Kitobni o'qish: «Хранители. Пятый квартал»

Shrift:

Пятый квартал (цикл Хранители)

I. Западня

Мир окончательно превратился в свалку. Вы когда-нибудь чувствовали запах агонии цивилизации? Это не просто вонь разложения – это сложная, удушливая смесь жжёной резины, застоявшейся органики в бетонных колодцах и едкого привкуса химии, которой власти пытались травить то, что сами же и породили в секретных лабораториях. До такой степени загадили планету, что самим уже дышать нечем. Люди такие сволочи. Так усердно травить мир, в котором живут, это надо иметь особый талант. Атмосфера превратилась в едкий кисель, земля – в ядовитую губку. Даже рыба в водоёмах теперь напоминает кусок пластика с привкусом бензина. А пыль? Она, проклятая, оседает на коже, забивается в поры, вызывая жуткий зуд. Аллергия уже не диагноз, это уже образ жизни.

Город в этот вечер был тяжёлым, как больное тело, которое дышит через раз, судорожно, рывками, будто каждое движение воздуха даётся ему с усилием, и я шёл по нему, как по живому существу, чувствуя под ногами не асфальт, а пульс – слабый, неровный, тревожный, словно сама почва подсказывала: здесь что-то не так, здесь что-то давно вышло из равновесия, и это «что-то» больше не прячется, а начинает выходить наружу.

Пятый квартал всегда был таким – сломанным, забытым, перекошенным, будто его строили наспех и бросили, не доделав, но в последние месяцы он стал другим: не просто бедным, не просто опасным, а каким-то внутренне заражённым, как организм, в котором болезнь ещё не проявилась симптомами, но уже начала разъедать всё изнутри, и ты это чувствуешь, даже если не можешь объяснить.

Опять это ощущение. Когда город становится не местом, а существом. Когда ты не идёшь по улице, а входишь внутрь.

И воздух в Пятом квартале был таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. А ещё он был густым, липким, с привкусом гнили, пыли и чего-то химического, от чего першило в горле, и я ловил себя на том, что дышу неглубоко, коротко, будто инстинктивно стараюсь не впускать его в себя.

Глупо. Ты всё равно его вдыхаешь. В себя. В кровь.

Взвесь мелкой, как пудра, серой пыли оседала на моей композитной броне, забивала фильтры и заставляла внешние сенсоры на лицевых панелях вибрировать от постоянного напряжения.

Я сидел на обломке бетонной плиты, которая когда-то была частью козырька подъезда, и смотрел на закат. Солнце здесь больше не заходило – оно просто тонуло в грязном мареве, превращаясь из ослепительного диска в тусклую медяшку.

– Опять ворчишь, Командор? – в кодированном узком диапазоне раздался голос Васи. Он находился чуть ниже, в тени ржавого остова грузовика. Его оптика светилась в полумраке мягким зелёным светом. Вася – дальневосточный тяжеловес, ветеран трёх кампаний. Его тело было покрыто шрамами, но он сохранял пугающую подвижность. Мужик он был неплохой, дисциплинированный, этакий рубаха-парень. Единственным его недостатком была чрезмерная вспыльчивость и безбашенность – у него напрочь отсутствовало чувство страха.

– Имею право, Вася. Я спрыгнул с плиты. Приземление было бесшумным – амортизаторы отработали идеально.

– Вызывай остальных. Пора выдвигаться.

Действительно, разворчался как старый пень. Через час уже совсем стемнеет – двигаться пора. Сегодня я за старшего. Ответственность всегда ощущается физически. Как лишний груз на плечах. Как тяжесть в груди.

Повышение – почётно, но теперь я для этих парней и мать, и отец, и последняя надежда. Каждая их ошибка – мой шрам. А на войне, как известно, ошибок не прощают.

Нам предстояло прочесать Пятый квартал. Площадь – мизерная, но тактически это сущий ад: сплошные завалы и узкие лазы.

Половина моих бойцов – желторотики, у которых ещё пух на загривке не сменился жёсткой шерстью войны. Пришлось разбивать их по парам: один матёрый волк на одного необстрелянного пацана. Самое страшное не враг. Самое страшное – знать, что ты можешь ошибиться. Ни один учебный бой не готовит к настоящему.

Шестнадцать новичков стояли неровным строем, нервно проверяя выдвижные кинжалы и калибруя системы ночного видения. Для них это был первый выход в «серую зону». По данным разведки, именно в Пятом квартале наблюдалось критическое скопление тварей. Там многоэтажка обвалилась от взрыва газа. Под завалами осталась куча людей. Вот они и ринулись туда со всей округи. Твари всегда идут туда, где есть лёгкая добыча.

