Kitobni o'qish: «Леди Макбет Мценского уезда»

Николай Лесков

Shrift:

Серия «Живая классика»

1831–1895

Художник Евгения Жаде

Печатается по изданию:

Лесков, Н. С. Собрание сочинений. В 12 томах / Н. С. Лесков. – Москва: Издательство «Правда», 1989.

Вступительная статья М. АРТЕМЬЕВОЙ

АО «Издательство «Детская литература», 2026

*¹

«Уютный» и «неуютный» писатель лесков

«Самый русский из наших писателей», – писал Лев Толстой о Лескове. Максим Горький впоследствии поддержал его слова, объявив «самобытнейшим писателем русским, чуждым всяких влияний со стороны». Почему же тогда Лесков при жизни недополучил признания, да и современные читатели мало знают его творчество, а если и вспоминают какие-то из его произведений, то непременно «Левшу» (в школе проходили, и еще мультфильм такой есть) или «Леди Макбет Мценского уезда» (чаще по фильмам)? А как же насчет остального наследия? Ведь оно огромно: романы, повести, рассказы, публицистика, драма.

Так почему же о Лескове почти забыли?

Вероятное объяснение – не вписался в эпоху. Для писателя это примерно то же самое, что для птенца выпасть из гнезда. Однако, выпав из своей эпохи, писатель может состояться в другой, в будущей. В литературе бывали такие случаи. К примеру, Михаил Булгаков, Андрей Платонов. Или вот Говард Лавкрафт: при жизни никого не интересовал; считался странным, чуть ли не полусумасшедшим. Зато спустя полвека после смерти сделался одним из самых значительных авторов американской фантастики. Но нашему Лескову, похоже, не повезло и в этом.

«Неуютный» Лесков

Николай Семенович Лесков был натурой правдивой, душой обладал пламенной, глазом приметливым и умом острым. Такие люди не могут не заметить в чем-либо непорядка: любая мелочь будет мозолить им глаза и задевать нервы. Промолчать они тоже не в силах из-за честности характера. Лесков с его пытливым умом, чувствительным сердцем и требовательной душой склонен был к критике, сатирическому бичеванию пороков, к публицистике.

С настойчивостью ученого или коллекционера он выделял и систематизировал происходящие вокруг него явления. Свой первый литературный труд Лесков опубликовал в журнале «Отечественные записки» в начале 1861 года; назывался он сухо и деловито: «Очерки винокуренной промышленности». Выбор публицистического жанра для Николая Семеновича не стал случайным, а, напротив, был предопределен его предыдущим жизненным опытом.

Свою карьеру государственного чиновника Лесков начинал писцом в уголовной палате. А вышло это так. Будущий русский классик плохо учился в школе – просто из рук вон! Невзирая на врожденные способности и любовь к чтению, он не принимал зубрежки и скучал на уроках, никакого старания к наукам не прилагал и учителей своих не радовал. Так и вышло, что, просидев в Орловской губернской гимназии пять лет, ничему он толком не выучился – разве что красиво и разборчиво писать. Ему и аттестат выдали только за два класса – с таким выпускным листом продолжать обучение в университете он не мог. Бросив гимназию, юноша решил пойти по стопам отца, Семена Дмитриевича Лескова, когда-то работавшего дворянским заседателем в Орловской палате уголовного суда.

Устроившись помощником столоначальника, Николай Лесков занялся переписыванием судебных документов. Эта работа позволила ему ближе познакомиться с жизнью российской провинции, с самыми разными ее сторонами.

Прослужив в канцелярии около года, Николай Лесков берет отпуск и уезжает в Киев, где поселяется у дяди Сергея Петровича Алферьева, врача-терапевта и профессора медицинского факультета Императорского университета св. Владимира. Благодаря его влиянию Николай Семенович увлекся филологией и языками, в качестве вольнослушателя начал посещать университетские лекции, изучал историю иконописи и неплохо продвинулся в карьере как государственный чиновник, сам сделался столоначальником, а потом и губернским секретарем.

