© Стельмах Н., 2010
© МПО, 2010
© РИП, 2010
Я хотела посмотреть на купола,
Чтоб увидеть их на солнце яркий блеск,
И увидела, что их заволокла
Дымка так же, как поля, овраг, и лес.
В дымке светлой, как явление, как пар,
Как сияние проталин молодых,
Купола входили так неясно в март,
Словно не было совсем на месте их.
Растворившись напрочь в марте ледяном,
Золотистом, солнцеоком, голубом,
Словно так сказали:
«Нынче храм и дом —
Целый мир. Мы таем,
таем в мире том…»
Веточка, ты что меня задела
У дороги солнечно-большой?
Может быть, ты что сказать хотела?
Или так окликнула душой?
Как легко твое прикосновенье!
Я тебя за то благодарю.
Мне сегодня было сновиденье,
Что я помню, верю и люблю.
Эти края,
Оврагами разломанные,
Холмами мягкими
И тихими возвышенные,
Омыты-впрах-ручьями-водоемами,
Никем не брошенные,
Везде услышанные.
Здесь тропы хоженные,
Деревья виденные,
Поляны найденные,
Чащобы пройденные,
Ручьи испиты все,
Дома обыденные
Ни за какие здесь…
Ни за какие здесь —
Не будут проданы.
Здесь солнце старое
Все поднимается,
И каждый раз оно
Глядит как новое.
И старое, и новое —
Встречаются.
Уходят рядышком
В леса сосновые.
А там, как водится,
По марту трепетно.
И талый снег лежит
Да шишки валятся.
И не синицы
На ветках тренькают —
Душа душе кричит,
Душой пленяется.
Я тревожить тебя не хочу.
Не лишусь моей милой свободы.
В этом мартовском храме погоды
Буду день разбирать по лучу —
Как по букве…
Март посветил на еловые бревна —
Золотом вспыхнули свежие срезы.
Вскрикнула жалобно зимняя дрема,
В яму залезла.
В полдень зардела, заискрилась склоном
Яма – так жарко и остро, как шпага.
Зимняя дрема ушла обречённо
Дальше к оврагу.
В тихом овраге речка струилась,
Воды летели, лед размывая.
Зимняя дрема в кустах притулилась,
Словно собака, смертельно больная.
Смятение, опять ко мне приходишь!
Куда уходишь? Прячешься зачем?
И где-то без конца и краю бродишь,
Чтобы, вернувшись, свой продолжить плен.
Смятение, ты зыбко и бездонно.
Но ты отхлынуло и можно вновь вздохнуть
И снова, виновато и влюбленно,
На мир взглянуть,
Где талый снег, и крепкая дорога
На склон легла, где ровный свет с утра.
И там, вверху, березы ждут от Бога
Весны, тепла и вас – колокола.
Научи меня теплым слезам,
Как грядущим весенним дождям.
Ты прости – я не знаю причин.
Научи меня, март, научи!
Все причины мои разложи,
О глубокой нужде расскажи,
Покажи всю ущербность и жуть.
Я прошу тебя, март! Я прошу!
Я прислушаюсь к тихим словам,
Я прислушаюсь к громким словам.
Никому этих слов не отдам,
Никогда этих слов не продам.
«Отчего родник, ты сумрачный такой?
Отчего твоя не светится вода?
Из-под ржавой бочки вялою струей
Вытекаешь ты. Откуда и куда?»
Я сказала и хотела помолчать.
С родниками ли беседовать в пути?
Но ответил он: «Ну что тебе сказать?
Подойди ко мне и руку опусти».
Подошла. Рукой коснулась до песка,
Что на дне его тихонечко дрожал.
И застыла в страшном холоде рука,
И заплакала, замаялась душа.
«Мочи нет! Пусти, родник – душа болит!
Отчего с тобой не мил и белый свет?
Что за злую хворь вода твоя хранит?
От кого несешь тяжелый сей привет?»
И вздохнул родник: «Я полон голосов…
Глубоко в земле я путь свой начинал,
Продирался по корням и по костям,
В тихих безднах разливался и гулял.
