Kitobni o'qish: «Железный лев. Том 4. Путь силы»
Пролог
1851, январь, 3. Казань
– Пожар! Пожар! – закричал кто-то на улице, отчего Лев и проснулся.
Рядом сопела супруга, снова беременная. С этим он не медлил – процесс-то приятный и жена красивая. Так что, стараясь её не разбудить, он осторожно встал, чтобы оглядеться, и сразу приметил какие-то отблески в окне со стороны университета.
Решительным шагом подошёл к окну и, накинув подхваченный по пути тёплый халат, вышел на балкон. Поёжился. Чай, не май-месяц. Зато отсюда стало хорошо видно – какой-то из корпусов университета занимался огнём. А внизу прямо по снегу в ту сторону бежал братец Митя. В своём халате и тёплых домашних тапочках.
– Вот безумец! – ахнул Лев.
Вернулся в комнату, прикрыв за собой дверь.
– Что случилось? – сонно потянувшись, спросила Наталья, которая всё же проснулась.
– Университет горит, – сухо ответил муж, быстро одеваясь.
– ЧТО?! Но как?!
– Самому интересно. Кажется, медицинская лаборатория. Митя как спал, так и рванул туда, чуть ли не в исподнем.
– Боже…
Минуты через две, застёгивая последние пуговицы, Лев Николаевич спустился в холл, где собирались уже многие обитатели особняка. Накинул шубу с шапкой. И во главе этого импровизированного отряда направился следом за братом – к пожару.
Где-то вдали зазвенел колокол.
Это на главной каланче, заприметив огонь, поднимали дежурную команду. После того страшного пожара, когда чуть весь город не выгорел, в этот вопрос вложились.
Хорошо так.
Душевно.
Башню кирпичную построили высокую, с постоянным остеклённым постом наблюдения. И с колоколом особой тональности – весьма мерзкой. Не перепутаешь. А у основания башни возвели пожарную часть с круглосуточным дежурством.
Все «кареты пожарные» представляли собой простые фургоны с бочками и помпами. Плюс четыре места для пассажиров. Инструменты всякие вроде багров, ломов и топоров. Сборные лестницы. А у самих бойцов – каски защитные и одежда подходящая.
Вот.
Таких расчётов утвердились держать дюжину, меняя на них людей по графику «сутки через трое». Совокупно с прочими – полторы сотни сотрудников! Но для растущего города, который уже перевалил за семьдесят тысяч1, это не выглядело перебором. Граф даже настаивал на том, чтобы увеличить штат, но губернатор пока держался, не видя смысла в том, чтобы тратиться ещё.
Так или иначе, когда Лев Николаевич со своими людьми подошёл к горящему зданию медицинского факультета, туда уже стали подъезжать пожарные экипажи.
Огонь же занимался всё сильнее.
– Не спасти, – покачав головой, произнёс командир смены.
– На другие корпуса огонь не перекинется?
– Нет. Не думаю. Жар небольшой, а они каменные. Снег лежит. Вон видите, тает на крышах, отчего всё сыростью покрыто. Начнёт подсыхать – мы из бочек подмочим.
– А сюда лить не будете?
– Нет. Не совладать уже. Оно внутри горит. Воды нам не хватит. Только дыма наведём…
И в этот момент из дверей медицинского факультета выбежал Дмитрий Николаевич Толстой. Младший брат. Митя. Тот самый, который связал свою жизнь с медициной, а точнее, с фармакологией. И уже имел на своём счету аспирин. Не просто открытый, но и освоенный в небольшом производстве, весьма, надо сказать, доходном. Ибо продавали его пока ещё очень дорого, поставляя только для богатых и влиятельных людей как России, так и Европы.
Выскочил, значит, Митя.
И в снег рыбкой. Благо, что сугроб шагах в тридцати стоял большой.
Люди за ним.
Ну и за ноги вытащили обратно.
А он стоит в обгорелой, ещё тлеющей одежде, чуть обожжённый да чумазый, и улыбается.
– Вы здоровы? – поинтересовался медик, который уже сюда прибыл.
Тот молча кивнул.
– А говорить можете?