Однако в 1857 году он уволился с государственной службы и пошел работать в торговую компанию своего родственника по матери – англичанина Шкотта. Торговые дела сделали из него вечного путешественника: Лесков объездил всю Россию – многое повидал, многое испытал…

Впоследствии, серьезно занявшись литературой, Николай Семенович многие свои художественные произведения основывал, как сейчас говорят, «на реальных событиях», заинтересовавшись криминальными сюжетами. Работа в уголовной палате и на государственных должностях предоставила ему много подобных материалов.

В 1865 году в журнале «Эпоха» под псевдонимом М. Стебницкий Лесков опубликовал повесть «Леди Макбет Мценского уезда» – настоящий психологический триллер, криминальный репортаж об убийстве в купеческом доме.

Кто такая Катерина Измайлова, главная героиня повести? Современники не могли не сравнивать ее с другой Катериной – Кабановой – из пьесы Александра Островского «Гроза». И та и другая молодые женщины обладают сильным характером, обе они несчастливы в замужестве и стремятся освободиться от удушающей атмосферы богатого купеческого дома, зажимающей живых людей в мертвых рамках ретроградной традиции. Влюбившись, и та и другая не желают притворяться и врать. Открывая правду мужьям, обе они рвутся к свободе – но насколько по-разному!

Если Катерину Кабанову ее стихийный бунт приводит к трагедии самоубийства – таков единственный для нее способ освободиться от тирании мужа и свекрови, то Катерина Измайлова полагает вполне допустимым другой вариант: ради необузданной страсти она «идет по головам», приносит ей кровавые жертвы и даже свою смерть сочетает с актом мести.

Если Катерина Кабанова – «луч света в темном царстве», то Катерина Измайлова – полная ей противоположность: адская бездна, темная стихия.

И сама по себе история о ней получилась пугающая, а местами даже по-гоголевски жуткая, в духе страшных народных сказок. Таков, к примеру, эпизод сна Катерины, когда в виде покойного свекра ей примерещился кот:

«А кот курны-мурны у нее над ухом, уткнулся мордою да и выговаривает: “Какой же, – говорит, – я кот! С какой стати! Ты это очень умно, Катерина Львовна, рассуждаешь, что совсем я не кот, а я именитый купец Борис Тимофеич. Я только тем теперь плох стал, что у меня все мои кишечки внутри потрескались от невестушкиного от угощения. <..> Ты меня не бойся: у меня, видишь, от твоего угощения и глазки повылезли. Глянь мне в глаза-то, дружок, не бойся!”

Катерина Львовна глянула и закричала благим матом. Между ней и Сергеем опять лежит кот, а голова у того кота Бориса Тимофеича во всю величину, как была у покойника, и вместо глаз по огненному кружку в разные стороны так и вертится, так и вертится!»

Если бы Лесков писал ради развлечения читающей публики, он бы мог успешно развиваться в жанре ужасов. И, возможно, даже мастера кошмаров Гоголя «догнал бы и перегнал». Николай Семенович тонко чувствовал и умел передать страшное, мистическое, используя те же фольклорные источники, что и автор знаменитого «Вия».

Однако Николай Семенович не стремился развлекать. У него слишком душа горела за своих персонажей, живых людей, чтобы еще заботиться об удовольствиях неизвестного ему читателя и ради одной занимательности отказываться от правды жизни.

За это и корили его современники: дескать, что за человек этот Лесков – ничего хорошего вокруг себя не видит! Не щадит ни себя ни других. И в «Леди Макбет» изобразил какой-то нетипичный женский характер. К чему такие жестокие, невообразимые страсти?

Вероятно, в какой-то момент Лесков устал от криминальных хроник и решил создать собственную галерею праведников – отыскать и описать их. Словно бы во исполнение Божьего повеления, отданного, согласно Библии, Аврааму в Содоме: отыскать праведных, чтобы гневом своим Господь не погубил целый город.

