Kitobni o'qish: «Неликвидная любовь»

Shrift:

На обложке:

R. D. Witt "Sein Brief" (1898)

Оксана Владимировна Тимашева – родилась в 1944 году в Москве. Окончила романо-германское отделение филологического факультета Московского университета. До 1992 года работала в МГИИЯ имени Мориса Тореза. Доктор филологических наук. Автор книг о Стендале, о бельгийской литературе, учебников по истории французской литературы и многих переводов французских и бельгийских авторов.

Живет в Москве.

1

25, 26, 27 сентября 1987

Привет, Фред!

Я знала, я была уверена, что ты станешь писателем. Я чувствовала это даже в твоих газетных заметках. Там всегда присутствовало что-то, выводящее тебя за рамки маленьких эссе. Как волновалась я, читая их, как пыталась смотреть на всё твоими глазами, как спорила с тобой. Ты ничего об этом не знаешь. Даже, если бы в 1977 году я облила себя керосином и подожгла, ты всё равно об этом ничего не узнал бы. А ты, ты должен был это знать. Как я хочу, чтобы все письма, которые я написала тебе, легли на твой, а не на чужой стол. Пусть не сейчас, а когда-нибудь, когда всем станет ясно, что стал ты не просто писателем, а хорошим писателем.

Знаешь, я ведь читала отдельные куски твоего романа, которые ты печатал под видом рассказов в «Реалите» и других журналах. Мне они показались серыми, инертными, не интересными даже для твоего читателя, и я решила, что это очередная среднеевропейская туфта. Но сейчас я вижу, что это не так. То, что мне показалось инертностью, на самом деле хорошая стилистика, лаконизм, обычно не свойственный современникам, я уж не говорю о твоих ближних. Есть среди них такие авторы – их много, называть не буду, – у них вообще до мысли не докопаешься, даже если их с лупой изучать, извини. На их фоне ты вообще выглядишь блестяще. Нет, конечно, ты пишешь не то, что всем нравится, как делает, например, Мишель Дюбуа (не намного тебя старше): он пишет нервно, чувствительно, то расцвечивая текст метафорами, то облекая тайной и мысли, и слова. Аты интересен своей холодностью и отстранённостью. Что тебе написала эта известная писательница из Парижа, которая первой откликнулась на твой роман? Ты сказал – «слова одобрения»: «Поздравляю. Я в вас не сомневалась». Я подумала, она родом из твоих мест, потому и поддержала тебя по принципу петуха и кукушки: ты ее хвалишь во всех своих выступлениях, ну и она… А вот мне, знаешь, трудно написать на твою книгу рецензию, и не потому, что я боюсь быть необъективной, а потому, что эта книга для меня и радость, и живой укор, и вообще так много всего сразу, что если бы Франсуаза об этом знала, она не посмела бы сунуть мое письмо неизвестно кому. Почему его читали чужие люди, и почему не прочел тот, кому оно предназначено? Я наивная, да, и откровенно наивная.

Однажды в юности увлекшемуся мною женатому мужчине, журналисту, я написала письмо в двух вариантах, оптимистическом и пессимистическом. В одном я уверяла, что люблю его и хочу видеть, в другом, что не знаю его и не хочу видеть никогда. Он обиделся на меня: «Больно ты рациональна!» И был прав. Но я, сама о том не догадываясь, достигла своей цели. Этот трижды женатый красавец, с мужественным лицом и проседью, во мне разочаровался. Любовная история с ним, я чувствовала, не пошла бы мне на пользу, она бы разрушила меня. На его стилистически выверенный любовный шепот в адресованном мне письме я попросту ответила: «Я тебе не верю, я играю с тобой, как и ты со мной, но для мужчины это несолидная игра. Мне больно, потому что ты относишься ко мне несерьезно. Мне так необходимо было, чтобы ты меня воспринимал как взрослую…» Однако, думая о его жене, которая обо всем догадывалась и только отсчитывала время его новой амурной истории, я вообще перестала бывать в его доме. Знаешь, Фред, этот журналист, он тоже стал писателем, но про него я не могу сказать, что он стал хорошим писателем. Что-то у него ничего не получается, хотя написано много, очень много.

