Kitobni o'qish: «Железный лев. Том 2. Юношество», sahifa 3
Глава 4
1845, апрель, 12. Казань
– Филипп Аркадьевич, я очень рад вас видеть, – радушно произнес Лев Николаевич своему гостю. – Прошу, проходите. Присаживайтесь. Как вы добрались?
– Благодарю, Лев Николаевич, отвратительно. Расшиву всю дорогу болтало на мелкой поперечной волне, да и шли едва-едва из-за вредного тому ветра.
– Печально, печально, – покивал граф. – Пора нам пароходы заводить, чтобы таких страданий более не испытывать. А то сплошное мучение для честных людей.
– И не говорите. Мучения, как есть мучения. Словно дочка моя накаркала.
– Дочка?
– Так и есть. Настасья Филипповна моя каждый раз ревет в три ручья, когда я отъезжаю по делам.
– Неужели так тоскует?
– Истово! Я ведь ей денег оставляю в самую малую меру. А она страсть как всякие безделушки любит покупать. Вот и рыдает, ждет любимого родителя.
– А супружница ваша не возражает против таких суровых, но справедливых мер?
– Так она родами преставилась. Сам доченьку воспитываю. В строгости. А то и родителя по миру пустит, и мужа своего будущего, то есть отца моих внуков. Кто же их содержать и растить станет? Вот и приучаю ее умерять свой пыл.
– То же верно, – улыбнувшись, кивнул граф, до конца не понимая – шутит ли его собеседник, или действительно такой крохобор, да и вообще к чему он дочку поминает. Он решил сменить тему: – Что ж, тогда предлагаю отобедать и перейти к делам.
– Если вы не против, то давайте сначала к делам, а потом уже обедать.
– Отчего же?
– Чтобы времени зря не тратить. Вы сумели меня заинтересовать. И если предложение стоящее, то у нас будет о чем поговорить за обедом.
– Делу время, – покивал Толстой.
– Нет ничего ценнее времени, Лев Николаевич. Здоровье вы сможете поправить. Деньги подкопить. Дом построить. Репутацию очистить. А времени не вернуть. Не успел оглянуться, а жизни-то и нет – уже старость вон стоит.
– Мудрые слова, Филипп Аркадьевич. Поглядите на это, – произнес граф, достав из кармана небольшой бархатный мешочек, перетянутый кожаным шнурком.
Ювелир из Нижнего Новгорода принял его.
Открыл.
И высыпал себе на ладонь несколько красных камешков.
Нахмурился.
Ссыпал их обратно в мешочек и начал раскладываться, доставая из кофра разные приспособления. После чего добрые полчаса над камешками корпел – то так, то этак пытаясь проверить и выявить подвох.
– Как вам? – наконец спросил граф, когда ювелир откинулся на спинку кресла, очевидно завершив проверку.
– По всем признакам это рубины. Но меня что-то гложет. Я чую подвох, но не понимаю, в чем он.
– Если желаете, вы можете взять камни на более детальное изучение.
– Это, – указал ювелир ладонью на стол, – безусловно, рубины. Мой опыт позволяет судить о таких вещах достаточно уверенно.
– Тогда что вас тревожит?
– Их форма, Лев Николаевич. Их форма. Эти выглядят так, словно их раскололи из чего-то более крупного, а потом немного обили, чтобы смягчить края и придать им более привычный вид.
– Рубины встречаются разные. Это единственное, что вас волнует?
– Второй вопрос, если позволите, откуда они у вас?
– Это так важно?
– Для меня – важно. Поймите меня правильно. Ни вы, ни ваша семья не занимаетесь горной добычей. А в наследство дикие рубины едва ли кто положит. Неужели выиграли в карты? Так вы по-крупному не играете, я узнавал. Да и вообще почти что не играете.
– Мир полон чудес, – развел руками Толстой.
– Вы не ответите мне на мой вопрос?
– Понимаете… Ответ будет касаться щекотливых тем. Я хотел бы предварительно условиться. Вы готовы взять эти камни для огранки, оставляя себе десятую долю от выручки?
– Половину.
– Филипп Аркадьевич, побойтесь бога! За половину я сам освою ваше ремесло.
– Обычно я беру указанные вами десять процентов, но ваши камни просто пахнут проблемами. Я рискую, поэтому и прошу половину.
– Двадцать процентов.
– Половину.
Лев Николаевич пожал плечами и, протянув руку, взял со стола кошелек и начал собирать в него рубины.