Лесков задался той же идеей. Вот как он сам объяснил это, предваряя сборник рассказов о русских праведниках.

«Как, – думал я, – неужто в самом деле ни в моей, ни в его и ни в чьей иной русской душе не видать ничего, кроме дряни? Неужто всё доброе и хорошее, что когда-либо заметил художественный глаз других писателей, – одна выдумка и вздор? Это не только грустно, это страшно. Если без трех праведных, по народному верованию, не стоит ни один город, то как же устоять целой земле с одной дрянью, которая живет в моей и твоей душе, мой читатель?

Мне это было и ужасно, и несносно, и пошел я искать праведных, пошел с обетом не успокоиться, доколе не найду хотя то небольшое число трех праведных, без которых “несть граду стояния”…»

В лесковский цикл о праведниках входят рассказы: «Однодум», «Несмертельный Голован», «Инженеры бессребреники», «Очарованный странник», «Левша», «Шерамур», «Человек на часах».

В библейской книге Притчей Соломоновых упоминаются двадцать три качества праведника, по которым можно его распознать. Возможно, этим списком и руководствовался Лесков, начиная свою галерею удивительных портретов. И, верный своей постоянной правдивости, написал он их, опираясь на реальную жизнь, то есть ничего не выдумывая.

Своими рассказами писатель Лесков то обличал, то будоражил совесть людей, подзаплывшую основательно жиром, поросшую плесенью. Лесков видел в литературе хорошее средство, чтобы содрать эту корку и, обнажив человеческие души, омыть их жгучими слезами – очистить и возродить к лучшей, более правильной жизни.

Но ведь в XIX веке все лучшие русские писатели работали в этом русле: литература создавалась под знаменем служения обществу, ради воспитания и всеобщей пользы. В чем же особенность Лескова, что делало его таким «неуютным», неудобным автором?

Все сознавали, что имеющиеся в обществе социальные недуги следует лечить. Вот только способы лечения предлагали разные. По этой части Лесков очень сильно расходился во мнении со своими современниками. Если общество в массе своей грезило революцией, наполнялось прагматизмом, атеизмом и нигилизмом, то Лесков никакой пользы в нигилизме не находил. Классовые различия в людях не признавал, не собирался отвечать требованиям масс и вообще заниматься какой-то социальной инженерией, а проповедовал идею деятельного и самоотверженного добра. Семейная близость со священнической средой (родственники Лескова со стороны отца были священнослужителями) заставляла его искать в духовной сфере ответы на сложные вопросы. Хотя иной раз он сам над этим мягко подшучивал, относясь к христианскому учению с той же иронией, с какой относился к нему русский народ.

Например, в повести «Однодум», опубликованной в 1879 году, Лесков излагает историю «библейского социалиста» Алексашки Рыжова, который, сделавшись квартальным в городе Солигалич, никогда взяток не брал. Удивительную праведность этого феноменального персонажа другие герои повести объясняют так:

«– Библии начитался.

– Ишь его, дурака, угораздило!

– Да; начитался от скуки и позабыть не может.

– Экий дурак! Что же теперь с ним сделать?

– Ничего не сделаешь: он уже очень далеко начитан.

– Неужели до самого до «Христа» дошел?

– Всю, всю прочитал.

– Ну, значит, шабаш.

Пожалели и стали к Рыжову милостивее. На Руси все православные знают, что кто Библию прочитал и «до Христа дочитался», с того резонных поступков строго спрашивать нельзя; но зато этакие люди что юродивые, – они чудесят, а никому не вредны, и их не боятся».

Квартальный Рыжов «чудесит» – даров не берет, живет на одно свое законное жалованье. («Виданное ли дело? Как такое возможно?» – изумляется его начальник.) Он честен, правдив, перед высокими чинами не гнется, не выслуживается, ничего для себя не выгадывает!