Я вспоминаю всё это сейчас потому, что в его нравившейся мне манере поведения, в его жизненной позиции было нечто общее с тем, что исходило от тебя в момент нашей встречи: у тебя была в отношении меня и мира некоторая надменность, легкое донжуанское презрение, хотя одновременно любознательность и пытливость. А в нем, как оказалось позднее, не было в отличие от тебя ни капли доброты, хотя он много рассуждал о ней и любил потолковать, так же как о чести и благородстве. Это всё в духе шестидесятых, позже сие уже вообще не было принято. Мой кумир, мой «жизненный водитель», как я его про себя называла, был зол. Злыми были и диссиденты, не столько, мне казалось, на действительность (советскую или русскую, всё равно), сколько на всякого рода администрации, Союз писателей, Союз композиторов, ЦК, на идеологов, редакторов, журналы, на отсутствие аудитории для себя, на похвальбы в газетах о том, что всё идет хорошо, всё идет правильно. Короче, мне казалось, у диссидентов были основания быть злыми, у моего «карьерного кумира» никогда.

Фред, в 1977 году письмо за письмом из СССР тебе адресовал взрослый, но очень наивный человек, находившийся в течение года на грани психического срыва, а потом еще очень долгое время в состоянии костра, который никак не могут залить водой. Надо было бы написать, что встреча с тобой десять лет спустя, в 1987-м, – случайно, на ВДНХ – меня отрезвила. Нет, это не совсем то. Что значит отрезвила? Я привыкла к мысли, что ты не отвечаешь на мои письма, но ты их и не получал. Вот это была для меня новая внутренняя информация. Про себя я привыкла считать, что ты меня за что-то недолюбливаешь, может, и презираешь даже, что ты от меня отказался как от адресата неугодного и нежелательного, и потому между нами лежит пропасть. Втайне, даже говоря с тобой, я надеялась, что хотя бы одну или две открытки ты все-таки получил и, наверное, равнодушно бросил их в корзину. Представь себе, как тяжело было об этом думать. При твоей чувствительности, которую, казалось мне, я знала по твоим текстам, я смела надеяться на добрые, хорошие, выдержанные ответы, даже если из моих писем лился незавуалированный восторг. Встретившись со мной, ты подтвердил, что, да, ни одной открытки ты от меня не получил, но я по инерции всё продолжала фантазировать, меня всё куда-то вело в восторгах и ругательствах.

Фред, я никак не могу уловить, кто распоряжается «Книгой судеб», кто вершит жизни, очень хотелось бы сломать этот неправедный механизм. Я не хочу быть ни гайкой и ни винтиком, ни мешком мяса и костей, я не хочу, чтобы в умах запросто копались грязные руки, чтобы мою жизнь можно было кроить, как платье или сюртук, по лицензионному лекалу. Так л и уж фантастичны «Шутовской хоровод» и «Прекрасный новый мир» Хаксли, «Звероферма», «1984» Оруэлла, что ты об этом скажешь? Я знаю тол ько одно, не существует романов, в которых писатель ощущает мир на одну треть или на одну вторую. Англичане писали сразу обо всех и обо всем, чего не могу сказать о большинстве соотечественников, которых читала в последние годы, – они так бешено подгоняют общечеловеческое под локальное и сиюминутное, прекрасно ощущая между ними разницу, что диву даешься, как любил советский писатель свое правительство и идеологию. Ведь я читала не только диссидентов, но и все современные журналы и книги, ходила в театр. Ты можешь издеваться над моим «двойным счетом» в жизни: «люблю – не люблю» в том любовном письме, но это было для меня способом расставания с серьезным увлечением. Писатели же с «двойным счетом» обеспечивали себе существование, иногда весьма сытое, они умело выходили на широкого зрителя и слушателя и имели отчетливый успех. Бог им судья. Я вот думаю о том, что бы ты мог сказать, узнав в свое время – не сегодня – о страданиях «фам эмансипе» Тани из одноименной пьесы Арбузова или проследив переживания Вальки-дешевки из «Иркутской истории»? Массовый коммерческий западный зритель их не понял бы, а для части, к которой принадлежишь, вероятно, ты, раскрылся бы непонятный Западу, не до конца ясный след нашей жизни.

