Kitobni o'qish: «Всё живое живёт любовью. Как найти радость в каждом дне»

Shrift:

* * *

Предисловие

Когда я решила издавать вторую книгу, подумала, что одна глава в ней должна называться «Село»: я уже восемь лет живу в деревне и продолжаю об этом рассказывать, потому что не умею жить без бытописательства. Вторая глава – «Город». До жизни в деревне я была абсолютно городским человеком и накопила об этом истории. Ну а третья, конечно, должна называться «Ни к селу ни к городу» – и там можно писать вообще обо всем.

Думала даже, что так и назову книгу – «Ни к селу ни к городу». Если бы вам что-то не понравилось, могли бы закрыть ее и сказать: «Ни к селу ни к городу». А я ведь предупредила!

В итоге я поняла, что писать мне хочется только о любви. Не так важно, где ты живешь и кем работаешь. Деревня, город большой или маленький, поезд, дорога, родной дом – только декорации, в которых случаются истории и живет любовь. Моя книга об этом.

Любовь в маленькой деревне

В предыдущей серии

Иногда думаю: как же хочется бросить всю эту взрослую жизнь, переехать в деревню и всю зиму смотреть на снег, на синиц за окном и читать книги. А потом вспоминаю: я ведь так и живу. И становится хорошо оттого, что не надо больше ничего бросать, ведь все это я уже проделала в предыдущей серии.

Ее краткий пересказ такой.

Я уволилась с инженерной работы и уехала из большого города в деревню, где жили еще мои прадеды. Сначала думала, что это не всерьез, я просто проведу здесь лето, – но незаметно осталась жить насовсем. Очень скоро стала «обрастать» животными, как диснеевская Белоснежка. Ко мне пришел пес Балбес, потом кошка Мотя. Она сошлась с рыжим соседским котом и подкинула мне парочку своих детей, чтобы я уже совсем никуда не делась. А потом мы с Балбесом подобрали котенка Борьку, который быстро стал блестящим котом Борисом.

Летом в деревню приезжают мои мама, папа, брат, племянники, приходят соседские дети и еще еж Федя. Мы уже тут все плохо помещаемся, но при этом никто не собирается никуда деваться. И хорошо.

Как-то вечером шел дождь, мы сидели под навесом и, как было у писателя Юрия Каракура, слушали крышу. Балбес – у меня в ногах, Борис – на руках, кошки – каждая на своем чердаке. И я подумала: как это все получилось? Вот говорят – «жизнь разбросала». А нас, выходит, дом подсобрал.

В деревне каждый занят делом. Балбес бегает по картофельному полю и ругается на трактор. Мотя ловит мышей в сарае соседки Ленки. Борис – блестит. Кошки лежат, свернувшись в кружочки. Папа сажает картошку. Мама – помидоры. А я обо всем этом пишу.

За цветным забором моего дома росла старая слива, которую сажал еще мой дед Гриша. Слива давала плохие плоды. Они падали во двор и лежали под ногами. Мой папа эту сливу срезал. А пенек от нее оставил. Сказал: «Олечка, это тебе столик для чашки с кофе». Мне было жалко сливу, но оказалось, что папа этим ходом завертел настоящую историю.

Я стала ходить к пеньку по утрам с чашкой кофе, встречать солнце и снимать рассветы на видео. Одно из них увидела известный блогер Алеся Казанцева, выложила в своем блоге, и ее аудитория заплакала. Каждый вспомнил рай своего детства: деревянный забор, «кукареку» петуха, яблони, птиц, тишину, туман. И то, как обидно был изгнан во взрослую жизнь.

Алеся просила меня не останавливаться. Вставать каждое утро, снимать рассвет на видео и возвращать людей в рай. Я выходила из дома, а все мои животные, которых мама называет «сожители», преданно шли за мной. Про эту историю я написала книгу «Солнце взойдет». Неожиданно она стала популярной. Ни я, ни пес Балбес, ни Ленкин петух, ни еж Федя не были готовы к такому успеху.