– Дистанция пять метров. Мила, Сэм – в дозор. Идите тенями. Вася – замыкающий. С этого момента полное молчание. Переговоры только на ультракоротких.

Мы начали движение. От нашей базы до границ пятого квартала расстояние небольшое, всего пара километров. Но идти предстояло скрытно, с соблюдением всех правил маскировки. Умение скрытно и бесшумно передвигаться является одним из главных наших достоинств. Незаметно подкрасться к врагу – уже половина победы. Умение маскироваться, молниеносная реакция и отличная физическая подготовка – вот слагаемые успеха и главное требование для желающих попасть в отряд.

А от желающих отбоя нет. Желающих всегда много. Гораздо больше, чем тех, кто остаётся. Но и тем, кто прошёл отбор предстояло ещё одно, главное испытание, от результатов которого и зависела судьба новичков. Не психологические тесты, не тренировки и не нормативы. А проверка боем.

И вот надо же было такому случиться, что именно сегодня в моём отряде у шестнадцати новичков – первая настоящая боевая задача. Не лучшее совпадение. Но выбора нет. На войне не бывает удобных дней. Не можем же мы выполнять боевые задачи в ополовиненном составе.

Да, ночка предстоит та ещё.

По пути старая детская площадка. Качели, скованные коррозией, скрипели на ветру, издавая звук, похожий на стон умирающего. Я активировал вибродатчики на максимум. Теперь я не просто отчётливо видел руины и окружающий пейзаж – я считывал потоки воздуха и вибрации почвы.

Отряд у меня интернациональный. Всякие есть. Мне плевать на их происхождение. На передовой важна только дисциплина и готовность рвать глотку за товарища.

Мила и Сэм ушли вперёд. Влюблённая парочка, им всегда было о чем пошептаться наедине.

Кстати, я не представился. Тигран. Просто Тигран. Родом из Сибири. С сегодняшнего вечера – командир отдельного десантно-штурмового отряда.

Мы двигались молча – не потому что так было приказано, а потому что здесь слова были лишними; в таких местах тишина – это не отсутствие звука, это язык, и он говорит гораздо больше, чем любой голос: в треске старых труб, в гуле вентиляции, в шорохе мусора, в далёком скрежете металла, в этих мелких, почти незаметных звуках, которые складываются в общее ощущение присутствия, будто ты не один, даже если улица пуста.

Я чувствовал это кожей. Не глазами, не слухом – кожей. Как чувствуют холод до того, как он становится морозом. Как чувствуют боль до того, как она становится болью.

Мы шли через дворы, между домами с тёмными окнами, мимо ржавых машин, похожих на мёртвые скелеты, мимо мусора, стекла, обломков, и каждый метр этого пространства казался внутренностями какого-то огромного организма, где всё связано – подвалы, шахты, коммуникации, пустоты, проходы, щели, трещины, и именно там, в этих невидимых слоях, всегда живёт то, что не предназначено для поверхности.

Если бы можно было показать людям, как выглядит город изнутри… Они бы не ходили здесь так спокойно.

В Пятый квартал редко заходили просто так. Здесь всегда что-то исчезало. Сначала вещи. Потом животные. Теперь – люди.

Не массово. Не громко. Не сразу.

А так, как исчезают в плохих местах: тихо, постепенно, незаметно, так, что каждый случай по отдельности кажется случайностью, а вся картина целиком – закономерностью.

Город никогда не берёт сразу. Он сначала пробует.

Я думал об этом, когда услышал крик. Резкий.

Живой. Человеческий.

Он разорвал пространство мгновенно, как вспышка света в темноте, как разряд, как удар по нервам, и в тот же миг всё вокруг изменилось – город перестал быть фоном и стал сценой.

Вот оно. Город наконец сказал вслух.

Я побежал.

Не потому, что решил. Потому что тело уже знало, что делать.

Странно, как быстро страх становится действием. Даже не успеваешь понять, что боишься.

Между машинами, по грязи, по стеклу, по мусору, я выскочил на стоянку и увидел его – человека, лежащего на земле.

В крови. В грязи. В страхе.

Вокруг него двигались тени, много теней, слишком много.

Они облепляли его, как живая масса, как волна, как стая.

И в этом движении не было формы, не было логики, не было страха – только инстинкт, только импульс, только голод.

Я ворвался в этот круг.

Мир сузился до нескольких метров пространства.

Сейчас главное – не думать. Потом будет можно. Сейчас – только движение.