Фред, у тебя отличные маленькие пьески. Читая их, я будто обретаю что-то существенное, необходимое, во всяком случае, я вижу перед собой, мне кажется, новое, настоящее. Впрочем, у нас всё это вряд ли может пойти, переводить не буду. Режиссеры ищут смыслов, и в основном социальных, я представляю, что о тебе скажут: «Театральные задворки, всё вторично, неизвестна еще современная классика, а тут что?» У кого это может вызвать сопереживание: утренние прозрения людей неярких профессий. Не надо было так напиваться, ведь всё у них благополучно, никакой беды, никакого серьезного конфликта, никакой мистики. Нет, конечно, в столичных городах найдется твой зритель, но у нас как-то с кафе-театрами слабовато. Боюсь, я не увижу никогда на русской сцене твои опусы.

Я успела, кажется, при встрече тебе сказать, что ничего не жду сейчас от театра, ничего не получаю от него. Позыв к созерцанию сцены остался, но, ты знаешь, я часто засыпаю в зале. Если бы кто-нибудь мне сказал двадцать лет назад, что я буду спать перед сценой, я бы этого человека довела до ручки сварливыми беседами и дурацкими репликами. Но ведь сплю! В первый раз я уснула на «Чайке» в прошлом 86-м году во МХАТе. Объяснила это себе тем, что далеко сидела и что «Чайка» – это всё равно самая неудавшаяся из чеховских пьес. В этом году я заснула на премьерном «Мизантропе». Это не было скучно, просто удобное кресло и темнота возымели на меня гипнотическое воздействие, а я легче, чем прежде, отдаюсь «физиологической разрядке», наступает «третий возраст» – закон природы. Может, я просто очень устала. Вся эта беготня. Итак, я клевала носом на «Мизантропе» не хуже любимой лаборантки моей кафедры с выразительной фамилией Феничкина за своим столом или академика Александрова в президиуме. Долгие сидения на официозах научили последнего, горемыку, когда надо, вскидывать глаза и просыпаться. Впрочем, лаборантка кафедры Феничкина ушла на пенсию, а Александрова переизбрали. Жизнь на кафедре и бдение в президиумах официальных советов и торжественных собраний закончилась и оживилась вновь. Однако примеров сокращения времени ненужных сидений пока не наблюдается. Россия, знаешь «родина слонов» и бюрократии. Решение простейших вопросов невозможно без обращения к трем-пяти начальникам. Казуистика торжествует, то выдвигая вперед, то заслоняя собой ординарную показуху. У нас боятся массовой западной культуры, но в целом она, будучи откровенно утилитарной, честнее нашей с претензиями без оснований. Наш «маспоп» зовет к здоровому образу жизни, понимая его на манер врачей-гигиенистов, ваш «маспоп» изучает варианты любви между богатыми и бедными и справедливо утверждает, что любовь превыше всего. Надо заниматься ею, а не войной. У нас с любовью всегда было туго, до победы сексуальной революции далеко. Русским совокупляться было некогда и негде, нас воспитывали бесполыми строителями «нового общества», где отношения у мужчины и женщины, как в кино про Ленина и Крупскую. Поэтому для меня долгое время примером идеальных любовных отношений были взаимные заверения в любви стариков из кинофильма «Депутат Балтики» А. Зархи и игра его героев в четыре руки на фортепьяно. «Баркарола» или «На тройке», что скажешь? Впрочем, мне в жизни довелось увидеть много преданных друг другу пожилых пар, безоглядно влюбленных до самой старости.