Все размыл-прошел: и глубь, и ширь, и даль —
Все оставило на мне свою печать…
Что же вынес я – чью боль и чью печаль —
Кто же знает? Кто же это может знать?»
Если б кто-то мог прислушаться —
До конца, до глубины —
Сколько б смутных стен разрушилось!
Сколько б прибыло вины.
За постройки эти дряхлые,
Стен великих миражи,
За постылое неряшество
Избалованной души…
Если б кто-то мог прислушаться
И не строить новых стен,
Не придумывать игрушечных
Мирозданий, зданий, тем,
Ожиданий услаждающих
И текущих, как вода,
Может быть, мои товарищи,
Мы и выжили б тогда…
А сейчас иду я по лесу
И гляжу на светлый лес.
До чего же слушать хочется!
И глядеть в глаза небес!
Схожу я к этой птичке,
Пойду поговорю.
Куда иду? К синичке?
К большому снегирю?
Спустись ещё немножко,
Увидеть разреши,
Не бойся – я не кошка,
О жизни расскажи.
Мне нравится поляна,
Где песню ты поешь.
И лес, большой и пряный,
Он тоже здесь хорош.
Семян на ветках много,
Здесь можно клюв погреть,
За пазухой у Бога
На веточке сидеть.
Спустись ещё немножко,
Поближе посвисти.
Не бойся – я не кошка.
Не хочешь? Что ж – лети.
«Я не знаю, куда лучше мне пойти,
По какому лучше двинуться пути.
То ли влево, то ли вправо повернуть.
Это – путь, и вправо – тоже вроде путь.
Здесь сияет светом солнечным просвет,
Там просвета вовсе не было и нет.
Здесь высокие, как помыслы, стволы,
Там широкие, слепящие холмы.
И глубокая, как море, тишина.
И бездумная, стоокая весна…»
– Да гуляй ты, не метайся, не спеши,
Звонкой тропкой честной мартовской души, —
Ангел марта так на это мне сказал.
Совсем уже час еловый…
Ни звуки не проникают,
Ни ветры не донимают.
Совсем уже час еловый…
Под лапами март возлегает,
Глядит, глядит – не моргает.
Совсем уже час еловый…
Прекрасно и безучастно,
Не редко стоят, не часто
Весной дерзновенно новой,
Всё знают, всё понимают,
Ток соков в ветвях усмиряют.
Вздыхают.
Дается нам бесценный,
Бесцельный мир общений.
Щекой холодной тронуть
Шершавый бок сосны.
Услышать треск в лощине
И где-то ровный щебет.
Рукой тропы коснуться
Дремучей стороны.
И солнечного диска
В полдневный час ненастный
Вместить зрачками столько,
Что свет померкнет весь.
И снова, между сосен
Увидев диск тот ясный
И красный, молвить только:
«Ты здесь?..
Я тоже здесь».
Пробует голос далекая птица.
Словно звучит в тишине камертон.
Впору, наслушавшись, удавиться —
Так безысходен, несчастен так он.
Вскрикнет протяжно и снова замолкнет
Где-то в далеких-далеких кустах.
Бор над поляною смотрит все, смотрит.
Как хорошо в этих светлых местах!
Птица взлетает и прочь улетает.
Видеть не может – все дышит, растет.
Где ж покричать ей теперь – и не знает.
Да не горюй ты! – вновь осень придет.
А над поляной рекой изумрудной
Небом ненастным лес хвойный вставал.
Птица замолкла – ей больно, ей трудно.
Голоса светлого Бог ей не дал.
Приукрасилась улица Маркса.
Снег заборы и крыши покрыл.
Мутноватые наледи марта
Снег засыпал, запорошил.
И припомнилось вдруг ей, что русской
В этом русском лесу рождена.
Затуманилась улица грустно —
Все равно ведь заметена.
Можно снегом сгорающим плакать
И оборванный вспомнить набат,
Все равно завтра солнце и слякоть,
И в оврагах ручьи загремят.
Странный лес березовый
С примесью осин.
Словно призрак двойственный,
С обликом косым.