– Двадцать пять, – не выдержал ювелир, когда последний камешек скрылся в мешочке.
– По рукам, – чуть помедлив, ответил граф.
– Так что это за камни? Откуда? На них кровь?
– Вы, наверное, наслышаны о судьбе одного непутевого стряпчего, который решил меня ограбить?
– Кто же не слышал о трагедии Виссариона Прокофьевича? – заискивающе улыбнулся Филипп Аркадьевич. – Он даже меня сумел обхитрить, взяв денег в долг перед тем, как преставиться. Полагаю, именно вам он их отвез.
– Все может быть. Но его долги на его совести.
– Так и есть, так и есть. Хотя я даже не стал судиться в попытке вернуть свои деньги. Там образовалось столько желающих, что я едва ли на что-то значимое мог рассчитывать. М-да. А при чем здесь этот несчастный?
– То, что я сейчас скажу, должно остаться только между нами.
– Я нем как рыба.
– Поклянитесь своей душой, что станете молчать.
Ювелир замер.
Добрую минуту думал, внимательно разглядывая невозмутимого юношу, сидящего напротив него. Пока наконец не произнес клятву.
– Хозяйка пепла вас услышала, – как можно более замогильным и странным голосом сказал граф, а потом встряхнулся и немного поморгал, потирая глаза. Так, словно бы приходил в себя после странного состояния.
– Кто, простите?
– Хозяйка пепла. Теперь, если станете болтать, после смерти ваша душа попадет к ней и будет скормлена псам Анубиса. Их тоже нужно кормить, хотя бы время от времени.
– Так это правда! – аж привстав, воскликнул ювелир. – Вы колдун?
– Вы спрашивали о том, откуда эти камни, – проигнорировал его вопрос Лев Николаевич. – После того как душу Виссариона Прокофьевича растерзали псы Анубиса, я получил приятную возможность время от времени добывать самоцветы. Подробностей раскрыть не могу. Поверьте, не всякое знание стоит той цены, которую за него попросят, – произнес Лев и протянул ювелиру мешочек с рубинами.
Филипп Аркадьевич его осторожно принял, уставившись на собеседника. Рубины стояли дорого – от восьмидесяти до двухсот пятидесяти рублей за карат в огранке. И здесь, если на выпуклый взгляд, камней около двухсот штук. Приблизительно. Довольно небольших в основе своей, редко крупнее пяти каратов11, но качества очень неплохого.
Сколько это могло стоить?
Ему сложно было вот так просто взять и предположить. Нужно поработать с каждым камешком. Осмотреть его. Проверить на мутность и трещины, а также удобства для огранки. Но, допустив утрату трех четвертей на огранку материала, меньше чем на двадцать тысяч этот кошелек не тянул. И ведь это не последние…
А это много.
И соблазнительно.
ОЧЕНЬ соблазнительно.
Но страшно, как же страшно…
– Филипп Аркадьевич, ну что вы так меня смотрите?
– Я хорошо помню Виссариона Прокофьевича в последние его дни.
– Ведите со мной дела честно, и вы никогда не узнаете, что с ним произошло. Строго говоря, это мое главное и основное условие сотрудничества. Честность. Это не так сложно. Главное, не поддаваться соблазну демона жадности.
– А вы можете достать только рубины?
– Возможно, еще сапфиры, но пока только рубины.
– И сколько?
– А сколько вам нужно? Фунт? Пуд? Ласт12?
– Вы можете достать и ласт рубинов?! – ошалел ювелир.
– Полагаю, что да, если это потребуется. Хотя для этого придется подготовиться. Другой вопрос – нужно ли? Вы ведь понимаете, что, вывалив такое количество рубинов на рынок, мы сильно потеряем из-за падения их стоимости.
– Разумеется, – кивнул ювелир.
– Я предлагаю для начала работать «по маленькой». Сколько рубинов Россия «переварит», не заметив, если их распихать по вашим связям и знакомствам?
– Это очень непростой вопрос, – кивнул Филипп Аркадьевич.
– Фунт?
– Да, давайте начнем с фунта. Когда вы сможете его мне предоставить?
– Как только вы завершите проверку этих камней и дадите их оценку, – кивнул Лев Николаевич. – Понимаю ваши страхи, но никакой связи с чертовщиной тут нет. Упомянутые силы имеют иную природу. А вы можете эти камни замочить в святой воде и хоть три дня читать над ним Псалтырь. Но мои слова – это мои слова. Честность нуждается в доверии, а доверие – в проверках. Иначе откуда ему взяться? Так что я готов дать вам эти камни на проверку.
