовой о переводах и исследованиях Л. М. Ермаковой, а также библиографию работ Л. М. Ермаковой, вышедших до 2025 г.

Приложение II содержит эссе нашего коллеги из Японии Ёмоты Инухико. Его главный герой – Мисима Юкио, один из самых известных в России японских писателей XX в.

В основном тексте нашей книги мы не приводим японское написание имен собственных, заглавий источников и большинства терминов; все их читатель найдет в указателе к книге.