Здесь Лесков перекликается с Достоевским. В романе «Идиот», опубликованном в 1869 году, Федор Михайлович высказывал ту же мысль: обыкновенному человеку просто не под силу во всем следовать заветам Христа, а если и попытаешься, то сочтут либо лицемером, либо сумасшедшим. Как всякий идеал, заветы эти для жизни бывают неудобны, недостижимы, но стремиться к ним необходимо.

Осознавая это, Лесков отвергал модный в те времена нигилизм, хотя в некоторых кругах он считался единственным и лучшим способом реформирования общества. Не только отвергал, но даже иронически высмеивал:

«– Бездельники! Что ж, они думают, зачем они собираются у вас?

– Им кажется, что они делают революцию».

Самые злые свои романы «Некуда» и «На ножах», за которые Лесков прослыл «реакционным», писатель настолько подчинил идее неприятия нигилизма, что кое-где ради «простодушного натурализма» пожертвовал художественностью, отчего сам впоследствии эти романы недолюбливал.

Так и получалось, что ругал ли он кого (и нигилистов, и государство), либо хвалил (любимых своих праведников) – он во всяком случае был «неуютен», резок.

Шершавый язык

Отдавая должное необыкновенно богатому лесковскому словарю, критики писателя всё равно ругали: мол, для чего таким излишне замысловатым, причудливым языком пишет? Что это, к примеру, за странные слова: «мелкоскоп», «буреметры», «непромокабли», «ногавочки»?

Эти неологизмы в народном стиле Лесков придумал для своего сказа о Левше.

Самое интересное – простые люди из народа хорошо все придуманные выражения понимали: «коверканье» слов, ёрническое упрощение было для них естественно. Зато образованной публике, привыкшей к чистой литературной речи, всё это «скоморошество» претило.

Вот некий критик М. О. Меньшиков пишет о Лескове: «Язык Лескова, пока к нему не привыкнешь, кажется искусственным и пестрым. Как некогда венецианцы, делая набеги на Восток, отовсюду привозили что-нибудь для своего собора Св. Марка… так и Лесков в постройке своего языка: он обобрал, кажется, все сокровищницы и кладовые русской речи. Стиль его неправилен, но богат и даже страдает пороками богатства – пресыщенностью».

Лесков так отвечал критикам: «Язык, которым написаны многие страницы моих работ, сочинен не мною, а подслушан у мужика, у полуинтеллигента, у краснобаев, у юродивых и святош. Ведь я собирал его много лет по словечкам, по пословицам и отдельным выражениям, схваченным на лету в толпе, на барках, в рекрутских присутствиях и монастырях… Я внимательно и много лет прислушивался к выговору и произношению русских людей на разных степенях их социального положения. Они все говорят у меня по-своему, а не по-литературному».

Много разъезжая по стране в качестве торгового агента, Лесков лучше других знал русский язык во всем его чудесном разнообразии – диалекты, говоры, жаргоны. И всем этим богатством умело пользовался. Смотрите, как Николай Семенович описывает главного героя в «Левше»: «Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая мотается, а озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а шиворот разорван; но ничего, не конфузится».

Сколько удивительных, заковыристых слов, да как еще по-особому повернуты! Не всякий писатель может похвастаться таким знанием русской речи. Неудивительно, что многим литературным критикам и коллегам – собратьям по перу «непричесанный» стиль Лескова не нравился.

А Лесков к тому же умел быть и ершистым, и едким.

«Нынче уже всякий шиш литератора из себя корчит», – не стесняясь пишет он в рассказе «Отборное зерно».

Многие лесковские фразы по своей образности, емкости и афористичности близки к фольклорным крылатым выражениям, пословицам. И не отличишь: то ли выдумано, то ли «подслушано» где-то.

Задолго до П. П. Бажова и Б. В. Шергина Лесков вслед за Гоголем создал свой особый народно-авторский литературный стиль, который впоследствии назвали «сказом». От слова «сказывать», то есть говорить. Из названия понятно, что это такой тип повествования, который ведется от первого лица и не писаной, регламентированной, литературной речью, а речью живой, максимально приближенной к привычному разговорному языку рассказчика или лирического героя.