– А если я уже через неделю сообщу вам, что все нормально?
– То еще через неделю, думаю, я буду готов передать вам фунт рубинов. Относительно мелких. Крупные слишком опасны. Вы же понимаете это? Чем крупнее рубин, тем больше шанс, что в нем поселится какая-нибудь неприятная потусторонняя сущность.
– Пожалуй, – кивнул Филипп Аркадьевич, немного побледнев. – Эти камни получены расколом большого?
– Да.
– А если будет ОЧЕНЬ нужно, вы сможете достать крупные рубины?
– До двадцати пяти – тридцати карат почти наверняка. Крупнее – не знаю. Впрочем, желательно этого избегать. Я не люблю работать с крупными драгоценными камнями и вам не советую. Рубины очень уважают ифриты, и будьте уверены – вам не хочется с ними встречаться. Как и с прочими планарными сущностями.
– А сапфиры?
– Давайте для начала решим вопросы с рубинами. Вы же понимаете – деньги большие, равно как и риски. И нам нужно придумать, как продавать их сколь можно много, не уронив при этом цены. Я потому к вам и обратился, как к человеку, который умеет не продешевить, но и не потерять возможность…
Дальше ювелир несколько часов оценивал и описывал каждый камешек. Написал итоговую записку. И удалился, отобедав. Притом сразу на расшиву, которая ждала его с самого утра. Загодя договорился, на случай проблем. Знал, к кому ехал. Заодно нанял десяток еще крепких отставных солдат, каждый из которых с опытом войны на Кавказе. Не молодые, волки, но все равно – личности опасные.
Лев Николаевич же устало вернулся в свой кабинет.
Измотал его этот разговор. Измотал.
Положил расписку в папку и убрал ее в сейф. Допил чашечку холодного кофе. Потер виски, а потом отправился в опытовую лабораторию. Предстояло немного потрудиться и сделать подходящий объем камешков. Да-да. Именно сделать.
Уже осенью минувшего года Лев Николаевич осознал: с селитрой у него ничего не выходит. Точнее, производить ее получится – да, а вот заработать – нет. И азотную кислоту для нитрокраски едва ли кто-то позволит производить в подходящем количестве.
А деньги утекали.
Причем на удивление быстро, поэтому требовалось что-то, что позволит получить быструю финансовую подпитку. Хорошую и лишенного лишнего шума. Вот ему в голову и пришел метод Огюста Вернейля.
Никогда в прошлой жизни он ничем подобным не занимался. Однако довелось как-то попасть на предприятие, производящее драгоценные камни гидротермальным методом. Вот там-то ему экскурсию и провели, а также рассказали о том, как в стародавние времена поступали.
А он запомнил.
Так получилось.
Очень уж изящным оказался этот метод.
Обычный насыпной бункер с порошком. Оттуда он просыпается прямо в горелку кислородно-водородную. Там плавится и накапливается на керамической подложке, где и кристаллизуется, медленно остывая. Сам порошок – оксид алюминия с примесями-красителями.
Ну и все.
Вообще все.
Вся установка по площади с компьютерный стол и высотой ну метра в два – два с половиной. При этом собиралась установка из говна и палок, но давала в день более тысячи карат корундов. Да, не все хорошие и даже удовлетворительные. Однако карат двести добрых рубинов с выработки суточной снимать было вполне реально. Что за год позволяло накопить десять-пятнадцать килограмм рубинов. Минимум. А если все наладить и отстроить, то три-четыре пуда.
Одна беда – где брать реагенты?
Но было бы желание…
Оксид алюминия, оказывается, был даже в обычной красной глине. О нем уже знали, хоть и не понимали природу. Однако же в химическом кабинете Казанского университета Льву Николаевичу его «намыли» достаточно быстро и в подходящем количестве. По схеме: и ему приятно, и лаборантам, и Зинину приработок.
Оксид хрома удалось просто купить по линии университета. Стоил он изрядно, но его и требовались доли процента от общей массы.
Кислород с водородом же получались способом, вполне известным в эти годы. Достаточно простым, но рисковым. И совершенно не пригодным для полноценного промышленного применения. Только вот так – в лабораторных условиях13…
Разрешил, значит, Лев Николаевич сырьевые проблемы.
Собрал установку.
Ну и пошли опыты.
Много опытов.
Очень много.