– Могу, – ответил Митя удивительно счастливым голосом.
– Доктор, мне его состояние совсем не нравится, – хмуро произнёс Лев Николаевич. – Он головой где ударился? Или надышался дыма какого? От него такой эффект случается вообще?
– От обычного – нет. Но это же медицинский факультет. Могли запасы каких-нибудь препаратов загореться.
– Да чего вы?! – вскинулся Митя. – Я спас! Понимаете?! СПАС!
– Что вы спасли? – осторожно спросил медик.
– Больше шести лет работ! Вот! – произнёс братец и погладил толстостенный, герметично закрытый контейнер из стекла с какой-то странной белёсой бурдой внутри.
– А что это?
– Номер три, – ответил Митя, глядя на Льва, отчего тот пару раз глазами хлопнул и расплылся в такой же идиотской улыбке.
Ещё в 1843 году Лев Николаевич поставил своему брату интересные и интригующие задачи, связанные с получением аспирина, пенициллина и стрептомицина.
Первый ему надлежало выделить из коры ивы, второй – из плесени дыни, а третий – с каких-то организмов, образующихся в почве вокруг продуктов гниения. Как помнил Лев, так и рассказал.
С аспирином Митя справился легко. Благо, что ему очень помог Зинин – как с выделением, так и с последующим промышленным синтезом. А вот дальше начались сложности.
Плесеней-то разных много.
Дмитрий Николаевич Толстой организовал большую лабораторию на семнадцать сотрудников, в которой начал ставить массовые опыты на потоке. Благо, что братец не поскупился и закупил или изготовил всё потребное. В сущности, сейчас на этом медицинском факультете была самая продвинутая и передовая лаборатория в мире. Причём с хорошим таким отрывом. Особенно после того, как Лев Николаевич сумел сманить Карла Цейсса. Ведь тот только в 1847 году наладил производство простеньких микроскопов и поначалу мыкался. А тут такое предложение…
И опять же Зинин принял самое деятельное участие в организации и оснащении этой лаборатории. А также в постановке массовых параллельных опытов. Нужно было добиться надёжного поражения болезнетворных микроорганизмов выбранной культурой. И дальше уже крутиться от выведенных колоний.
Не штаммов. Колоний. Что грубее, но не в той они были ситуации. И некоторые лишние риски погоды не делали.
Каков был шанс успеха?
Пятьдесят на пятьдесят, то есть полная неопределённость. Так-то да, если всё подходящее оборудование имеется и отлажена работа со штаммами, на тот или иной препарат ушло бы два-три года, вряд ли больше. Ведь было ясно, куда рыть. Но дело затянулось.
Опыты шли за опытами.
Год за годом.
А устойчивого результата получить не выходило.
И вот наконец он есть.
Номер три – стрептомицин. Хотя Лев рассчитывал на то, что его опередит пенициллин. Но нет. Оставалось теперь придумать, как эту колонию размножать, стараясь избегать мутаций и изменений.
– Это заразно? – осторожно поинтересовался медик.
– Он смог! Понимаете?! СМОГ!
– Что смог?
– Да неважно! – радостно улыбаясь от уха до уха и обнимая такого же улыбающегося брата, произнёс Лев Николаевич.
Исследования-то были секретными.
Шутка ли? Действенное средство от неизлечимого туберкулёза. За него можно из влиятельных персон ТАКОЕ вытянуть – ух! Во всяком случае, поначалу. Пока не получится промышленно его производить. В лаборатории ведь не разбежишься. Сколько там? Килограмм в месяц? Десять?..
Так, улыбаясь и нервно хихикая, братья и отправились в особняк.
Все присутствующие проводили их странными и несколько напряжёнными взглядами. И старший смены пожарных выдал общую мысль:
– Ничего не понимаю!
Впрочем, почти сразу появились губернатор с Лобачевским, прикатившие вместе из кремля, отчего всем стало резко не до задумчивости…
Часть 1. Пинг-понг и немного масла
Порой приходится поступаться гордостью и делать то, что необходимо.
Энакин Скайуокер
Глава 1
1851, февраль, 2. Санкт-Петербург
За окном шёл снег.