Мой друг написал мне: «Ты теперь переедешь в пентхаус и будешь писать про светскую жизнь?» Я только улыбнулась. Жить в деревне нам все еще хорошо и весело. Мое счастье по-прежнему состоит в том, чтобы сидеть на аслонке – маленькой лавочке – утром, опираясь на столетний дом предков, пить кофе. Чтобы мимо прошел сосед Гена и сказал: «Малая, если тебя кто обидит, я ему уши оторву», чтобы проехал сосед Игорь на скутере в магазин с утра пораньше, чтобы мои «сожители» расположились на дороге, чтобы передо мной росла вишня Василий, которую посадил мой отец.

Боже, храни газовиков

Несколько дней была в Минске. Там какой-то дикий холод. Ужасно замерзла. Ехала домой в маршрутке, за окном темнота и дождь, и думала, что сейчас приеду домой, а дом холодный, даже ледяной. У нас газовое отопление, но весь сентябрь было лето, и котел мы не включали. Я вернусь поздно, папа уже спит, ему не позвонишь. А я снова забыла всю схему включения котла. Сначала нажать, потом подождать и покрутить? Сначала покрутить, потом нажать? А сколько крутить? А долго ждать? В начале сезона котел часто не включается. Нужно как-то по-особому к нему подходить.

Вышла из маршрутки в маленьком городе, вызвала такси до деревни. Едем. За окном по-прежнему темнота и дождь. И я опять думаю, что нет ничего хуже, чем спать в холоде. Наверное, пойду в сарай за дровами, буду топить печку-грубку, но дом не прогреется быстро…

Таксист ведет со мной обычный таксичный (не токсичный) разговор. «А у вас в деревне асфальт? А сколько жилых домов? А я вас раньше не возил? А у меня друг живет в вашей деревне, а, нет, не в вашей…»

Я вяло поддерживаю диалог. Работаю журналистом, в Минске брала три интервью. Уже совсем не могу ничего говорить, кроме как «да», «угу», «ага», а сама все думаю: «Надо все же попробовать включить котел. Интересно, а почему ко мне этой осенью не приходили газовики? Может, еще придут? Или не включать самой? А вдруг я не то покручу?»

Вообще, газовики приходят каждый год. Перед отопительным сезоном им нужно проверить котел (они обращаются к нему уважительно – «газовое оборудование»). С приходом газовиков в дом официально приходит осень. В этом году осень никак не шла.

А таксист говорит и говорит. «А у вас в доме газ? А какой котел: круглый или квадратный? А насос там есть?»

«Есть. Квадратный. Нет».

«Включать умеете?» – не отстает таксист.

«Умею», – почему-то обиделась я, хотя вы уже поняли, какой я специалист. И очень лениво, устало, просто из вежливости спрашиваю его:

– А у вас что, тоже свой дом и котел?

– Нет. Я просто газовик. Если вы не сможете включить котел, позвоните в «104», и я приеду к вам на желтой машине с мигалкой.

– Вы – газовик??? А может, вы мне сейчас и включите котел? – тут же проснулась я.

– Да не вопрос, – отвечает газовик-таксист.

Зашел в дом, уверенно подошел к «газовому оборудованию», открыл дверцу котла, достал фонарик. Взял щетку, что-то почистил. Нажал, покрутил, подождал.

Снова нажал, покрутил, подождал. Возился минут пятнадцать (я бы точно не смогла!). Комментировал каждый свой шаг, чтобы я стала грамотным пользователем. А я только говорила: «Угу». А про себя: «Господи, спасибо Тебе!»

Я стала суетиться, собирать ему с собой яблоки: «Вы меня просто спасли! Спасибо, спасибо, спасибо!»

А он говорит: «Да пожалуйста, до свиданья».

Здравствуй, осень.

Небо Валаама

Спросила у мамы, почему она всегда верила, что мое решение уволиться с инженерной работы и переехать в деревню – правильное.

– Верила и все, – уверенно ответила мама.

