Kitobni o'qish: «Печалерадование. Табынский храм»

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви.

© ООО ТД «Никея», 2026

© Баранов Сергий, прот., 2026

* * *

Цель христианской жизни

Что такое радость, молитва, чудо?

Человек создан Богом для радости. Но сразу сделаю уточнение: к ней нужно прийти, чтобы она была не легкомысленной, а глубокой и драгоценной. К радости Пасхи мы приближаемся через тяготу Великого поста, через утеснение себя, через плач. Это искренняя радость, не бесшабашная. Иногда люди приходят в Православие в какой-то эйфории, им сразу хочется радости. Само слово настраивает их на легкомысленный лад: «Мы будем радоваться!» И это лишает серьезности момента, его ответственности.

Христос распялся, умер и воскрес. Он сделал все для нашего спасения. Но происходить оно должно в синергии: к Его трудам нам необходимо приложить свою искренность и хотя бы небольшой свой труд. Просто пользоваться Его заслугами, ничего не прилагая от себя, будет не то что легкомысленно, а в некоторой степени даже кощунственно, если мы понимаем, какой ценой Он заработал наше спасение. Ведь это был крест. Крест не иллюзорный, а объективный. Это была боль, великая жертва, которая вот уже две тысячи лет продолжает совершаться на каждой Божественной литургии.

Молодость Софрония Сахарова пришлась на Первую мировую войну, когда в обществе было очень много неустроенности, скорби, страшных моментов: страдали не только воины, но и дети, женщины, старики. Это была боль на пике, на надрыве. И в Софронии – тогда он был еще Сергеем – возник юношеский протест: «Господи, столько страданий! У меня сердце разрывается, когда гляжу на все это! Где же Ты?» Это традиционный вопрос: почему болеют дети, страдают праведники? А где же Ты? И тогда ему явился Христос, измученный, истерзанный, висящий на кресте с окровавленными руками, ногами, с пробитым ребром, и задал ему встречный вопрос: «Разве ты распялся за них?» Господь – вне времени, и, пока существует этот мир, Он будет распинаться и распинаться за нас.

Есть такая икона – «Нечаянная Радость». Богородица держит на руках Младенца, у Которого пробиты ручки, ножки и ребро. И от Ее лица написано: «Вы яко жидове и иные грешники на каждый час своими грехами распинаете Господа». Это происходит ежедневно.

В Церкви существует такое антиномичное понятие – печалерадование, сочетание печали и радования. У нас радость иного рода, нежели в мирском понимании, которое бывает очень безответственным, а порой даже кощунственным. Как я могу легкомысленно радоваться, когда мой Бог на кресте? Но я могу переживать радость, когда пытаюсь поддержать Его руки, ноги, понести Его Крест вместе с Ним. Это тоже радость, но она другой природы: я радуюсь соучастию со Христом, я вместе с Ним распинаюсь – и это радость через боль; я вместе с Ним умираю – и это радость через глубокую печаль; я вместе с Ним воскресаю – и эта радость после распятия уже не бывает бесшабашной и легкомысленной. Поэтому к слову «радость» нужно подходить очень осторожно, деликатно, ответственно.

Радость покаяния сопряжена со слезами – опять печалерадование. Радость труда – с утомлением. Кто-то радуется безделью, а кто-то – творчеству. И там, и там радость, но это радости разной природы. Молитва – это не только переживание каких-то комфортных состояний. Святые отцы из своего опыта говорят, что это большой труд. А труд доставляет радость, когда ты что-то зарабатываешь. Лично мне приятнее не подарок получить, а заработать. И чем больше я усилий приложил, тем драгоценнее мое приобретение.

Даже в творчестве, если тебе что-то дается легко, оно и ценится так же, а то, что ты выстрадал, – драгоценно. Мой сынок, сейчас его уже нет, был оператором. Мы снимали с ним фильм в Иерусалиме. Отсняли материал, приехали домой, и через два месяца я написал сценарий, мы записали звук, подложили музыку. Сын садится собирать видеоряд… и в тот же день попадает в реанимацию. У него и раньше такое бывало, и реанимация всегда меня как-то обнадеживала, потому что там сугубое отношение к больному и очень мощная терапия. Но в этот раз сыну было очень плохо, на второй день – еще хуже, а потом он ушел в кому. Я уже думал, что мы будем его хоронить…

В то время ко мне приехали друзья из Москвы. Я им говорю: «Давайте я почитаю вам сценарий, но, наверное, делать фильм буду уже без него». Почитал. Повисла небольшая пауза. Друзья сказали: «Наверное, этот фильм очень нужен, если дается такой ценой». Удивительно, но на третий день сын вдруг пришел в себя. Доктора потом говорили, что не знают, что с ним было и как он ожил. Он возвращается домой, еле ходит по стеночке, а на следующий день сбегает в свою монтажную. В очень слабом состоянии неделю собирает фильм, зовет меня на первый просмотр. Мы садимся перед экраном компьютера, сын нажимает кнопку – и фильм летит в ноль без права восстановления. Мы пять-десять минут сидим молча, а потом сын поворачивается ко мне и говорит: «Пап, я все помню. Я начну сначала». Конечно, понимал, что проживет недолго… И я ему всегда говорил: «Кирюш, мы с тобой сделали “Иерусалим”. Программу жизни ты выполнил, сколько бы ты ни прожил. Мы сделали не только этот фильм, но и многое другое». Труд, который дорого стоит, потом приносит большое моральное удовлетворение.