Вот недавно заболела воспалением легких моя знакомая пожилая виолончелистка. Ее с сильной болью в сердце, без памяти, отвезли в реанимацию районной больницы, и, конечно, мужа, ее постоянного аккомпаниатора и прекрасного пианиста, к ней впускать не стали. Однако он нашел выход в этих наших, до судорог прекрасных, больничных условиях вернуть ее почти с того света, не очень веря в искусство врачей и внимание медсестер, которым он был благодарен хотя бы за то, что они, посмеиваясь над ним, не слишком в лицо глумились. Он просил их вкладывать ей по возможности прямо в пальцы диктофон и проследить за тем, чтобы она нажимала нижние кнопки. В звучащих «записках» были слышны все домашние звуки: бой часов, мяуканье кошки, шум воды из-под крана, его слова: «Любимая, помни, я с тобой. Ты должна сделать всё, чтобы мы встретились снова. Мы должны закончить начатую программу и вслед за итальянцами вернуться к Танееву. Я знаю, тебе сейчас очень больно и плохо, но не может быть, чтобы музыка не выручила нас и на этот раз». Записал он и проповедь знакомого священника, и последний церковный праздник, дополняя словами: «Любимая, жду. Ты мой безграничный свет, ты моя единственная и неизъяснимая радость. Постарайся, очень прошу тебя, собери все силы, которые у тебя есть. Ты должна выйти отсюда как можно скорее. Потерпи еще немного». Врачи хмыкали, сестры хихикали, а любовные признания, воспоминания о лучших интимных мгновениях жизни продолжались. Через два месяца она вышла из больницы, через полгода они снова стали давать концерты.

Пришлось мне однажды читать также подборку радиограмм одного безумно влюбленного мужа жене-врачу, ушедшей в далекое плаванье. Муж перечислял все прекрасные мгновения их жизни. Глаза резало от признаний, хотелось отвести их в сторону, но, думаю, читая такое, жена, если и согрешила с кем-нибудь, то только с радистом, который тоже мог возбудиться. Это и сейчас любящая пара.

В общем-то я хотела тебе сказать о другом. Наверное, я не совсем женщина. У меня в гостях однажды была журналистка, выпускница МГУ, вышедшая замуж за англичанина. Это было давно, тогда таких браков было мало. После десяти лет жизни в Англии у нее изменился голос, появились новые модуляции, по-русски она говорила как бы с легким иностранным акцентом. Совсем худенькая, высокая, внешне похожая на англичанку, она рассказывала о том, что написала сценарий рассказа А. Толстого «Гадюка». Я взглянула на нее и точно поняла, с какими чувствами она жила все эти годы. Эскадронная баба, то ли девка, то ли мужик, проснувшийся однажды в такой маленькой, комфортабельной, после неба над головой, комнате коммунальной квартиры, где до света на кухне она обливалась по пояс холодной водой, вдруг поняла, что она не похожа на всех этих нынешних секретарш в фельдеперсовых чулочках, на всех этих пусечек, катечек, ниночек, которые стучат каблучками и которым запросто улыбаются все штатские и военные. Ей как бы заново приходится осваивать знакомый с детства лексикон, знакомый, но такой чуждый, все эти казавшиеся навеки исчезнувшими галантерейные тонкости. Я запомнила то недоумение, тот не вполне осознаваемый интерес, с которым Гадюка обращается к ненавидящим ее прыскалкам и профурсеткам. Очевидно, у этой русской англичанки, так же как у меня, эта грубая «эскадронная шлюха» вызвала пронзительное чувство сопереживания, и она верно углядела в Гадюке черты, роднящие ее с ней.

Собственно, «Гадюка» может быть прочитана как аллегория советской женщины на Западе или в Америке: и тут уж без разграничений на мадам Горбачеву, Бирюкову, Зою Пухову или Валю Терешкову. Список может быть продолжен. И дело тут не только в одежде. За последние годы в туалетах московских женщин наметился определенный сдвиг, но по-прежнему в глаза бросается дисгармония, несоответствие одежды интерьеру, а значит дискомфорт, неорганичность, неестественность. Для нашего транспорта, покрытых ледяной коркой тротуаров, магазинных очередей, хвостов за водкой нужно иметь спецодежду без излишеств. Но это всё мелочи.