– За счет чего? – спрашиваю. – Ведь не было рациональных причин.

Мама помолчала. Положила ладонь на грудь и сказала:

– За счет материнского сердца.

– А как это? Можешь рассказать?

– Это не рассказывается.

В мою деревню приезжали журналисты, чтобы написать материал о моей жизни тут. Говорю им, что вот, на аслонке у столетнего дома сидела бабушка Лена, опиралась на кий и смотрела перед собой. Когда-то так сидел прадед Даниил. В детстве я не понимала, чего бабушка так сидит. А сейчас так сижу я. Каждый день эта лавочка мне просто необходима.

– А ты можешь рассказать, зачем ты сейчас сидишь на этой лавочке? – спросила журналист Катя.

Я помолчала, положила руку на грудь и сказала:

– Это не рассказывается.

Однажды у моей калитки остановился черный БМВ, из машины вышел крупный, уверенный в себе мужик. Кивнул на столетний дом моих прадедушки Даниила и прабабушки Евдокии и спросил: «Продаете эти доски? Хорошая доска!»

Я возмутилась и строго сказала: «Нет!»

«Понимаю. Самим нужны, да?» – спросил он, но, кажется, ничего не понял.

«Самим», – ответила я.

Мужик уехал. В деревне я живу в доме дедушки и бабушки, а столетний дом стоит рядом, дверь выходит на дорогу. Два шага от порога – кухня, печь. На печи всегда стояла деревянная кадка с квасом. Евдокия каждому, кто проходил мимо дома, предлагала: «Может, кваску?»

Угощала всех яблоками, а на Пасху, конечно, яйцами. Прабабушка и прадедушка никогда не жили богато. Земли было много, а сил и людей, чтобы трудиться на ней, – нет. Жить было трудно. Прабабушка часто ходила босиком. Про прадеда Даниила деревенская жительница сказала мне: «Помню, помню, добры такой дзядок сядзел».

А я приклеилась к этим «доскам» и не могу от них отлипнуть. Наверное, потому, что в этом доме жили святые люди. Конечно, никто их не канонизирует никогда. О том, что они святые, никто не знает. Это наш с Богом секрет.

Житие их собираю по крупицам. Что-то вспомнил один житель деревни, что-то – другой. Много работали, все прощали, никого не осуждали, друг друга любили, всех привечали… Я же говорю – святые люди.

А если сесть на аслонак, где сидел прадед Даниил, и прислониться к черной доске, то и без жития все поймешь. Даже если ты мужик на БМВ.

Когда я была на Валааме, мы ходили на экскурсию по игуменскому кладбищу. Там есть храм, который обычно всегда закрыт. Но именно в тот день – экскурсовод сказала, что это невероятное везение, – он оказался открытым. С нами был священник, который отслужил в нем панихиду.

Храм небольшой, нас – маленькая группа. Мы пишем имена своих родных и любимых на записках «за упокой», передаем священнику…

Мой прадед Даниил, в дом которого я приехала жить, был глубоко верующим. Из деревни ездил в единственную церковь города, которую не закрыли в советское время. Трепетно любил свою неграмотную и добрую жену Евдокию. А она – его. И вот я стою в небольшой церкви острова Валаама и вывожу на листке имена: «Даниил, Евдокия, Григорий, Елена…»

Будто я взяла их всех, посадила в поезд, потом в автобус, а потом на катер и привезла на остров. И в этой церкви они сейчас стоят рядом со мной. Они видели в своей жизни только землю и небо над ней. И не могли представить, что могут забраться так далеко от родных мест. Поэтому сейчас сильно удивлены.

Но, может быть, вечность на то и дана, чтобы Бог омыл их черные и натруженные пятки и показал то, что им было недоступно в жизни.

Небо Валаама.

* * *

Вчера был какой-то абсолютно дурацкий день. Не получалось и там, и тут. Все рассыпалось и расшатывалось.