Густо.
Прямо молочной стеной валил.
А здесь, в жарко натопленном помещении, летали и ползали мухи, нашедшие себе оазисы тепла. Много мух. И вот одна из них осторожно ползла по мундиру военного министра.
Лев же, словно заворожённый, смотрел на неё.
Вот Чернышёв неловко дёрнул головой, и насекомое подлетело, но лишь для того, чтобы почти сразу сесть обратно. Прямо на его залысину.
Осторожный взмах руки.
И новый пируэт, который закончился уже на кончике уха.
Муху тянуло к Чернышёву.
Отчаянно тянуло, словно там мёдом было намазано или чем-то другим. Сам же граф боролся с желанием шлёпнуть князя по голове рукой или скрученной пачкой бумаг, чтобы уже облегчить его страдания. А местами, когда он открывал рот, и стулом. Ну, для пущего эффекта…
– …таким образом, – продолжал докладывать Дмитрий Алексеевич Милютин, – мы завершили сокращение армии и перевод её на новые штаты. А общая численность сухопутных войск уменьшилась до шестисот девяти тысяч человек, включая нестроевых.
– Тревожно… – нервно произнёс Николай Павлович.
– Государь, новое штатное расписание позволяет управлять куда лучше пехотой. За каждым взводом2 закреплён младший обер-офицер, а при нём опытный старший унтер.
– В больших битвах это едва ли поможет.
– По опыту войны на Кавказе это чрезвычайно полезная вещь. Не всегда сражение идёт по плану. Очень важны командиры таких меньших подразделений. Заодно офицер лично отвечает за подготовку вверенных ему людей и их материальное обеспечение. Что идёт на пользу благополучию солдат, а значит, и их исправному поведению в бою…
Толстой слышал эти препирательства уже не первый раз. В исполнении разных людей. Так что позволил себе чуть откинуться на спинку кресла. Закрыть бы глаза и вздремнуть, но не получилось бы – Николай I сажал всех людей, заходящих к нему в кабинет, так, чтобы их хорошо видеть. Каждого. Из-за чего они располагались по периметру гостевой зоны кабинета лицом к лицу.
А император контролировал, так как они получались что на ладони. Он вообще любил контролировать… всё.
Новые штаты утрясали таким образом, чтобы количество корпусов и дивизий не поменялось, да и численность полков уменьшалась не сильно. Ради сохранения воинских традиций.
Заодно ввели в пехоте взводы и отделения, а у егерей ещё и звенья, закрепив унтеров и младших обер-офицеров за вполне конкретными людьми3. Что Николай I принял спорно, но принял. Ему нравилось всё структурировать и упорядочивать, и это предложение выглядело «в тему». Однако опыт предыдущих кампаний не позволял однозначно оценить ценность такого деления для генеральных сражений. Вот Милютин и налегал на хозяйственно-административный аспект.
Что ещё?
Перешли на троичный принцип организации. Так, в составе роты числилось три взвода, в батальоне – три роты, а в полку – три батальона. Просто чтобы их облегчить численно.
Выше уже всё, конечно, уплывало.
Два полка собирались в бригаду, пара которых составляла дивизию.
Кроме того, был внедрён конструкт усиления: как штатного, так и временного. Так, в состав каждой пехотной бригады вводился кавалерийский дивизион для разведки и охранения. А на уровне дивизии – артиллерийский полк, ещё один кавалерийский дивизион и сапёрная часть. Оно и раньше встречалось, но не было оформлено как принцип и употреблялось по случаю и с иной моделью подчинения.
В общем и в целом именно организационно новые штаты выглядели куда более современно и прогрессивно. Местами опережали даже наработки Первой мировой войны и стали во многом эхом многочисленных и переписок Льва Николаевича и Милютина, в том числе выраженные в паре десятков командно-штабных игр, проведённых частью по переписке…
– А вы что думаете, Александр Иванович? – поинтересовался император у военного министра князя Чернышёва, который пока ещё занимал этот пост. Формально и номинально, так как уже всем заправлял Милютин, но всё же. И весь доклад своего зама комментировал едкими замечаниями. Местами по делу, но в целом просто бурчал. Бессистемно. Вот Николай Павлович и предложил ему высказаться.