Весь наш образ жизни не способствует тому, чтобы женщина чувствовала себя женщиной, слабым полом. У нее преимущественные права на поднятие тяжестей и выполнение грязных работ. В больших городах нет условий для создания многодетных и прочных семей, русские как нация вырождаются. Брань, хамство, равнодушие – черты совпартдам, соревнующихся в воспитании с такими же точно мужчинами.

Воспитанность и этикет в Европе имеют зачастую поверхностный, натянутый характер, но политесы облегчают общение, которое доверчивые русские часто готовы принять за истинное расположение.

На недостойное место женщины в России указывает многое, и в частности тот факт, что всё сталинско-брежневское поколение не приняло супругу Горбачева, выискивая у нее бесконечные недостатки. Слишком часто, мол, она появляется в кадре, слишком много занимает там места, и зачем, де, она повсюду ездит с мужем? В последнем замечании явственно слышатся голоса пенсионерок-экскурсанток, ездящих в автобусах, где шоферы, когда надо, делают объявление: мальчики – налево, девочки – направо. Сколько прожито уже многими русскими поколениями, включая и моё, лагерно-гарнизонных дней с делением на разные палатки и палаты: М и Ж. Так в сознании как-то и отложилось, что если придется прожить до старости, то непременно попадешь в богадельню Ж, где тебе миску с манной кашей поставят, да рука от желания скорей умереть к ней не протянется. Ах, как славно мы умрем под знаком «Ж», натянув на ноги тканевое одеяло с вышитой понизу машинной гладью надписью «НОГИ».

До свидания, дорогой мой, на убегающих из-под руки страницах.

О.Д.

2

1987, октябрь

Привет, Фредди. Если я тебя ещё не разозлила, поехали дальше. Знаешь, в юности в Библиотеке иностранной литературы я встретила однажды университетского приятеля, унылого и грустного – вероятно потому, что он был обременён уже второй семьей. Взглянув на меня, он без иронии сказал: «Ольга, у тебя такой вид, будто ты позируешь для плаката „Вперед, к победе коммунизма!"». Я ухмыльнулась, а он прибавил: «Особенно, когда ты так хищно ноздри раздуваешь, как породистая лошадь!» – «Лошадь я непородистая, но „Честь безумцу../» – ответила я. Прошли годы, и вот недавно, встретив меня в коридоре института, где я уже десять лет преподаю, он сказал мне то же самое: «Ты совсем не изменилась, ты вполне можешь позировать…» Я удивилась, трезво себя оценивая. Впрочем, в молодости я и от других слышала кое-что из области иронического и патриотического одновременно. Не бывает? Как сказать. Когда я гордо, как показалось моему приятелю, спустилась с мраморной лестницы, ведущей к Коммунистической аудитории в старом здании университета, один мой сокурсник проскрипел: «Олечка, ты как Родина-мать», – намекая на мою «буферастую», как просто выражались в толпе, грудь. Балетоман, привыкший общаться с худосочными женщинами, он для любви, конечно, предпочитал другие размеры, но это только ночью, чтобы никто не видел. Днем ему нужна была выходная лошадь и желательно постройнее. Я поняла, что я для украшения его персоны не гожусь, но в слове «Родина» не заметила для себя ничего обидного, хотя и не слишком любила, как про родину поет Л. Зыкина. В ее исполнении господствовала какая-то сусальность, и она уже тогда претендовала на то, чтобы считаться секс-символом России. Обращаясь неизвестно зачем к тебе, Фред, я точно знаю, что сейчас нужно моей родине, – нужна манипулятивная база для преодоления имплицитной враждебности и получения в мировых масштабах психологического преимущества. Но логический аппарат китайского мандарина еще очень отличается от компьютерной памяти берлинского профессора. Луну, я знаю, делают в Гамбурге, утки в Кёльне, а общее руководство осуществляют в Лэнгли. Привет друзьям-китайцам.