А вечером вышла пить чай на аслонак и услышала, что кто-то летит. Вскочила с лавки, задрала голову вверх. Все внутри вдруг собралось и починилось. И захотелось, как в детстве, когда в небе гудел самолет, бросить игрушки в песочнице, смотреть в небо и махать пилоту.

Только сейчас целый клин «самолетов».

Не знаю, когда перестану этому изумляться. Гуси летят и кричат изо всех сил, потому что наконец вернулись домой. И ты счастлив – и за них, и за себя, потому что тебе даже не пришлось дом покидать.

У мамы в коробочке с надписью зеленым маркером «Гагашары» уже взошли перцы. Под окном – поляна подснежников. Лилейник у старого дома уже новородился, и, как младенец, внимательно смотрит на мир.

Не представляю, где бы я брала силы, если бы не могла вот так сидеть на аслонке, опираясь на стену дома. И высматривать, выслушивать жизнь.

И махать ей.

Борис

Сижу на крыльце, смотрю на звезды. Раньше я сидела так вдвоем с Балбесом. Именно так выглядело мое счастье: позади меня – дом, надо мной – небо, Балбес – под мышкой.

У меня три кошки, все очень независимые, редко приходят на руки. Только если им холодно, а я вдруг оказываюсь теплее батарей. А теперь мы сидим на крыльце втроем. Котенок Борис всегда забирается ко мне на колени. Прижимается всем телом, как когда-то от страха прижимался к земле, когда я нашла его у дороги.

На абрикосе висит гирлянда, как созвездие на небе. А в кармане моей рубашки свернулось клубком, как кот, заветное желание. Я поняла, как работает этот механизм. Когда звезда падает, мы достаем наше заветное желание и отправляем его в небо, чтобы им заштопать в небе дырку или прикрыть ее, как пуговицей. Иначе Богу дует.

Звезды никак не падают. И заветное желание не летит в небо, а зевает и засыпает. Боря громко урчит, ему нет дела до положения звезд на небе, он знает, что уже живет свою лучшую жизнь, и желать ему больше нечего. Разве что еще кильки или поглаживания живота.

* * *

А нашли мы его так. Как-то вечером пошли с Балбесом гулять вокруг поля за деревней. Гуляет даже не Балбес, а его нос. Задает направление маршрута. Обнюхивает все вокруг так, как будто что-то потерял. Вижу, что нос Балбеса особенно тщательно нюхает траву у обочины дороги. Подхожу ближе, а там лежит абсолютно неподвижный котенок. Я даже подумала, что его сбила машина. А он весь вжался в землю. И в таком «вжатом» виде стал удирать от меня в поле. Мы с Балбесом кинулись за ним, я кричу: «Дурак ты! Куда? Погибнешь!»

Котенок уполз недалеко и снова замер, притворяясь кочкой.

У каждого из нас бывало такое, когда лежишь на обочине и сил хватает только на то, чтобы дышать через раз. В такие моменты ты не можешь спасти себя сам. Спасти может только Тот, Кто больше тебя. Он возьмет тебя на руки и понесет.

Я взяла котенка на руки и понесла домой, приговаривая: «У тебя будет самая счастливая жизнь, я обещаю». Конечно, решила, что не буду оставлять его себе. Это невозможно. У меня уже три кошки. Я же не какая-то сумасшедшая, которая живет в деревне одна, с кошками и псом, и за которой они каждое утро ходят встречать рассвет.

Нет. Я его откормлю, приведу в чувство и отдам в хорошие руки.

Дома котенок, которого я решила пока звать Борей, тут же спрятался за кухонный шкаф. Я не могла его выманить никакой едой, только светила под шкаф фонариком и видела его желтые глаза и черные усы в паутине.

Да, Боря был черный как ночь. Мама назвала его «негрик».

Ночью в деревне прошел ливень, и я подумала, что, по крайней мере, котенку за шкафом не капает. Через пару дней Боря решил, что прошлое прошло. Да, было трудно и страшно, но жизнь идет, молоко в миске стоит, и вдруг все еще может быть хорошо.

– Пора начинать новую счастливую жизнь! – вслух сказал Боря, вышел из-за шкафа и пошел драться с веником.