– Я в этих перестановках ничего не понимаю, – пожал тот плечами. – Кавалерии изменения коснулись мало. А по пехоте и полевой артиллерии мне добавить или возразить нечего.
Причём он произнёс это всё таким тоном, что Николай Павлович аж скривился. Друг-то друг, но его отношение к вопросу очков ему не добавляло. Он, очевидно, не проходил испытание неудачей. Пока он был на коне, пока в зените славы – сверкал. Как замаячила отставка – скурвился и повёл себя отвратительно, раскрываясь с совсем незнакомой и непривычной стороны.
Пил.
Много пил. Совсем забросил дела. И это уже даже на лице отражалось. Отчего вид он приобретал всё более жалкий.
Император же давал ему шансы раз за разом проявить себя, надеясь найти зацепку и оставить его на посту. Но тот сам себя топил. Вдумчиво и методично. Другой захочет – так не сможет.
– У меня вопрос, – произнёс граф Строганов, тесть Толстого, который руководил парками резервной артиллерии, – по новым штатам в каждой пехотной дивизии подразумевается артполк о шестнадцати орудиях. Их откуда будут брать?
– Изымать из штатов артиллерийских дивизий, – чеканно ответил Милютин. – Мы их пока перекроим в тяжёлые полевые полки, просто оставив в них уже имеющиеся батарейные орудия.
– Слава богу, – вполне искренне перекрестился Строганов. – А то я подумал, что из запасов. Если что, сразу говорю – на хранении в основном устаревшие системы, и они едва ли пригодны для вооружения действующей армии.
– Странное решение это разделение, – покачал головой Чернышёв. – Это ведь затруднит управление артиллерией.
– Наоборот, облегчит, – возразил Милютин. – По факту лёгкая артиллерия и так почти всё время придана полкам и дивизиям. Было бы разумно их командованию её и подчинить. Пока на дивизионном уровне.
– Пехотным генералам дать пушки? – усмехнулся Чернышёв.
– Дать артиллеристов с пушками.
– В большом сражении пушки всё равно нужно концентрировать в кулак. Какой толк от этих удобств? – усмехнулся Чернышёв.
– Батарейные пушки, Александр Иванович. Батарейные. Толку от лёгкой артиллерии в такой концентрации никакого. Они должны сопровождать дивизии огнём и колёсами. Опыт французской войны показал чрезвычайную пользу конной артиллерии. Лёгкая артиллерия в боевых порядках пехоты критическим образом повышает её устойчивость и силу.
Военный министр замолчал.
Заметил наконец выражение лица императора и замолчал, хотя явно собирался дальше поспорить. А Николай Павлович, чуть побуравив его взглядом, сменил тему:
– Лев Николаевич, а как у нас обстоят дела с заказанными моим братом4 четырёхдюймовыми пушками?
– Я изготовил их в трёх вариантах. Первый – с бронзовым стволом. Простой в изготовлении, но живучесть низкая и другой тип снарядов. Второй – кованный из железа ствол, ну… из мягкой стали. Третий – из ковкого чугуна. Но с ним возникли большие проблемы.
– Вы же освоили литьё пушек из него, – удивился Михаил Павлович.
– Восьмидюймовых. А тут из-за меньшей массы начались сложности. Сейчас мы отрабатываем два новых способа литья: ротационный и с жидким сжатием. Но это перспектива нескольких лет. Время нужно для опытов.
– Война на носу, – хмуро произнёс император. – Если прямо сейчас делать, что бы вы предложили сами?
– Кованую, – почти без промедления ответил Лев. – По двум причинам. Она даёт в разы бо́льшую живучесть и дешевле бронзовой. Ну и её можно будет запускать в производстве в параллель с изготовлением морских. Ну почти в параллель.
– Поддерживаю. Мне это нравится, – подался вперёд Лазарев.
– Как быстро и как много вы сможете производить этих новых пушек? – спросил император, чуть покосившись на адмирала с едва заметной усмешкой. Доброй.
– Государь, я не могу пока сказать. Нужно цех ставить и пробовать. Летом, если всё нормально, отвечу.