Сказ позволяет персонажу-рассказчику выражать себя как бы без авторского контроля. Иногда в произведении сочетаются и авторская речь, и речь персонажей, что делает текст еще более разнообразным и многоплановым.

Яркий, шумный, многоцветный лесковский сказ сохраняет в себе, как в сокровищнице, самые удивительные перлы русского языка. За одно это Лескова читать необходимо: чтобы узреть русский язык во всем его объеме и блеске.

«Уютный» Лесков

И всё же Лескова нельзя не назвать еще и «уютным» автором. Ведь уют – это не столько удобство и комфорт, сколько ощущение родства. Чувство дома – вот что берет за душу сильнее всего, когда читаешь Лескова. Близость, родство, русскость во всем – в языке, в характере, в сюжетах и подходах.

Благодаря родству и близости, «уютному» Лескову удается через мелочь, анекдот и чепуху разглядеть нечто большее, космически важное, духовное – и заставить читателя задуматься об этом великом без нажима и надрыва, а как бы между делом.

Взять, к примеру, его рассказ «Грабеж» 1887 года. В основе сюжета невероятно смешная история о том, как с одного дьякона «в ночь под Рождество» честные люди часы и шапку сорвали, совершенно не предполагая грабить кого-то. Да только «коли придет воровской час», то и праведник ограбит! – уверяет персонаж рассказа. Так с ним и произошло. И стало причиной невероятных мук совести.

Казалось бы, просто любопытный смешной пустячок. Но ведь это Лесков! А он всюду умел находить глубину. В маленьком «пустячке» заключена большая мораль: напоминание о необходимости христианского смирения и покаяния человека перед Богом.

Но, даже если речь идет о чуде, Лесков напоминает:

«– Бог сам ничего в людских делах не делает.

– Понятно, что всё люди будут делать.

– Когда они станут людьми».

Маленькое, но очень важное чудо творит для бедной старушки-помещицы некий Иван Иваныч, на котором «чин из четырнадцати овчин», – темная личность, опустившийся мелкий чиновник, имеющий, однако, множество «гениальных мыслей». Это сюжет лесковского рассказа «Старый гений» 1884 года.

Простодушная провинциальная старушка-помещица имела несчастье ради памяти умершей подруги одолжить ее сыночку, великосветскому франту и бессовестному прохвосту, большие деньги. Чтобы его выручить, заложила собственное имение, а франт, пообещав отдать долг, уехал в город и преспокойно о долге своем «забыл». И уже никаким судом невозможно было с негодяя денег стребовать! Связи в высшем свете у него оказались таковы, что не находилось смельчака, кто бы вручил ему судебное требование на возврат долга. Тем временем срок заклада подходил: старая женщина рисковала лишиться не только денег, но и остаться на улице с больной дочерью и маленькой внучкой. Положение отчаянное!

Но «гений» Иван Иваныч отыскивает хитрый способ и деньги и спокойствие женщине вернуть.

Здесь особенно важна одна деталь: действие рассказов «Грабеж» и «Старый гений» приходится на Рождество. А это означает, что перед нами типичные святочные рассказы. Или святочные повести.

Чудесный жанр

Считается, что начало святочным рассказам в литературе положил Чарльз Диккенс, опубликовав в 1843 году повесть-сказку «Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями».

Святками, или Святочной неделей называют дни между двумя главными христианскими праздниками – Рождеством и Крещением. В Святочной неделе не семь, а одиннадцать дней. И конечно, это особое время. Традиционно в эти праздничные дни люди не работали, заполняя свой досуг визитами к родственникам и друзьям, гуляньями, играми, гаданьем. Среди распространенных развлечений были и страшные рассказы о призраках, мистические истории и тому подобное.

Исходя из этой общей для всех христиан традиции, Диккенс и написал свою «Рождественскую песнь» – нравоучительную историю о призраках и о чуде исправления жестокого богача Скруджа.

«Рождественская песня» имела большой успех. Публика потребовала новых рассказов в том же роде. И Диккенс писал их, публикуя каждый год под Рождество.