Да, прошло немало лет, но мне и сейчас очень хотелось бы быть пригодной для рекламы детского мыла или улыбаться с обложки примитивного, как 2x2, старого журнала «Здоровье», со стаканом томатного сока в руках. Или вот еще: в шестидесятые годы на Масловке, где я жила, возле деревянной, неопрятного вида пивной была чудная реклама: облитая выше головы застывшей на морозе мочой женщина задумчиво и просветленно улыбалась, предлагая: «Начинайте день с какао!»

К сожалению, Фред, при встрече с тобой мне не удалось поговорить так, как мне бы того хотелось. Помнишь, ты торопился в театр. Ну и потом ты, не знаю каким образом, оказался в компании с моим учеником, и я никак не могла понять, как давно ты его знаешь. Выяснилось, что всего двадцать минут. Я успокоилась, но онемела и с трудом могла продолжать разговор. Через громкоговорители Экспоцентра гремела избыточными децибелами легкая музыка: трудно, почти невозможно было настроиться на серьезный лад. Тогда ты сказал: «Я, конечно, прошелся по книжной ярмарке, но ведь это территория выставки достижений народного хозяйства, я зашел в павильон „Электроника“, но ничего не увидел интересного или даже нового…» Мне нечего было ответить. Мой любимый дед, по профессии агроном, работал главным секретарем выставочного комитета ВСХВ, ныне ВДНХ, и я была твердо уверена, что у нас хорошо с пшеницей (стоят высокие хлеба), со звероводством (такие симпатичные соболя) и с производством сосисок. В павильоне «Мясо» был выставлен сосисочный конвейер, и тут же рядом в буфете продавали настоящие сосиски, которые потом стали именоваться «кремлевские», их можно было дегустировать (середина 50-х годов). Это было и красиво, и вкусно, тем более что дальше можно было войти в замок, где торговали мороженым и вкуснейшими натуральными соками. Что делать, я хорошо помню этот Диснейленд моего детства.

Видимо, лицо у меня было совсем расстроенное, ты вдруг стал меня уверять, что всё это неважно, и что ты вообще левый, – конечно, левый. Я посмотрела на тебя недоверчиво. «Нет, вот мой брат, он правый, просто крайний правый». Я знала, что у тебя есть брат, но не знала, что он имеет отношение к какой-то партии и даже правительственным кругам, а если так, то вполне логично, что он уговаривал тебя не ездить в Москву. Что ты здесь на ВДНХ, кроме своей книги на ярмарке, увидел? Ну, меня, конечно, но что-то я не заметила, чтобы тебя это сильно впечатлило. («Разве ты не блондинка?» – «Нет, к сожалению».) Слова о брате отнесли меня мыслями к одному знакомому культурному атташе западной страны в Москве. Я помню, как он хохотал, когда я его спросила, сколько лет был на войне его дед, речь шла о гражданской войне в Испании. Дело было в том, что он подарил мне книгу, где на фотографии на фоне замка рядом стояли участник испанской войны и его дед, большой аристократ, никогда о войнах не помышлявший, убежденный пацифист. На фотографии я перепугала их местами и прочла находящийся рядом текст, как если бы он относился к правому пацифисту. Это и вызвало гомерический хохот дипломата, совсем не желавшего быть записанным в коммунисты. Но ведь Мальро коммунистом не был, однако в Испании воевал. Уж больно часто меняются правая и левая сторона.

