Kitobni o'qish: «Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке»

© «Центрполиграф», 2025

От издательства

Петр Балакшин, представитель дальневосточной белой эмиграции, оставил очень интересное литературное наследие – фундаментальный труд «Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке», нечто среднее между научным трудом, журналистским расследованием и личными воспоминаниями.

Революцию Петр Балакшин встретил совсем молодым человеком, его творческое формирование проходило в эмигрантский период, и это не могло не наложить отпечаток на его взгляды и убеждения. Балакшин старался быть беспристрастным, но все же его трактовка исторических событий не оставляет сомнений, что автор – представитель белой эмиграции. Кроме эмигрантской эпопеи «Финал в Китае», его перу принадлежит множество художественных и документальных литературных произведений, составивших собрание сочинений в семи томах.

Родился Петр Балакшин в 1898 году на Дальнем Востоке. Его отец был начальником почтовой конторы в Барабаше, сельском населенном пункте Южно-Уссурийского края. Мать Петра Балакшина происходила из семьи переселенцев-финнов, обосновавшихся неподалеку от Владивостока.

Детство Петр провел в Хабаровске, который всегда вспоминал с большим теплом. Его отец по долгу службы часто отправлялся в поездки по дальневосточным местам и брал мальчика с собой. Интересными были и рассказы отца о Русско-японской войне, когда Балакшин-старший был начальником военной почты в Мукдене. Петру было всего 13 лет, когда отец умер, но теплую память о нем сын сохранил навсегда, во всех эмигрантских скитаниях.

Еще подростком Петр познакомился с В.К. Арсеньевым, писателем-путешественником, певцом Дальнего Востока, и сам стал грезить о путешествиях и литературных опытах. Казалось, все возможности для такого поприща перед ним открыты, но… началась Первая мировая война. Лето 1916 года, проведенное в районе Сихотэ-Алиня, оказалось чертой, приведшей к прощанию с прежней жизнью. Его старший брат Всеволод, студент Московского университета, ушел добровольцем на фронт, и Петр тоже стал тяготиться учебой, мечтая о подвигах во имя отечества. Он досрочно сдал экзамены в своем реальном училище, получил аттестат о среднем образовании и направился на призывной пункт.

Но направили 18-летнего добровольца не в армию, а в военное училище. В феврале 1917 года Петр Балакшин поступил в знаменитое Александровское военное училище в Москве. А слом эпох уже начинался…

Февральская революция, отречение государя, Временное правительство… Московские юнкера, по юношескому романтизму, приняли эти перемены восторженно, с криками «Ура!».

Увы, через несколько месяцев многие восторженные юнкера после октябрьских боев 1917 года оказались в братских могилах на Всехсвятском кладбище, и их памяти был посвящен романс Александра Вертинского:

 
Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!
 

Петр Балакшин не был в числе участников этих боев. После краткого курса училища он в июне 1917 года, получив погоны прапорщика и напутствие А.Ф. Керенского, данное молодым офицерам, отбыл на Румынский фронт. Романтический настрой быстро развеялся – кровь, фронтовая грязь и вши, разброд и политические шатания в войсках отрезвили его. Да и война подходила к концу… Но начиналась другая война – Гражданская.

С февраля по август 1919 года Балакшин находился в белых частях, воевавших с красными. Но необходимость драться с соотечественниками угнетала его все больше… Он оставил армию, а в 1920 году и страну, отправившись с волной белой эмиграции из Владивостока через Японию в Китай… Его временным прибежищем стал Шанхай.

Свое душевное состояние того времени он описал перед смертью в последнем произведении «Человек из Приморья», но оно не было опубликовано…

Годы, проведенные в Шанхае, были непростыми, но Балакшин хорошо, изнутри узнал русскую дальневосточную эмиграцию, ее беды и проблемы, что помогло ему в дальнейшей литературной работе.

Летом 1923 года, получив студенческую визу, он снова сел на пароход и отправился в Сан-Франциско, к американским берегам… Первые годы на новом месте, как и у большинства эмигрантов, оказались трудными и были посвящены элементарному выживанию. Но постепенно жизнь стала налаживаться. Балакшин увлекся журналистикой, стал печататься, в 1925 году открыл свой магазин русской книги в Голливуде, а в 1926 году наконец поступил учиться на архитектурный факультет Калифорнийского университета. У него были большие художественные способности, сотни прекрасных акварелей составляют его творческое наследие наряду с литературными трудами. Но все же журналистика и писательство в его душе одержали победу над живописью.