– До конца этого года на два-три корпуса пушек дадите? – осторожно спросил Милютин.
– Там по шестнадцать на корпус?
– Да.
– Попробую. Ничего не обещаю, но попробую. Там ведь ещё выпуск снарядов нужно ладить. Сколько из расчёта на ствол? Пять сотен для начала?
– И мы их примем без испытаний? – вновь влез Чернышёв.
– Да, – холодно и жёстко произнёс Николай Павлович, посмотрев в упор на своего друга.
Бывшего друга.
В принципе, военный министр был прав. Испытания нужно провести. Однако он спросил это настолько неудачно, что этот день был последним для него в должности. Это стало просто последней каплей, соломинкой, которая переломила хребет верблюду.
– Государь, – чтобы сменить тему и разрядить напряжённость, вкрадчивым тоном подал голос Строганов, – Лев Николаевич в частных беседах предлагал кое-какие небольшие улучшения к новым штатам. В развитие их.
– Да? – нехотя произнёс Николай Павлович, с трудом отрывая уничтожающий взгляд от Чернышёва и переводя на графа. – Говорите открыто. Что это за улучшения?
– К-хм… – чуть запнулся Толстой, впервые столкнувшись с этой стороной Николая. Заодно поняв, почему там, в 1825 году, он всё ж таки сумел удержать власть. И почему его правнук и тёзка не годился ему даже в подмётки в этом плане. – Перевооружение на нарезное стрелковое оружие неизбежно. Я слышал, что французы и англичане им уже озаботились в полный рост. Я предлагаю нам тем же заняться, но войска им насыщать не по чуть-чуть размазывая, а сразу по полкам целиком. И вместе с тем проводить небольшие трансформации. А именно два батальона переводить на штаты егерских, третий же – в гренадеры, оснащая штурмовой кирасой и гранатами.
– Кирасой? – удивился император.
– Опыты в Казанском университете показали, что из тигельной стали с особыми добавками можно получить нагрудник массой шесть-семь фунтов5, способный держать даже пулю штуцера.
– А цена?
– От пяти до десяти рублей. Но если ввести такую кирасу, хотя бы нагрудник, и металлическую каску, то мы сможем сильно снизить потери от стрелкового огня, шрапнели и картечи на излёте. Ну и белого оружия.
Чернышёв нервно усмехнулся, впрочем, промолчал. Граф же продолжил:
– Сначала один батальон гренадеров к двум егерским. Потом, по мере производства нагрудников, два к одному.
– Нас же засмеют! – не выдержал князь.
– Вот как победят, так и пусть смеются! – излишне резко ответил Толстой. – Это статистика. Кираса защищает примерно половину силуэта пехотинца. Что позволит вдвое сократить эффективность вражеского стрелкового огня. Как итог – выходя в поле один к одному, мы будем иметь существенно меньшие огневые потери. А значит, боевую устойчивость и результативность своего стрелкового воздействия.
– Хочу заметить, Государь, – встрял Милютин, – это предложение графа позволит не переучивать войска. Мы можем сохранить построения в линии, выводя егерский батальон рассыпным строем перед гренадерами, подготавливая их наступление или обеспечивая поддержку.
– Да? – как-то с сомнением переспросил император.
– Да. Вполне.
– Государь, – произнёс Толстой. – Я могу прислать сотню нагрудников и касок. Их можно будет надеть на чучела и обстрелять из штуцеров да ружей шагов со ста. А потом сравнить с сопоставимым поражением по щитам с силуэтами.
– Хорошо, так и поступим, – кивнул Николай Павлович. – Что-то ещё?
– Нужна морская пехота. Очень нужна, – продолжил Лев. – Специально обученная к десантированию с кораблей. Если потребуется – вплавь. Война планируется с сильным акцентом на акваторию Чёрного моря, поэтому специально подготовленные силы для быстрых десантных операций дадут нам фундаментальное преимущество. В идеале ещё и специальные десантные корабли завести, позволяющие перевозить солдат и быстро их выгружать, в том числе на необорудованный берег. И канонерские лодки для огневой поддержки таких операций.