А «Рождественская песнь» с ее четкой структурой на долгие годы стала образцом литературного святочного рассказа, вызвав волну подражаний. В итоге сложился отдельный жанр со своими канонами, рамками и правилами.

Русская литература, как часть европейской, тоже восприняла их. В 1870–1890-е годы были написаны самые известные русские святочные рассказы: «Ванька» А. П. Чехова, «Чудесный доктор» А. И. Куприна, «Мальчик у Христа на елке» Ф. М. Достоевского…

Николай Семенович Лесков проявил интерес к теме одним из первых. Он еще с 1860-х годов посвящал самым любимым в народе зимним праздникам специальные эпизоды в своих произведениях. А первую историю с подзаголовком «Рождественский рассказ» он опубликовал в 1873 году под названием «Запечатленный ангел».

Впоследствии писатель создал целую россыпь святочных рассказов и в 1886 году издал их отдельной книгой. В сборник вошли: «Жемчужное ожерелье», «Зверь», «Старый гений», «Отборное зерно», «Пугало» и другие.

В отработанную «схему» святочного рассказа Лесков – самый русский автор – привносит собственные оригинальные идеи.

В рассказе «Жемчужное ожерелье» 1885 года он делает вывод, что представляет собой святочный рассказ:

«От святочного рассказа непременно требуется, чтобы он был приурочен к событиям святочного вечера – от Рождества до Крещенья, чтобы он был сколько-нибудь фантастичен, имел какую-нибудь мораль, хоть вроде опровержения вредного предрассудка, и наконец – чтобы он оканчивался непременно весело…»

Эту фразу Лесков вкладывает в уста одного из своих персонажей, спорящего о литературе с друзьями. И далее дает понять, что рамки европейского святочного рассказа тесноваты – следует их раздвигать.

Развитие данного жанра в отечественной литературе привело к тому, что русский святочный рассказ перестал быть таким сентиментальным, как в Европе. Он может повествовать о страшных вещах и, утверждая добро и милосердие, оканчиваться все-таки трагически.

Лесков и в святочных рассказах старался придерживаться «правды жизни»: в его текстах даже чудеса реалистичны и делаются руками людей.

Так, в трогательной святочной истории «Пугало» жестокосердные люди, оклеветавшие доброго и честного управителя постоялого двора Селивана, однажды прозревают и меняют свое отношение к нему. Только за то, что он не поддался общему озлоблению, его сделали изгоем, объявили колдуном и разбойником и, дав прозвание Пугало, стращали им и детей и взрослых.

Но, волей случая, Селиван совершает неожиданный для своих недоброжелателей поступок, раскрывая истинный характер, и люди наконец понимают ошибку.

«Пугало было не Селиван, а вы сами, – ваша к нему подозрительность…» – говорит один из персонажей рассказа, мудрый священник.

В святочном рассказе «Зверь» Лесков показывает дикие нравы помещиков, типичные для дореформенного времени, когда богачи – владельцы и земли, и крепостных – могли вести себя как истинные царьки в своих вотчинах. Никто не решался им противостоять: самодуры были вольны издеваться как над животными, так и над людьми.

Герой рассказа, бесчувственный дядюшка рассказчика, убив в лесу медведицу, забирает медвежат для развлечения, а когда те подрастают, травит их собаками.

Самый смышленый медвежонок по кличке Сганарель живет дольше других благодаря своей «дружбе» с молодым охотником Храпошей, который за ним ухаживает. Но именно Храпоше хозяин дома поручает убить Сганареля. У охотника сердце кровью обливается, но есть ли у него выбор? Барин грозится наказать Храпошу за неповиновение. Может ли что-то спасти Сганареля, смягчить безжалостного хозяина?

Двусмысленное название повести «Зверь» заставляет читателя задуматься: кто же здесь настоящий зверь – Сганарель или злой помещик?

1.Слова, обозначенные *, см. в комментариях на с. 247.