Белым он не родственник.
Сизым он не сын.
Страшный лес березовый
С примесью осин.
Помоги мне, Господи,
Стать самой собой!
Может, к тому времени
Буду я седой.
Дети внуков вырастят
Рядышком со мной.
Помоги мне, Господи,
Стать самой собой!
Мягкий снег, какой же мягкий снег
В этот час вокруг меня кружится!
Ничего дурного в мире нет,
Только мягкий снег на снег ложится.
Наполняет рощи и поля,
Залетает в хмурые чащобы.
Вдоль стремнин широкого ручья.
Наметает мягкие сугробы.
Теплой медью виснут купола.
Сквозь летящий снег их облик дальный
Проступает в этот мир венчальный,
И молчат, молчат колокола.
Засыпало снегами,
Словами да делами,
Листвою да трухою,
Засыпало совсем.
И чувствую оттуда,
Из толщи, из-под спуда,
Как хорошо живется
Новорожденным всем!
И хочется вернуться,
Увидеть, оглянуться,
На жизни обозначить
Утерянное все.
Ту чашечку на блюдце,
Где зайчики смеются,
Ту радость пробужденья,
Дыхание свое —
Меж сосен величавых
И речек беспечальных,
Желаний неуемных
Любить всех и спасать.
То счастие от света,
Родней какого нету.
А где он? Чей? Откуда?
Мне лишь сейчас понять…
Засыпало снегами,
Словами да делами,
Листвою да трухою
Мне душу, а не путь.
О, как поля сверкают!
Как в марте жизнь играет!
Как будто то возможно —
Стряхнуть все – и вздохнуть…
Обижаются горько —
От убогости своей.
А иначе нет причины
Обижаться на людей.
Вот и я обижаюсь
От убогости своей.
И это тотчас понимаю,
Как только стану чуть сильней.
На зеленом заборе,
С зелеными глазами,
Под зелеными елками
Хорошо сидеть
и засыпа́ться
пышным мартовским снегом…
Хорошо глядеть на улицу
С её ямами и пригорками,
На прохожих,
Которые говорят —
Какая у тебя пушистая шкура,
Какая у тебя усатая морда.
И засыпа́ться…
Засыпа́ться…
Засыпа́ться…
И заснуть.
И спать,
Слегка подсматривая одним глазком —
Таким зеленым —
На зеленом заборе,
Под зелеными, засыпанными снегом
Елками…
Падают ветки с елок весною,
Падают с сосен. Сыпется хвоя.
Снег оседает. Пространство лесное
Чуждо и крика, и треска, и воя.
Солнце прикрылось, огнем не торопит.
Тропы поднялись, но держат, но служат.
Сколько следов здесь, глубоких и робких,
Кружит по снегу, по времени кружит…
Скрипела, как будто калитка,
В лесу молодая сосна.
И было в том месте тревожно.
Куда приглашала она?
И шорохи были напрасны,
И странно являлись следы,
Проваливаясь ужасно,
В том месте неясной беды…
И шел человек мне навстречу,
На чащу невнятно взглянул,
И сразу идти передумал,
К поляне просторной свернул.
Сосна же скрипела, скрипела…
Темнела, шипела, звала.
Я тоже наверх поглядела,
Я тоже туда не пошла.
Солнце вышло немножко,
Словно вздохнуло легко.
И, не захлопнув окошко,
Скрылось в своем Высоко.
Дескать, все в мире в порядке,
Паники нет никакой.
Снова вздохнуло украдкой,
Штор бледных сдвинуло складки —
И побрело на покой.
Сердечком знает птица
Когда её кто слышит —
И сразу замолкает,
И слушает сидит.
Она ведь не для славы,
Не для того, кто слышит.
Ей каждый лишь мешает,
Кто ухо навострит.
Но это в день ненастный,
Когда светло и тихо,
Ни ветра нет, ни солнца,
И светит снег меж хвои.
А в солнечный, конечно,
Когда враз грянут птицы,
Им наплевать – кто слышит,
А кто уже глухой.
Bepul matn qismi tugad.