– Петровские традиции! – оживился Лазарев.
– Вы тоже думаете, что это нужно делать? – обратился император к адмиралу.
– Безусловно! – решительно ответил он.
– Простой пример, – тут же поспешил пояснить Лев Николаевич. – Вот у нас есть береговая батарея. Обычно подходили корабли и подавляли её огнём. Но если у неё нет сильного прикрытия сухопутного, то можно в нескольких милях высадить десант такой морской пехоты. И она, совершив быстрый марш-бросок, атакует батарею с тыла.
– Это может заставить противника раздёргивать свои силы на защиту береговых батарей, – поддержал идею Милютин.
И завертелось.
Потом коснулись егерей и гренадеров – их тактики и снаряжения.
В результате на графа Толстого упало несколько десятков задач. Самых разнообразных. Император с удовольствием погрузился в мелочи, стараясь не смотреть на явно раздражающего его Чернышёва. А тот совсем страх потерял и на совещании догадался достать фляжку и приложиться. Что все заметили. Вообще все. Включая Николая Павловича.
А вот Льву Николаевичу стало грустно.
И жалко.
Раздражение ушло. Вместо него пришла жалость. Особенно после этого неуместного глотка из фляжки…
Глава 2
1851, февраль, 12. Санкт-Петербург
Дверь широко распахнулась, пропуская внутрь помещения банка Льва Николаевича.
С заснеженной улицы, с мороза.
Однако выглядел он безупречно в сшитом с иголочки морском мундире. Хотя драгунский на нём, конечно, сидел не в пример лучше. Как ему казалось.
Впрочем, эффекта он не произвёл.
Многие рядовые сотрудники лишь мазнули по нему взглядами. Невысокий чин сказывался. Да ещё и принадлежность к вечно нищему ведомству. Никому из них не хотелось связываться с посетителем. А вот старший клерк, начальствующий над сменой, выглянул со своего места и аж подскочил, когда увидел посетителя.
И, подорвавшись, бросился к нему.
– Добрый день, Лев Николаевич, – максимально услужливо произнёс клерк. – По какому вопросу вы заглянули к нам?
– Мне нужен Александр Людвигович.
– Сей момент, следуйте за мной. Уверен, что он вас примет без промедлений.
И увёл, открывая перед гостем дверь с каким-то особым подобострастием. А минут через пять вернулся. Один.
– Неужто принял? – ахнул кто-то из клерков.
– Принял. Отчего же не принять?
– А он кто?
– Эх, голова садовая, – хмыкнул старший клерк смены. – Это был граф Лев Николаевич Толстой. Известный заводчик. По слухам, он входит в узкий круг самых богатых людей России. А ещё десять лет тому назад был нищим наследником отцовских долгов. Удивительный человек! В кулаке держит выпуск стали, рельсов, селитры, паровых машин, стекла оконного, кондомов и иного. Единственный в нашей державе частный производитель оружия – пушки для казны делает, штуцера, многозарядные пистолеты. Таких людей знать надо! В лицо!
– А мундир? – растерянно спросил какой-то клерк.
– А что мундир?
– Морской же.
– И что с того? Государь его личным приказом поставил на флот, явно неспроста же…
Тем временем граф уже принимал из рук весьма эффектной служанки чашечку чая в кабинете Штиглица.
– Молока? – приятным голосом спросила она.
– Нет, спасибо.
– Глафира, девочка моя, – выразительно произнёс Александр Людвигович. – Лев Николаевич совершенно не ценит островные традиции и чай с молоком называет помоями.
– Прошу простить меня, – покладисто и поспешно ответила эта особа и очень выразительно посмотрела на графа.
Но тот лишь благодушно кивнул.
После чего она вышла.
– Красивая. Супруга не ревнует?
– Помилуйте! Она же горничная!
– Простите мне мою бестактность, но у вас с супругой нет детей. А ваши отношения с Государем достаточно хороши для того, чтобы вы смогли усыновить бастардов. И насколько я знаю женщин…
– Каролина не ревнует. Она же и сама не захотела больше пробовать. Так что её и такой исход вполне устроит. Впрочем, я предпочитаю всё же в такие игры не играть.