Отказавшись от книжного магазина, Балакшин еще в студенческие годы стал издавать газету «Русский медведь». В 1933 году он организовал Цех русских журналистов в Калифорнии, чтобы объединить эмигрантские силы. В декабре 1936 года П.П. Балакшин сумел выкупить эмигрантскую газету «Русская жизнь», основанную еще в 1921 году. Позже он основал журнал «Земля Колумба», в котором увидели свет его рассказы.

С 1946 года П.П. Балакшин служил на должности военного историка при штабе генерала Д. Мак-Артура, освещая события войны в Корее. Со штабом Мак-Артура он снова оказался на Дальнем Востоке, в Токио, позже – со штабом Военно-воздушных сил США в японском городе Нагоя. Здесь судьба столкнула его с осколками русской дальневосточной эмиграции, и у него зародилась мысль написать книгу о ее судьбах. С этого времени П.П. Балакшин начал собирать материал для своего фундаментального труда «Финал в Китае».

Работа затянулась на долгие годы. В 1951 году Балакшин оставил военную службу, но до 1955 года жил в Японии, продолжая работу над книгой и бывая по делам в США, где им было основано издательство «Сириус».

Он встречался с эмигрантами, записывал их устные рассказы, получал от них документы, письма, дневники, неопубликованные воспоминания… Работа продолжалась и в Нью-Йорке, в Русском отделе Нью-Йоркской библиотеки, где был собран ценный материал о дальневосточной эмиграции, и в Вашингтоне, в Библиотеке конгресса, и в Русском музее Сан-Франциско, где хранились ценнейшие архивы… Приходилось бывать и в Европе. Сам автор так обозначил места работы над книгой: «Токио, Вашингтон, Афины, Мюнхен».

Материала было собрано так много, что вместо одной книги «Финал в Китае» пришлось выпустить два больших, полновесных тома. Первый посвящен эмигрантам, хлынувшим после проигрыша в Гражданской войне за пределы России, становлению белоэмигрантского общества на Дальнем Востоке и его жизни вплоть до окончания Второй мировой войны, второй – послевоенному периоду с массовым исходом эмигрантов из Китая, либо в качестве репатриантов на родину, либо – бездомных и никому не нужных скитальцев на чужбине. И тот и другой путь был труден и опасен…

«„Финал в Китае“ – страшная повесть о мытарствах и страданиях, выпавших на долю русских людей в Китае, – не может оставить равнодушным никакого современного читателя, а в будущем, когда настанет время для объективного, строго исторического исследования обо всей русской эмиграции, послужит ценным материалом для будущих историков.

…Собранная П. Балакшиным документация дает самое главное – общую перспективу событий в различных планах – „белом“ русском, советском, китайском и японском; мы видим перед собой с различных точек зрения общую трагедию тех страшных лет, имеем возможность сделать выводы из тогдашнего горького опыта русских людей на Дальнем Востоке», – писал один из представителей белой эмиграции, известный поэт, прозаик и переводчик Юрий Терапиано.

Том 1

Люди более мудрые и ученые, чем я, нашли в истории какой-то план, ритм, предопределенную модель. Такая гармония осталась скрытой от меня. Я сам могу видеть лишь, как одна крайность сменяется другой; одна волна следует за другой. Я вижу лишь один великий факт, и, поскольку он уникален, из него нельзя вывести каких-либо обобщающих выводов, а лишь одно правило для историка: в развитии человеческих судеб нужно распознать игру случайного и непредвиденного.

Х.А.Л. Фишер

Предисловие
Наковальня и молот

О белой эмиграции на Дальнем Востоке приходится говорить в прошедшем времени. Отдельные группы русских людей, обездоленных и лишенных почти всяких надежд выбраться на волю из коммунистического Китая, мало имеют общего с некогда большой и цветущей российской дальневосточной эмиграцией.

К ее особенности следует отнести то, что она явилась первым и главнейшим этапом в образовании российской эмигрантской империи в свободных странах земного шара. В начале своего образования российская дальневосточная эмиграция исчислялась в четверть миллиона человек. В двадцатых и тридцатых годах около половины ее состава перебралась в ряд стран, преимущественно в Соединенные Штаты, Канаду, Австралию и южноамериканские республики. Остальные продолжали оставаться в Китае, где, деля участь и долю китайского народа, они прошли через ряд народных волнений и потрясений, гражданских и других войн, периоды оккупации, Тихоокеанскую войну, военный разгром Японии и ничем не оправданный развал националистического Китая. Этой части эмиграции, оставшейся верной Дальнему Востоку, и посвящены последующие страницы.