Когда я нашла Бориса, у него были только глаза и когти. Все остальное тонкое и худое. Когти нужны были ему, чтобы держаться за жизнь. Ими он вцепился в меня, когда я несла его домой. Мама говорила, что у него хвост как у крысы. И сам он «якiсь брыдкi» (какой-то некрасивый). Было понятно, что таким, с одними когтями и глазами, его никто не возьмет. Надо откормить.

Боря ел, осваивался, бегал по двору и ловил бабочек. Еще пару недель назад лежал на обочине жизни и прижимал живот к земле. А сейчас лежит на лавочке в беседке, тюль закрывает ему глаза от солнца, легкий ветерок обдувает шерсть, а он подставил миру весь свой мягкий уязвимый живот и с гордостью демонстрирует, что он не какая-нибудь там Мурка, а Борис!

Боря стал таким красивым и счастливым – совершенно великолепным, что я стала сомневаться, отдавать ли его. Как отдать? А как же я? А мои колени? А хвост Балбеса?

Когда Борис приобрел форму шара, я поняла, что пора. Сфотографировала, чтобы в объявлении его увидели добрые глаза и взяли в добрые руки. Фото такое: Боря сидит на лавке, весь черный, усы прямые, смотрит в камеру желтыми глазами.

Как-то читательница прислала мне подарок – вышивку, на которой цветы, тыква, а из-за тыквы выглядывает черный кот, его прямые усы и желтые глаза. Мол, Оленька, это ваш мир, захотелось, чтобы эта вышивка была у вас. Я еще тогда очень удивилась, почему кот черный? Из черных у меня только пес. Удивилась, но вышивку повесила в спальне над кроватью.

После того как я сделала фото Бориса, глянула на эту вышивку – и ахнула. Кот на фото был точь-в-точь как на вышивке.

– Хм, – подумала я. – А можно было сделать такую вышивку, где из-за тыквы выглядывает не кот, а веселый, красивый мужчина? У него в одной руке шашлык, а во второй – чемодан с инструментами? Можно сделать такой заказ?

Так я решила, что если начала эту сумасшедшую жизнь в деревне с котами и собаками, нельзя останавливаться – надо позориться до конца.

Объявление я так и не выложила.

Когда Борис лежит на моих коленях, он всегда держится за них, хотя бы одним когтем.

Тут, наверное, должен быть вывод, мол, держитесь за эту жизнь когтями. Хватайте ее, не отпускайте, крепко вцепитесь. Но я не люблю такое сама. А вот тактика Бориса мне кажется рабочей. Держаться крепко одним коготком. А может, и его со временем спрятать. Тут надо еще наблюдать.

* * *

Борис сразу понял, как мы живем нашу деревенскую жизнь, и сориентировался в правилах дома. Понял, что пес Балбес тут самый большой добряк и можно хватать его хвост двумя лапами. Что старшую кошку Мотю нужно обходить стороной и лучше сразу просто отдать ей свою миску с едой. Что утром мы идем гулять и нужно быстро перебирать лапами, чтобы не отставать от этого паломничества. А вечером – забираться ко мне на колени, пока мы с Балбесом рассказываем небу, как прошел наш день.

Теперь мы каждое утро встречаем рассвет так: впереди бежит Борис – сам малой, ноги худые, длинные, заплетаются, но держит хвост трубой и изо всех сил изображает из себя хозяина.

Дальше – кошки. Борис их пока еще бесит, они держатся на расстоянии. Где-то рядом нюхает обочины Балбес в надежде еще кого-нибудь найти. Мотя присоединяется к нам уже возле сарая соседки Ленки. Сидит на дороге и за всеми нами присматривает.

Сегодня идеальное осеннее утро. Я обожаю такое. Вроде бы ничего необычного: петух кукарекает, птицы поют, туман между небом и землей как кремовая прослойка в пирожном. Кого это в деревне удивит. А меня – до сих пор.

Мама почему-то называет Бориса Василием.