– Славно, – кивнул граф, немного нахмурившись. – Тогда, если вы изволите, я предлагаю перейти к делу.
– Да, конечно.
– Вы, я надеюсь, уже слышали о проекте преобразования вашего банка?
– Разумеется. Его Императорское Величество желает усилить контроль за финансами.
– Но этот обновлённый банк вряд ли будет иметь хоть какое-то к делам коммерческим. Зная Николая Павловича.
– Вынужден с вами согласиться, – охотно кивнул Штиглиц. – И что вы предлагаете?
– Создать новый коммерческий банк. В первую очередь для облегчения промышленных и торговых расчётов. И охватить его кассами как можно больше городов России. Не сразу. Постепенно. С тем, чтобы обеспечить удобство и безопасность проведения финансовых операций. Можно использовать разные виды чеков и платёжные поручения. Например, выпускать именные дорожные чеки с отпечатком пальца и росписью, которые обналичить может либо тот, на кого они выпущены, либо его наследник.
– Масштабно, – улыбнулся Штиглиц.
– Поначалу я бы не стал всё делать с помпой и размахом. Учредить банк. Открыть филиалы в столице, Москве и Казани. Потом начать расширяться, вводя в строй дополнительные филиалы и кассы. Особенно кассы, которые можно будет ставить даже в самых крошечных городах.
– Хм. Всё равно нам понадобится начальный капитал. И немаленький. Вы описали не такое уж и скромное начало, три филиала – это уже серьёзно.
– А сколько?
– Хотя бы миллионов десять для начала.
– Это не так много, – улыбнулся граф.
– У вас есть десять миллионов рублей свободными деньгами?
– Нет. Но я знаю, где и как их взять. Именно поэтому я пришёл к вам.
– Николай Павлович не согласится. В канун войны… Нет… Сейчас каждая копейка на счету.
– Да я тратить деньги вашего банка и не хотел. Отнюдь нет. Я и сам всю пикантность момента понимаю. Но у меня есть идея, как с помощью вашего банка их привлечь…
И тут в дверь осторожно постучали.
– Кто там?
– Александр Людвигович, там явился посланник Великобритании и принять просят.
– Как неудобно… – замялся Штиглиц, оказавшись в ситуации Буриданова осла.
– Он просит его принять вместе со Львом Николаевичем, – спешно поправился слуга.
– Даже так? – удивился банкир, как, впрочем, и граф, у которого Штиглиц поинтересовался: – Вы не против? Признаться, меня такой поворот событий чрезвычайно заинтриговал.
– Почему нет? – пожал плечами граф. – Только если вы не против, я взведу револьвер. От греха подальше. И положу его на колено.
– Лев Николаевич, – с улыбкой произнёс Штиглиц. – Полагаю, что посол желает именно с вами пообщаться, но без дискредитации и на нейтральной территории.
Граф промолчал.
И просто пересел так, чтобы находиться лицом к двери и всем остальным, незаметным движением отщёлкнув стопорный ремешок револьвера и взведя его курок.
Характерный щелчок хозяин кабинета услышал, но возражать не стал. Лишь усмехнулся.
Гости вошли.
Да-да, гости, так как новый посол Джон Вудгауз прибыл в сопровождении таинственной личности.
– Вы представите нам своего спутника, сэр? – с порога произнёс граф.
– Мой секретарь Андреас.
– Он не похож на секретаря, – холодно возразил Толстой.
– Лев Николаевич, если позволите, я хотел бы с вами переговорить.
– Здесь? Вы могли бы навестить меня в доходном доме, в котором я остановился. Я ради безопасности арендую всё здание целиком, и пространства для переговоров там в достатке.
– Я не хотел предавать нашу встречу огласке.
– Что же, я вас внимательно слушаю.
– Для начала я хотел вам передать письмо от лорда Палмерстона, – произнёс он, достав его из внутреннего кармана и протянув.
– Положите на стол, – кивнул граф.
– Вы не желаете его взять?
– Я не уверен в том, что оно не отравлено, поэтому голыми руками брать его не желаю. Вы могли принять антидот, а для меня такое прикосновение может стать фатальным.