Российская эмиграция в Китае была самой большой и вместе с тем самой беззащитной и обездоленной из всех иностранных групп. Все годы своего существования она находилась между таким же обездоленным китайским населением и обеспеченными всеми благами жизни и защитой иностранными группами.

Подобное «подвесное» положение не представляло особого неудобства, пока Китай продолжал оставаться в сравнительной независимости. Положение изменилось с выходом Японии на материк и осуществлением ею широко задуманных агрессивных замыслов, которым был придан характер благочестивого установления «нового порядка». С тех пор белая эмиграция – вопреки желанию масс, но не отдельных ее вождей – стала играть неведомую и невидимую ею роль в сокровенных мыслях японских военных и политических деятелей в отношении Дальнего Востока.

Позже, когда определился не менее агрессивный характер советских расчетов на Китай – и в связи с этим на российскую дальневосточную эмиграцию – «подвесное» состояние ее оказалось положением между наковальней и молотом.

Белая эмиграция в Китае была лишена возможности нормальной ассимиляции. Человек со светлым цветом кожи всегда остается чужим в Азии. Смешанные браки были чрезвычайно редки, но не потому, что русский человек был наделен комплексом превосходства одной расы или цвета. Дальневосточная эмиграция не могла расплавиться в массе китайского народа, она могла существовать только как часть иностранных колоний, не обязательно в условиях полуколониального быта, но при наличии признания за нею определенных прав и форм жизни. Она не нуждалась ни в каких привилегиях, которыми обычно страховали себя другие иностранные группы, ни в каких поблажках и заботах. Она ждала от Китая только предоставления ей возможности жить самой по себе, без постороннего внедрения в ее жизнь и подчинения ее чуждому для нее режиму.

Китай предоставил ей широкую возможность использовать свою энергию и предприимчивость, в результате чего дальневосточная эмиграция оказалась в более благоприятных материальных условиях, чем многие другие российские эмигрантские группы. Особенно завидного успеха она добилась в Шанхае, несмотря на то что в этом международном торговом городе ей пришлось столкнуться с давно осевшими иностранными предпринимателями и выдержать тяжелую экономическую борьбу.

Совершенно другое оказалось в политическом отношении. Здесь по целому ряду причин – извинительных и неизвинительных – дальневосточная эмиграция не нашла в себе достаточно стойкости и выдержки. В частичное оправдание ее следует заметить, что она оказалась первой из тех немногих эмигрантских групп, которым суждено было подпасть под сокрушающий удар тоталитарного режима.

Эмигрантская масса всеми способами старалась предохранить себя от превратностей политического климата, какими был насыщен Дальний Восток, но этот профилактический процесс становился труднее с каждым годом. Эмигрантская масса оказалась под все возраставшим давлением с трех сторон.

Японские власти, оказавшиеся сперва в Маньчжурии, а затем во всем Китае, требовали от дальневосточной эмиграции безоговорочного служения Японии и принятия «нового порядка», под которым подразумевалось ее владычество во всей Азии. Повышенная заинтересованность японских военных и политических деятелей в дальневосточной эмиграции и настойчивое вовлечение ее в систему «нового порядка» неразрывно связывались с уверенностью, что Япония выйдет за Амур и Уссури в исконно российские владения.

Давление со стороны советских властей было другого характера. Им мерещились вооруженные до зубов белоповстанческие дивизии и корпуса, готовые ворваться в Приморье, Заамурье, Забайкалье и Монголию. В действительности никаких дивизий и корпусов не было, но эмигрантская масса в значительной своей части продолжала оставаться враждебной и непримиримой в отношении коммунистических правителей России. Агенты советской власти упорно внедрялись в эмиграцию, стараясь деморализовать ее, разложить, перетянуть на свою сторону неуравновешенные элементы¹.

Если можно объяснить и даже по-своему оправдать давление японских и советских властей на дальневосточную эмиграцию, то этого никак нельзя сделать в отношении давления на нее со стороны отдельных эмигрантских политических деятелей. Для первых дальневосточная эмиграция представляла предмет определенных замыслов и расчетов. Грань между стремлениями и надеждами эмигрантской массы и тоталитарными формами советского и японского толка пролегала достаточно ясно, чтобы допустить какое-либо смешение понятий. Эмигрантские же вожди и политические деятели, оказавшиеся наверху жизни, органически были связаны с эмиграцией, будучи частью ее, выходцами из той же среды. Почти как правило, особенно в период японской оккупации, они принадлежали к фашистским, нацистским и прояпонским группировкам и обычно были связаны с полицейскими, жандармскими и разведывательными органами. Будучи людьми тоталитарного мышления, они считали своей священной обязанностью оберегать чистоту политических воззрений своих опекаемых, причем нередко бывало так, что, меняя свои политические платформы с переменой одного тоталитарного режима на другой, они требовали и от своих опекаемых подобной политической эквилибристики.