Плавка за плавкой, которые начались еще до Нового года. С фиксацией каждого подхода в журнал. Поначалу-то даже и плавить не получалось. Но потом приловчился. Эмпирическим путем нащупал пропорции водорода с кислородом и скорость подачи порошка из бункера.
Несколько месяцев опытов даром не прошли, и рубины у него таки стали получаться. Монолит их, правда, трескался при остывании. Из-за чего эти рубины в массе оказывались довольно маленькими, хоть и частью вполне пригодными для ювелирного дела. Но граф и не тревожился. С такими намного спокойнее работать, чем с большими.
Параллельно Толстой начал искать перспективного партнера.
Не просто ювелира. Нет. Ему требовался такой, который был бы так или иначе связан с какой-то крупной европейской конторой. Просто потому, что иначе не получилось бы реализовать достаточно много камней, а также возрастали риски. Ведь к одиночке пришли бы. Обязательно пришли бы…
И вот пробный шар.
Лев Николаевич нервничал. Конечно, ему ничего не грозило. Пока. Он всегда мог бы сказать, что нашел этот кошелек. И поди опровергни…
М-да.
А вообще от таких игр становилось тревожно. Из-за чего он мистики и плеснул в их разговор. Полкило рубинов – серьезный аргумент. Если на таком примут – не отвертишься. Хотя едва ли этот Филипп Аркадьевич побежит его сдавать. Но все равно – подумать над тем, как прикрыться, следовало уже сейчас. И кого включить в этот бизнес, и как. Ну и легализовывать это как-то все требовалось, чтобы у Николая Павловича нехороших тревог не возникало…
Глава 5
1845, май, 3. Казань
– На морском песочке я Марусю встретил, – бурчал себе под нос песенку Попандопуло Лев Николаевич, въезжая в кремль.
Новость о прибытии в Казань цесаревича разлетелась по городу, словно ударная волна. Казалось, не прошло и пятнадцати минут, как каждый обыватель об этом узнал. А буквально через несколько часов пришел в особняк Юшковых, точнее, уже Толстого, и вызов к губернатору.
Срочный.
Два плюс два молодой граф складывать умел неплохо.
Да и после того, что Лев Николаевич сделал, было бы странно не пригласить его для личного знакомства. Это с одной стороны, а с другой – цель визита наследника империи в провинциальный городок выглядела совершенно неясной.
Что он тут забыл?
С презервативами, то есть кондомами, ситуация пока не развернулась. Тем более что Анне Евграфовне он теперь ничего не отправлял, ставя свою нечистоплотную подельницу под удар общества.
Селитра пошла, но пока еще не вышла на нормальный уровень. Да, потенциально много и вкусно, но едва ли это все имело сейчас интерес для таких крупных фигур, как цесаревич.
Что еще?
Про рубины тот практически наверняка не знал.
Про револьверы – тоже. Строго говоря, Лев Николаевич на свой страх и риск занимался опытами с револьверами, пока шло оформление разрешения на оружейное ремесло. Да, губернатор все знал, как и начальник полиции Казани. Через что только и удавалось избегать ухода доносов наверх. А народ писал, все ж таки дело серьезное14 и очень приятное: донос многим души греет и улучшает пищеварение. Как там пелось в песне? У дятла не болит башка, в порядке печень и кишка…
А все остальное, оно совсем мелочи и не имело никакого политического или тем более геополитического значения. Так что цель визита Александра Николаевича находилась за пределами понимания молодого графа. Не из-за чайной же он приехал в самом деле?
Вот Лев Николаевич и напевал себе эту песенку, стараясь как-то успокоиться.
Было нервно.
Опыт прошлой жизни показал – начальство не всегда адекватно, даже если оно толковое. А тут, насколько молодой граф знал, имелась и личная заинтересованность: Александр Николаевич был близок со своей сестрой, которую из-за Льва под домашний арест сажали. Так что радости от потенциальной встречи не испытывал ни малейшей…
Коляска остановилась у особняка губернатора.
Лев Николаевич вышел из нее и, с трудом удерживая маску равнодушия, отметил приличное количество военных. Причем не местных, а столичных. У цесаревича-то свита все ж немаленькая имелась. Включая силовое крыло. Не сказать, что прям толковое, но их много. А ему нельзя даже нормальное оружие открыто носить.
Вон трость свою с клинком оставил дома.
Знал – не пустят.
Взял самую обычную, выбрав покрепче, с бронзовым утяжелителем в рукоятке. Да и пистолетов малых прихватил максимум, рассовав их вместе с ножами по всем доступным местам. Не перегибая, разумеется. Стараясь сделать так, чтобы со стороны наличие этого арсенала было ненаблюдаемо. Для местных…
Вошел он, значит.