– Лев Николаевич! – с явной обидой в голосе сказал посол, а Штиглиц добавил:
– Никто бы не посмел травить вас в моём заведении.
– Никогда не говори «никогда», – пожал плечами граф. – В наши дни англичане уже натворили столько зла, что я не удивлюсь ровным счётом ничему.
– Не все англичане дурны, – возразил Штиглиц.
– Может быть, может быть. Однако Россия и всё русское для Великобритании – экзистенциальный враг, поэтому я ожидаю от любого англичанина зло просто потому, что он англичанин.
– Почему? – осторожно поинтересовался посол.
– Почему «что»?
– Почему Россия и Великобритания – экзистенциональные враги?
– Потому что само существование России и особенно её развитие считается опасным для выживания вашей страны. Вы сами такие условия игры задали.
– Я о таком не слышал, – осторожно возразил Вудгауз.
– Простите, но я вам не поверю. Вряд ли посол вашей страны в России не был проинструктирован о том, чтобы максимально сдерживать развитие и поддерживать наиболее деструктивные силы внутри нашей страны. Одиозных и провокативных деятелей искусства. Вороватых или ретроградных чиновников. Протестное население и так далее. И не делайте такое невинное лицо. Эти письменные инструкции давно уже есть в Третьем отделении, и в изрядном количестве экземпляров.
– В Комитете государственной безопасности, – автоматически поправил графа посол. – Император подписал приказ о преобразовании сегодня утром.
– Ну наконец-то! Давно пора.
– Вижу, вас это не удивило, – едва заметно усмехнулся посол.
– А должно? – повёл бровью граф.
– К-хм. Лев Николаевич, в этом письме, – произнёс посол, – лорд Палмерстон приносит вам свои извинения за инцидент в Астрахани. И заверяет в том, что он не имеет к этому никакого отношения. Он уверяет: это исключительно инициатива султана, который пытался дискредитировать Шамиля серией нападений.
– Это мне известно. Непонятно только – почему они полезли в Астрахань, а не на Кавказе стали резвиться.
– Их бы люди Шамиля быстро перехватили.
– Разумно.
– Вы так спокойно принимаете извинения от министра иностранных дел Великобритании, – осторожно, но с лёгкой искоркой лукавства в глазах произнёс «секретарь».
– А вас что-то смущает? – невозмутимо кивнул граф.
– Вы бывали в Лондоне?
– Хотите посоветовать мне лучшую гостиницу? – постарался уйти Лев Николаевич от ответа.
– А в Риме?
– А вам не кажется, что для секретаря вы задаёте слишком много вопросов?
– Ох, прошу простить меня, – покладисто отступил тот. – Просто ходит столько слухов…
– Так чего их провоцировать? Может, они просто походят и уйдут?
– Может быть, может быть… – покивал «секретарь».
– Вы католик? – подавшись вперёд, спросил Лев Николаевич.
– Это имеет значение?
– Никакого. Так и передайте в курию.
«Секретарь» усмехнулся и кивнул. После чего спросил:
– Так это правда?
– Что? Впрочем, это неважно. Пустая игра слов.
– А что важно?
– Александр Людвигович, мне, пожалуй, пора, – произнёс Лев Николаевич, вставая. – Думаю, что мы с вами продолжим нашу беседу позже. Если вы, конечно, заинтересованы. И я очень надеюсь, без подобных нежелательных эксцессов.
С чем и вышел. Не прощаясь.
– Зря я согласился вам помочь, – буркнул Штиглиц, глядя на посла с раздражением.
– Мы должны были попробовать.
– Вы, но не я. Зачем мне весь этот цирк?
– Александр Людвигович, вы же понимаете, что ваше содействие будет высоко оценено.
– Мой отец, сэр, сделал всё своё состояние здесь. В России. И вкладывал свои деньги в её ценные бумаги. Я поступаю так же. Оценка моих действий там, – мотнул он неопределённо головой, – меня мало волнует. А вот то, что вы меня подставили, – факт.
– Не думаю, что наша встреча повлечёт за собой какие-то негативные последствия.