С укреплением тоталитарного режима в оккупированных японскими войсками областях Китая на поверхность жизни дальневосточной эмиграции начали всплывать особенности, в значительной степени приравнявшие ее к жизни в Советском Союзе. Политическая нетерпимость, соглядатайство, стукачество, шпиономания приняли, как и в Советском Союзе, узаконенные формы.

Параллельно с развитием этих особенностей появились внутренние тюрьмы (при японских жандармских управлениях), застенки, подвалы, в которых стали бесследно исчезать люди. Над эмигрантской массой поднялись отдельные лица, ставленники японских властей, верные слуги тоталитарного режима. Эти лица оказались наделенными такой властью, которая им и не снилось: в их руках сосредоточились все обычные средства принуждения, как распределение жизненных благ, паспортная система, прописка в полицейских участках, выдача разрешений на въезд и выезд. Они быстро усвоили советскую практику так называемого культа личности и соперничали друг перед другом в прислуживании, раболепстве и придворной лести. Их официальная речь по адресу власть имущих запестрела знакомыми советскому человеку выражениями: «как вы научили», «как вы указали», «в вашей инструктивной речи», «под вашим мудрым руководством» и так далее.

Этот трехсторонний нажим ставил дальневосточную эмиграцию в тяжелое положение. Оно стало еще более тяжелым и трагичным после того, что пришлось принять на себя дальневосточной эмиграции по окончании Тихоокеанской войны со всеми ее потрясающими последствиями.

События тех трагических лет составят предмет повествования второго тома «Финал в Китае».

Благодарности выражаются следующим лицам:

Н.А. Мартынову (Бложи, Бельгия) за написанные им по просьбе автора воспоминания о маньчжурских и других событиях в Китае; И.П. Казнову (Брюссель) за воспоминания о тяньцзиньских событиях и атамане Семенове; Н.Ф. Богунскому (Сан-Франциско) за материал о различных фазах дальневосточной эмиграции и деятельности советских агентов в Китае; Ю.А. Черемшанскому (Токио и Вашингтон) за предоставленный им в распоряжение автора обширный архив, относящийся к событиям в Китае и дальневосточной эмиграции, различный материал о политических организациях, об атамане Семенове, газетные вырезки, книги и т. д.; В.И.К. (Хьесберг, Дания) за воспоминания о шанхайских событиях, написанные им по просьбе автора, отца Д. Шевченко (Валь-д'Ор, Квебек, Канада), за повествование о различных фазах дальневосточной эмиграции; П.А. Савичу (Тоттенвиль, Нью-Йорк) за сведения о нечаевском движении; Матсубаро Масахиро (Токио) за сведения о судьбе дальневосточных эмигрантских деятелей, захваченных советскими властями; И.Т. Карнауху за сведения о событиях в Маньчжурии и Китае.

Благодарность выражается также лицам, пожелавшим остаться безымянными, за оказанную ими помощь в подготовке рукописи к печати и т. д.

Мюнхен

Декабрь, 1958

Часть I
Смутное время Китая

Скрытые причины Смуты открываются при обзоре событий Смутного времени в их последовательном развитии и внутренней связи.

Профессор В.О. Ключевский

1. Московская вотчина

Россия всегда чувствовала себя в Азии как дома, особенно в прилегающих к ней странах, как Корея и Китай, с которыми она граничит на протяжении двух с лишним тысяч миль.

Если отношение дореволюционного российского правительства к Китаю и не отличалось особой деликатностью, то отсутствие в нем колониальных замыслов ставило Россию в глазах китайского народа в более выигрышное положение, чем другие мировые державы.

Отошедшие в российское владение земли Заамурья и Приморья по Айгуньскому договору 1858 года принадлежали Китаю лишь по условной формуле: «Отсюда досюда – мои владения». Это были девственные земли с непроходимой тайгой, с редким населением тунгусов, орочон, гольдов и других полуоседлых племен.

Близости русско-китайских взаимоотношений способствовала своеобразная тождественность этих двух народов, весьма вероятно установившаяся со времени монгольского нашествия на Русь. Отсутствие чувства расового и национального превосходства, терпимость, выносливость, привычка к лишениям и к отсутствию элементарных удобств, сочетание противоположных качеств, как сердечность и жестокость, простодушие и свойство быть себе на уме, – все это ставило русского человека значительно ближе, чем кого-либо другого, к человеку из Азии.