Доложился.
И остался стоять, ожидая вызова. Заодно поглядывая на окна и прикидывая перспективы. Так-то он для себя давно решил. Если пойдет что-то не так – уйдет в подполье и устроит им тут всем «Кузькину мать». А то расслабились элиты, расслабились. Давно их никто не щипал за вымя кусачками.
Долго, конечно, не пробегает.
Но он рассчитывал, как в фильме «Законопослушный гражданин», вправить этим самым элитам мозги своим рок-н-роллом. Ну хоть немного.
Из-за этих мыслей взгляд у него был, видимо, занятный.
Вон как столичные офицеры на него поглядывали и хмурились. Ну а что? Высокий, крепкий, сильно крепче любого из них. Все ж столько лет «качалки» не прошли даром на фоне отличного питания. Держится уверенно, смотрит волком. Да и вообще от него просто пахло проблемами.
А казачий есаул, сидящий чуть в сторонке на подоконнике, так и вообще ухмылялся. Причем не на молодого графа поглядывая, а на дежурного и находящихся при нем людей. Видимо, о чем-то догадывается или чувствовал. Вон руку-то с эфеса сабли не убирал.
Сабли.
Шашки им уже ввели, но он держался за старое оружие15.
– Лев Николаевич, вас ожидают, – произнес чопорный слуга, выйдя из дверей приемной губернатора. Неместный, кстати. Натолкнулся на волчий взгляд и выдержал его с удивительным равнодушием. Остальные же выдохнули, ощутив, как обстановка сразу разрядилась.
Граф подошел к двери.
Поравнялся с дежурным офицером и молча вошел внутрь.
А внутри никого.
Вообще никого, кроме губернатора и цесаревича. Отчего Толстой даже как-то растерялся.
– Вот, Ваше Императорское высочество, тот самый молодой человек, о котором мы разговаривали. Лев Николаевич, подойдите ближе.
– Действительно, он выглядит старше своих лет.
– Как вы думаете, насколько хорошо он вооружен? – оскалился Сергей Павлович.
– Он вооружен? Хм. Ну, быть может, трость.
– И все?
– Пожалуй.
– Лев Николаевич, будьте так любезны, положите на этот стол все оружие, которое сейчас с вами.
– Сергей Павлович! – с обиженными интонациями воскликнул Толстой.
– Мой друг, мы с вами давно знаем друг друга, вы полагаете, я не приметил вашу страсть к вооружению? Будьте любезны. Очень вас прошу. Специально для Александра Николаевича. Уверяю вас – никто не собирается ни задерживать, ни причинять вам какого-либо вреда. Клянусь честью!
Лев пару секунд помедлил, но отказать не смог. Наносить оскорбление недоверием тому, от которого зависел весь его бизнес в Казани, он не решился.
Цесаревич, кстати, аж удивился, услышав слова Шипова. Однако уточнять ничего не стал, деликатно промолчав. А уж когда на стол перед ним стали ложиться пистолет за пистолетом, нож за ножом и даже нунчаки с двумя куботанами и кастетом. Ну и трость, как же без нее?
– Это все? – с лукавой улыбкой поинтересовался генерал, когда Лев остановился.
И молодой граф нехотя выложил на стол еще три ножа. Маленьких, которые находились в складках одежды. А также последний пистолетик, из маленькой кобуры с ноги.
Александр Николаевич только головой качал все это время.
– Но зачем? – спросил он, когда Лев закончил.
– Мир полон неожиданностей. А я предпочитаю сам быть неожиданностью для мира.
– Ха-ха-ха! – не выдержал Шипов.
Да и цесаревич невольно улыбнулся.
– К слову сказать, Александр Николаевич, этот молодой человек обладает очень приличными навыками рукопашного боя без оружия. Так что он сам по себе серьезное оружие.
– Да уж наслышан, – еще шире улыбнулся цесаревич. – А та дуэль на канделябрах? О ней судачат все не только в столице, но и даже в Париже, как мне шепнули.
– Мне приятно, что мы смогли их хоть в чем-то обскакать, – щелкнув каблуками, произнес Лев.
– И все же зачем вам столько оружия с собой?
– Рискну предположить, Ваше Императорское высочество, что он полагал, будто вы решите его арестовать из-за того инцидента с Ее Императорским высочеством.
– И вы бы дали бой?