Вместе с этим культатташе в посольстве работала одна миловидная дама. Мне сказали, что она русская по происхождению и неплохо поет народные песни. Лицо ее мне показалось очень знакомым, и я спросила: «Мы с вами где-то встречались?» Мой вопрос, казалось, ее шокировал, и она мне ответила так, как будто хотела возвести китайскую стену между ней, русской, и этими русскими москвичами: «Нет, что вы, никогда». В дипломаты у нас, Фред, не берут настоящих писателей, ни их детей, ни их родственников. А ведь латиноамериканская литература достигла нынешней высоты по многим причинам, но также и потому, что Маркес, Фуэнтес, Амаду, Льоса и многие другие долго служили на дипломатическом поприще в Европе. Новый взлет нашей литературы, я в этом убеждена, возможен только после ее выхода в большой мир, в противном случае так и придется читать сонное ворчание вчерашних мужиков, негодующих по поводу исчезновения патриархального уклада, утраты корней и разрушения городов и деревень. Ностальгия по ушедшим временам – сильное чувство, иной раз действительно находящее прекрасное выражение, но ведь писатель должен, вспоминая историю, ваяя то, что есть, предвидеть и то, что будет. Маркес сразу понял, что будет с его Макондо в «Ста годах одиночества», а вот Распутин отказывается верить, что то же самое будет с его Байкалом, бьет крылами, пытается его защищать. Тщетно, третьего, к сожалению, не дано, просто на завоевание Сибири потребуется чуть больше времени, чем для освоения сельвы. Всё, что он пишет конкретно о людях и нашем времени, всё это очень верно, глубоко и именно так и есть. И в голове никак не укладывается, что нашествие чужого капитала в России может обернуться очень жестоко. А беда вся в том, что русские верят в опыт социализма, во всю эту широкомасштабную лабуду, которой нет ни конца ни краю, да еще в какой-то особенный русский путь, и многим из них как будто невдомек, что любое самое высокое техническое достижение не может быть «прописано» в одной стране, не может служить ей одной. Техника (читай «цивилизация») не имеет границ. Сделают из Сибири сырьевую копилку и склад радиоактивных отходов, и пикнуть не посмеем, как в 1917 году или в момент прихода И.В. Сталина к власти. Не могу больше, тяжело. Обнимаю.

О.Д.

3

1987, ноябрь

Здравствуй, Фред, если бы ты знал, как я хочу тебя видеть, как хочу говорить с тобой без свидетелей, с глазу на глаз, чтобы никто нам не мешал. Скромное желание, не правда ли? Но я совершенно не представляю, как это может быть возможно. Ни просто в поездку, ни в турпоездку я к тебе приехать не могу. Почему? Да потому, что мне не дадут характеристики. Что это? «Это белее лунного света…» Ты совсем не представляешь, что это такое. Ну, приблизительно говоря, это нечто похожее на вашу «курикулюм витэ», а более конкретно это не объяснить. И всё же…

Кто интересно сочинял форму, модель характеристик, в которых «политически грамотен и морально устойчив» – это ко всем приложимая фраза, где пишется, если что, «причина развода парткому известна», и почему вообще партком, а точнее секретарь его имеет право задавать такие вопросы? С какой стати он считает возможным заставить свою жертву на них отвечать? Не укладывается в голове. Конечно, на заводе (или в колхозе) цеховой партначальник по-дружески может спросить: «Чегой-то ты, Маня, развелась, или муж запил, или бьет тебя?», но в других учреждениях, тем более в высшей школе такие вопросы свидетельствуют о полном неуважении к человеку. Да и надобности ведь нет, такие вопросы задавать, так как электронные досье «там, где надо» содержат всю необходимую о нас информацию. И пьяный, и трезвый, и гуляка, и импотент, и голубой – всё там учтено. Так какого же дьявола райкомы и ЦК не могут задать иную тональность для обращения с людьми? Если люди – это скот (стада различного содержания) по обе стороны границы, то пока в России уважение к отдельно взятому быку или корове начисто отсутствует. Райкомы дают разнарядки фабрикам, магазинам, ателье и вузам. Тем временем для работников высшего партийного звена существует иной порядок, они непогрешимые? Почему, интересно, генсека Андропова не спросили, убил ли он змею? И кого еще вместе с ней? А президента Черненко – посадил ли он дерево на ленинском субботнике? Один только президент Горбачев всем доложил, с кем он сейчас живет, но именно это-то публике почему-то не понравилось. Ленин был профессиональным революционером, то есть аскетом. Вспоминаются строчки университетского приятеля Ю.Танхилевича:

Ведь мы же станем чьим-то прошлым
И чьим-то будущим, ей-ей,
Едва улавливаю профиль
На глянце новых словарей.