Смена власти в России осенью 1917 года вначале не изменила духа русско-китайских взаимоотношений. Новые правители России, еще не уверенные в своих силах, в то время не могли мечтать о доминирующем положении в Азии. Жестокая Гражданская война, разруха, наступивший голод приковывали все их внимание борьбе за власть. Им во что бы то ни стало нужны были друзья, если даже и не надежные, то хотя бы нейтральные соседи.

Когда в надежде на таких друзей заместитель комиссара по иностранным делам [Л.М.] Карахан предложил расторгнуть договор 1896 года о полосе отчуждения и Китайско-Восточной железной дороге, пекинский протокол 1916 года и все соглашения о Китае, заключенные Россией и Японией между 1907 и 1917 годами, он открыл новую фазу во взаимоотношениях этих стран, основанную – с советской стороны – на двойной игре.

Советская Россия готова была возвратить безвозмездно Китаю КВЖД, горные и лесные концессии, золотые прииски и все остальное имущество, «захваченное царским правительством, правительством Керенского и бандитами Хорватом², Семеновым, Колчаком, бывшими русскими генералами, купцами и капиталистами»³.

Щедрое предложение революционного правительства России, в сущности, было холостым выстрелом. Объявляя о возврате Китаю дороги и других русских владений, новые правители России ничего не теряли. КВЖД была в руках союзных интервентов, передавших ее Китаю для эксплуатации. От Читы до Владивостока и от Владивостока до Хабаровска, кроме войск интервентов, находились еще сильные белоповстанческие отряды. Москва предлагала Китаю то, что фактически не принадлежало ей.

Не получив ответа, Карахан через год повторил советское предложение, но взамен отмены прежних обязательств и возвращения территорий и концессий потребовал от китайского правительства выдачи белоповстанческих правительств и групп, находившихся в Китае и продолжавших сражаться с РСФСР.

Относительно же КВЖД, вместо безвозмездной отдачи, теперь предлагалось совместное управление, причем Дальневосточная Республика – временно созданный буферный придаток РСФСР – должна была войти на равных началах с Советской Россией и Китаем⁴.

Переговоры о признании РСФСР, начавшиеся с приездом в Китай первого советского посла Юрина в 1921 году, уперлись сразу в тупик, так как Москва продолжала настаивать на признании своей заинтересованности в Маньчжурии и КВЖД и теперь открыто отказывалась от первой карахановской декларации.

На место отозванного Юрина прибыл Пайкес, но продержался недолго, так как всплыли секретные переговоры Москвы об отчуждении Монголии от Китая.

Переговоры возобновились с прибытием из Токио Адольфа Иоффе, но и они не привели ни к чему вследствие категорического отказа Москвы от своих первых предложений Китаю.

Тогда Москва изменила тактику и перенесла место переговоров из Пекина на юг, где росла популярность нового вождя Китая, главы националистическо-народной партии Гоминьдан Сунь Ятсена.

Отношение Москвы к Китаю стало двойственным, как только положение Советской России окрепло на Дальнем Востоке. Официально она поддерживала дружественные связи и заверяла Китай в незаинтересованности в его внутренних делах и готовности самой широкой помощи. Но за кулисами велась подрывная работа, руководимая для удобства Коминтерном, конечной целью которой была советизация Китая.

Весной 1920 года в Шанхай прибыл Г. Войтинский, глава Восточного отдела Коминтерна, для организации китайской коммунистической партии. За ним прибыл другой ответственный сотрудник Коминтерна, голландец Г. Маринг, он же Снеевлиет, с заданием использовать в коминтерновских целях молодую партию Гоминьдан. В переговорах с Сунь Ятсеном Маринг предложил содружество Гоминьдана с Российской коммунистической партией, подчеркнув, что с переходом на НЭП Советская Россия приближается к гоминьдановской экономической программе.

О коммунистической партии Китая Маринг еще не решался упоминать, настолько она была незначительной.

В конце 1922 года посол Иоффе прибыл в Шанхай и закончил переговоры с Сунь Ятсеном.

В совместном коммюнике о результатах этих переговоров было заявлено, что «вследствие отсутствия необходимых условий ни коммунистическая власть, ни советская система не могут быть введены в Китае. Главной задачей Китая является достижение национального объединения и независимости». В заключение от лица советского правительства Иоффе заявил, что Советская Россия «не преследует целей империалистической политики во Внешней Монголии и не толкает ее на разрыв с Китаем».