– Если я начну это отрицать, то буду выглядеть смешно. Если подтверждать – еще смешнее, – ответил Лев, сохраняя внешнюю невозмутимость.
– Пожалуй… – произнес Александр Николаевич, разглядывая заряженные пистолетики, остро отточенные ножи и прочие изделия. И видимо, прикидывая последствия их применения в силу своего разумения.
Вязкая пауза завершилась, и беседа продолжалась.
Ни о чем.
Минута за минутой. Толстой оставался собран и колюч, так как не понимал, что от него хотят, и оружие больше не грело его душу. Цесаревич же вместе с губернатором пытались пробиться через эту стену льда и отчуждения. Что Льва только сильнее напрягало.
– Александр Николаевич, – наконец он не выдержал, – я, признаться, все сильнее и сильнее теряюсь в догадках. Скажите, что такой человек, как вы, забыл в этом маленьком городке на краю цивилизованного мира? И главное – зачем вам я? Простой дворянин без кола и двора, который даже на службе не состоит.
– Однако! – ахнул цесаревич.
Такого наглого нарушения этикета он еще не встречал. Толстой же продолжил:
– Ваше Императорское высочество, прошу простить мою грубость, но я не привык к столичным ритуалам и просто не знаю, как правильно себя с вами вести. Вот и спросил прямо. А то мы уже четверть часа беседуем ни о чем, словно какие-то купцы, ходя вдоль да около и не решаясь начать разговор о деле. Это, конечно, безумно приятно, однако едва ли наследник империи нуждается в таких беседах с провинциальными обывателями. Значит, вам что-то нужно от меня. Что?
– Грубо, очень грубо, – произнес цесаревич, усмехнувшись, а потом сменил тему: – Мне говорили, что вы увлекаетесь Вольтером. Это так?
– Не то чтобы я им увлекался. Нет. Просто отдельные его высказывания мне кажутся разумными. И уж точно менее разрушительными, чем вся эта беготня с идеалистами.
– И в чем же разумность его высказываний?
– С конца прошлого века начинает набирать темп научно-техническая революция. Вы слышали о пудлинговании и коксовании каменного угля?
– Разумеется.
– Вот с этих двух вещей она и запустилась. Еще сто лет назад Англия закупала железо и чугун у других стран, в первую голову у Швеции и России. А сейчас она уже этого всего производит чуть ли не больше и лучше остальной Европы. Используя не только для своих промышленных нужд, но и для поставок нам. Можно, конечно, копнуть еще дальше и вспомнить внедрение в той же Англии ткацких станков с машинным приводом, благодаря чему она смогла получить много дешевых тканей для торговли. Но глобально что-то изменили лишь пудлингование и коксование.
– Допустим, но какова связь этих процессов с Вольтером?
– Прямая. Он ставил во главу угла науку, здравый смысл и практическую деятельность, предлагая не мир спасать в морально-этических дебатах, а возделывать свой сад. И нам надо так же. Потому что если мы Россию не вытащим за волосы из болота, в котором она все сильнее вязнет, то случится катастрофа.
– Катастрофа? – с легкой насмешливой улыбкой переспросил цесаревич. – И какая же?
– Революция, которая в 1825-м лишь чудом сорвалась. Царскую семью уже тогда собирались пустить под нож, а державу распилить на кусочки по надуманным поводам, – произнес Лев, наблюдая за резко нахмурившейся мордой лица наследника. И, дав чуть-чуть ему это все переварить, продолжил: – Да-да, Александр Николаевич, и вашего отца, и вашу мать, и вас с прочими собирались убить. Англичане отреза́ли голову только королю, французы на следующем уровне – уже и королю, и королеве. У нас бы пошли дальше. Просто потому, что если правящую семью вырезать, то силы роялистов окажутся натурально обезглавлены.
– Лев Николаевич! – одернул его губернатор… Попытался.
– А все для того, чтобы расчленить державу. Польшу и Финляндию, безусловно, отрежут. Тут и говорить нечего. Их обособление и хороводы, которые вокруг них водят, сами за себя говорят. Они нас ненавидят, а нашу слабость и нерешительность презирают, не ценя доброту. Как поделят остальную Россию – загадка. Но весьма вероятно постараются сыграть на старых трещинах, вбивая туда клинья. Например, постаравшись отделить Великое княжество Литовское, а также отрезать Ливонию, какие-то земли казаков с татарами и еще что-нибудь. В любом случае постаравшись как можно сильнее расчленить Россию любыми правдами и неправдами. