«Отныне и вовек (сборник)» kitobidan iqtiboslar, sahifa 3
— Что? Ничего? Все тихо, сгинуло, прошло? Это конец? Нет больше погони, странствий, цели? Вот что ужасает меня сильнее всего: нет больше цели! А зачем тогда нужен капитан? Какой от него прок, если время и случай сровняли все преграды с землей до унылой, плоской, бескрайней равнины, до одного долгого, по-зимнему холодного дня, не скрашенного ни чаем, ни простым хлебом? Господи Иисусе, думы о бессмысленных днях, которые не знают конца или оканчиваются разбродом; засохший спитой чай на дне чашки, по которому не нагадаешь убийств и крови, а значит, и жизни,— вот что для меня невыносимо. Шорох перелистываемой книжной страницы способен переломить мне хребет. Одна пылинка, горящая на залитом солнцем камине, способна расплавить мою душу. Но эти простые вещи нынче обитают во владениях слишком чистых, слишком укромных или покоятся на мягких ложах и улыбаются бессмысленными улыбками слабоумных! Не смотри в их сторону. Такой мир, словно давильный пресс, сокрушит твою душу. И все же... Заклинаю, почувствуй... как в этот миг сама Вселенная наполняет меня тихой радостью. Невидимый мною, один огонек погас, но уже зарождается другой, набирая силу. Это полночь моего сердца, но подкидыш-солнце спешит напомнить, что где-то в миллионе световых лет отсюда, невзирая на родниковый утренний холод, с кровати вскакивает мальчонка, потому что сегодня приезжает цирк, а с ним ученые звери, разноцветные флаги, яркие огни. Готов ли я лишить его этого права, этой радости — вскочить с кровати и побежать навстречу празднику? Готов, да, готов! Ан нет, Богом клянусь, конечно нет. У меня разрывается сердце, когда я думаю, что его ждет немощная старость; готов ли я сказать ему об этом, предупредить, чтобы он не переворачивал эту страницу и не вступал в жизнь? Да, готов! Ибо жизнь наша есть грех, преступление против самой себя! Ан нет, я бы придержал язык и не стал удерживать этого мальчонку. Беги, малыш, сказал бы я ему в том далеком мире. Взведи пружину дня, запусти радость на полную катушку. О, познай восторг. А на меня не оглядывайся. Мне жить в ночи.
стр.225-227
Последовала долгая пауза — по лицу Квелла мелькали тени его собственного будущего. Видеть такое было невыносимо.
стр.177
— Сэр,— несмело произнес Рэдли,— это же просто комета.
— Нет! — проорал капитан.— Не просто комета. Это бледная невеста с развевающейся фатой возвращается на брачное ложе к своему исчезнувшему, не познавшему ее жениху. Разве она не чудо, ребята? Священный ужас для глаз наших.
стр.170
Из бортового дневника Джона Рэдли, первого помощника капитана: «Прошло пятьдесят дней. Точнее: тысяча двести часов после старта. Школяр, упражняйся в арифметике. Компьютер, сделай электропсихоанализ моей души. Первый штурман Рэдли, поместите палец в сканирующее гнездо. Так, что мы видим? Джон Рэдли, год рождения две тысячи пятидесятый, месторождения — город Ридуотер, штат Висконсин. Отец занимался производством подвесных лодочных моторов. Мать выпе-кала детишек, как пирожки, всего напекла их дюжину; самым пресным и незатейливым вышел старый Джон Рэдли. Яне ошибся: старый. В десять лет сделался пожилым, а к тринадцати — и вовсе стариком. В двадцать два женился на миловидной простушке; к двадцати пяти заполнил детскую. Почитывал книжки, подумывал о своем. Как же так, Рэдли, неужели тебе больше нечего предъявить этому дотошному сканеру?Неужели ты настолько черств, скучен, не бит, не задет, не ранен, не растревожен? Разве не преследовали тебя страшные сны, тайные жертвы, похмелье, ломки? Есть ли у тебя сердце, стучит ли пульс?Неужто в тридцать лет ты забил на все большой болт? А может, и прежде был сухарь, вчерашний ломоть, выдохшийся ром?На вкус терпимо, а страстей не пробуждает. Образцовый муж, неплохой компаньон, путешественник, скромняга, приходил и уходил так тихо, что сам Господь Бог тебя не замечал. А когда ты, Рэдли, сыграешь в ящик, протрубит ли хоть один рог? Дрогнет ли чья рука, заплачет ли чья душа, упадет ли хоть одна слеза, хлопнет ли где-то дверь? Давай-ка подобьем бабки. Каков итог?Нуль, ровно нуль. Уж не мое ли потаенное "я" вывело тут сплошные нули? Нуль посеешь, нуль и пожнешь? Настоящим я, Джон Рэдли, подвожу итог своей жизни».