– Заходжу, а Васыль сядзiць на стале!

А папа говорит так:

– Вредный он, потому и выкинули, а она подобрала!

Борис-Васыль тем временем растет и ходит за мной, как верный пес. Я в туалет – и он туда же. Я с кофе на лавочку – он со мной. Я на прогулку – и он мчит со всех своих длинных ног. А когда возвращаюсь домой из города – радостно бежит мне навстречу.

Я всегда устаю от лета и предвкушаю осень. Мы похожи с осенью любовью к молчанию, к спасительному свету в окнах дома и к жару бабушкиной грубки.

Мама называет наш «семейный хутор» райским уголком. Мы вчера сидели с «сожителями» на крыльце дома. Борис-Васыль у меня коленях, Балбес рядом. Ревнует, конечно, и хочет на мои колени сам, но забывает, что уже большой и не поместится. Остальные коты расположились по двору независимо. Еж фыркает и кряхтит, как дед. Идет очень мелкий дождь, будто небо кропит землю святой водой. За моей спиной стоит дом. Абсолютно райский уголок.

Боря живет так, как будто здесь все – для него. Все «сожители» хотят с ним играть и рады, когда он прыгает на них (на самом деле нет). Мои колени – это его колени! Встречать рассвет? Я готов! Вечером смотрим на звезды? Я тоже хочу!

Видно, что Боря жил раньше в непростых условиях. Постоянно лезет в мусорку и на стол, прогрызает любые пакеты в поисках еды. Научился открывать дверь в дом. Прыгает на ручку, перелезает на козырек и прыгает в веранду.

Мама смеется: «Ты побач! Ну, ты побач! Акробат!» А папа говорит, что вечно я подберу какую-то заразу.

«Боря принесет нам счастье», – говорю я и маме, и папе.

Я люблю придумать что-то и поверить в это. Боря принесет нам счастье. Я так решила и все.

На самом деле я оставила Борю себе не потому, что я добрая и хорошая, а чтобы видеть каждый день, что все может измениться. Худой, запуганный котенок может стать блестящим Борисом. Возможно все. Чья-то любящая рука возьмет и перенесет тебя с обочины дороги в райский уголок. Там будет заманчивый для игры хвост Балбеса, своя миска для еды и колени, в которые можно уткнуться.

Все мои коты летом ночуют на улице. Они сами так решили, у каждой и каждого для этого есть чердак. А у Моти – Ленкин сарай.

Утром я открываю двери, и коты стекаются к порогу. Бегут через веранду и сени на кухню, как говорит моя мама, как стадо коров. Мне тут же не остается места. Они занимают все. Каждое утро я думаю: «Оля, как так вышло, что это стадо коров – твое?»

Кот Борис никак не может подружиться с моими девчонками. Он к ним и лапкой потрогать, и понюхать – а они только «шшшшшш». Когда мои «сожители» прогоняют Борю, я говорю ему: «Борис, борись!» А потом и себе: «Оля, будь как Борис».

У всех «сожителей» в доме есть любимые места. Рыжая Арома любит спать кружочком в кресле. Полосатая Хила садится на сундук, а передние лапы кладет на батарею. Балбес спит на диване прямоугольником.

Вечерами я наблюдаю, как Борис пытается найти себе компанию. Если люди социализируются, то коты – котолизируются?

Сначала идет в кресло и повторяет кружок за рыжей. Тихонько трогает ее лапой, мол, смотри, я такой, как ты. Рыжая шипит и прогоняет его. Он идет на сундук. Делает все как полосатая. Смотрит, как она, в окно. Даже соблюдает ее личные границы и не садится вплотную. Ничего не выходит. Она шипит и прогоняет его. Борис прыгает к добряку Балбесу. Жмется к его боку. Балбес не шипит, конечно, но спрыгивает на пол.

Борис осматривает комнату в поисках еще хоть какого-нибудь животного и видит меня. Я, хоть и без роскошных усов, но уже, конечно, котолизируюсь с ним вовсю.