Первую в жизни характеристику мне написала классная руководительница – строгая математичка – Фаина Павловна, написала от души и всё, что нужно. Но полученному мною в день вручения аттестата листку в клеточку из школьной тетрадки предшествовала серьезная экзекуция.

За несколько месяцев до окончания школы Фаина объявила нам, что все мы, одноклассники, должны составить друг другу «характеристики». Для этого она вызывала нас поочередно к доске, и мы с размаху бросали в живую мишень стрелы необязательных слов. Когда дошла очередь до меня, встала моя лучшая подруга и определила меня по системе ИДИОТ (идеальный друг, отличный товарищ). Потом поднялся сосед по парте через проход и сказал: «У Ольги есть недостатки, она задается». Мой школьный товарищ по «умным» беседам промолчал, хотя не раз в записках называл меня гадючкой и ехидной, но нас связывали прочитанные книги и даже один концерт Шопена. И вдруг Фаина объявила всем, что, оказывается, я – «барыня-белоручка», так как в седьмом классе в 1959 году отказалась вымыть туалет в сельской школе, где мы жили в зимние каникулы. Действительно, такой случай был, хотя я о нем едва помнила.

Было довольно холодно, минус 18, такая же температура была в двухочковом нужнике, покрытом коростами нечистот. Горячей воды, естественно, не было, зато у меня было легкое недомогание и небольшая температура. Я попросила заняться вместо меня этой уборной безотказную школьную подружку, которая всё делала быстро и легко: мгновенно решала задачи, изящно прыгала через козла и вообще была взрослой и самостоятельной. Видя мое состояние, она, не колеблясь, согласилась и быстро, без разговоров, всё отдраила. Она никогда бы не стала делать это, если бы я была здорова. Через день из-за болезни мне пришлось уехать, больше убирать туалет до меня очередь не дошла.

Я долго не могла понять, почему Фаина так резко и так гадко, в таком сварливом тоне начала обо мне говорить. Мне казалось, что она относилась ко мне не хуже, чем к другим. Прямо у доски я залилась горючими слезами. И только теперь я понимаю, что ее разозлило. В этом зимнем лагере я носила красивый белый мамин свитер, очень мягкий, с черными городами и витыми черными погончиками… Дело было только в нем, ей, конечно, надо было посмотреть, как я его запачкаю, не со зла, а чтоб, как все… И чтоб не одевалась, как в театр. Оля первая в классе надела модный жакет в резинку с металлическими пуговицами. Она первая в школе стала носить серое пальто под кожу. Она единственная, когда у нее в гардеробе воровали перчатки, на следующий день надевала новые мамины или бабушкины лайка-замш. Матери и в голову не приходили мои проблемы, она хорошо зарабатывала и покупала мне новые красивые вещи, а я жила в постоянном страхе не быть «переодетой», а когда в гардеробе моем не находилось вещи, подходящей к сезону, то приходилось натягивать мамино, и это было заметно. Обидней слов, чем «барыня-белоручка», для меня в том году не было – тем более что это была неправда. Как много мне приходилось делать по дому, особенно летом, известно из моих детских записных книжек, где были, скажем, и такие стихи:

Органа музыка так нежно пахнет розой,
И так таинственно синеют жилки вен
На коже девочки, больной туберкулезом,
Ей жить осталось ровно восемь ден.

Лежит она в веригах, распростершись,
По коже пробегает холодок.
Ее баюкает молитвой монотонной
Распятия священный молоток…

Но там же я подробно записывала всё: что впервые готовила на керосинке в соответствии с мамиными утренними указаниями, написанными размашистым почерком в специальном блокноте перед уходом на работу. Я варила сосиски, цветную капусту, молодой картофель. Процесс приготовления занимал целые часы. Весь день у меня на керосинке что-то парилось и шипело, а я сидела рядом и читала «Евгения Онегина» или «Войну и мир».

Bepul matn qismi tugad.