стр.164-165
— Не умер ли Бог? — начал он.— Извечный вопрос. Однажды, услышав его, я рассмеялся и ответил: нет, не умер, просто задремал под вашу пустую болтовню.
Вокруг нас с Квеллом прокатился приглушенный смех, который затих, как только преподобный Колуорт снова заговорил:
— Лучшим ответом будет другой вопрос: а вы сами, часом, не умерли? Не остановилась ли кровь, что движет вашими руками, не остановились ли ваши руки, что движут металлом, не остановился ли металл, что бороздит космические просторы?
стр.155
— Считаешь, я жутковат?
— Конечно нет,— ответил я.
— Конечно да,— откликнулся Квелл и вроде бы хохотнул.— Мыслишка вылетела — я поймал. Тебе от этого как пить дать жутковато. И еще ты. наверное, думаешь, что у меня слишком много глаз и ушей, а пальцев и того больше, кожа болотная — это уж точно жутковато. А я вот смотрю на тебя и вижу: каких-то два глаза, пара крохотных ушей, всего лишь две руки и на каждой пять хлипких пальчиков. Так что каждый из нас, если приглядеться, по-своему смешон. И оба в конечном счете... простые смертные.
— Да,— согласился я, увидев в его словах истину.— Это точно: простые смертные.
стр.144
— Квелл,— опять донесся шепот.— Так меня зовут. Я проделал долгий путь, без малого десять миллионов миль и пять световых лет. Если судить по твоим пропорциям, ваш творец еще не вполне проснулся и за этим миром присматривает разве что вполглаза. Вот у нас, можно сказать, бог вскочил на ноги с первым криком рождения мира, потому и наделил нас таким ростом.
стр.142-143
Когда пламя наконец утихло, в воздухе остался лишь простодушный шепот ветра.
стр.136
Он долго сидел и слушал, как в трубе завывает ветер, а по крыше барабанит дождь.
Старый дом со скрипом опустился в глубокий ночной мрак, а потом сдвинулся с места и уплыл далеко-далеко от земли и света.
На стенах крысы учились письменам, а пауки перебирали струны арфы, но уловить такие высокие ноты могли разве что подрагивающие волоски у него в ушах.
«Одно потеряешь, другое найдешь,— размышлял он.— Что-то покинешь, к чему-то придешь».
«Что же выбрать?» — крутилось в уме.
«Думай,— подхлестывал он.— Что выбрать? И ради чего?»
В голове — ни просвета. Ни отзвука.
Только шепот:
Спать.
стр.114
Где-то, когда-то, от кого-то он слышал: закрепи изображение, пока не поздно. Так говорили первые фотоаппараты, которые ловили свет и переносили озарение в камеру-обскуру, чтобы реактивы в фаянсовых плошках могли вызвать пленных призраков. Лица, пойманные в поддень, проявлялись в кислотном растворе: глаза, губы, а вслед за тем и таинственная плоть — сама красота, или надменность, или детская резвость, принужденная к неподвижности. В темноте эти фантомы трепетали под химической рябью, пока ритуальные жесты не извлекали их на поверхность, преображая время в вечность, которую можно брать в руки когда пожелаешь — даже после того, как теплая плоть исчезнет.
Вот так же и с этой женщиной: в яркий полдень на ступенях мелькнуло чудо; оно сошло в прохладную тень холла, чтобы явиться в пучке солнечного света у порога столовой. Навстречу руке Кардиффа медленно выплыла ладонь, следом показались запястье, локоть, плечо и, наконец, словно из фотографического проявителя, возникли призрачные очертания милого лица — так цветок раскрывает свою красоту, встречая рассвет. Пронзительные, яркие, летне-синие глаза весело сияли, разглядывая его, будто бы и сам он только что появился из той волшебной ряби, в которой плавают воспоминания, готовые спросить: «Узнаешь?»
«Узнаю!» — подумал он.
«Неужели?» — послышался ему отклик.
«Конечно! — воскликнул он, не произнося ни слова.— Я всегда надеялся тебя вспомнить».
«Ну, что ж,— сказали ее глаза,— будем друзьями. Возможно, в другом времени мы уже встречались».
— Нас ждут,— поторопила она вслух. «Именно так,— подумал он,— нас с тобой вместе!»
И он заговорил:
— Как вас зовут?
«Можно подумать, ты не знаешь»,— ответила она молча.
Это было имя женщины, умершей четыре тысячи лет назад; образ ее затерялся в египетских песках, а теперь, в летний полдень, появился снова, но уже в другой пустыне, где обветшал перрон и замолчали рельсы.
— Нефертити,— выговорил он.— Дивное имя. Означает «Прекрасная пришла».
— Надо же,— откликнулась она,— вы угадали.
— Когда мне было три года, меня повели смотреть сокровища Тутанхамона,— сообщил он.— Я разглядывал его золотую маску и воображал, что это мое лицо.
— Ну правильно, так и есть,— ответила она.— Просто вы никогда этого не замечали.
стр.32-33
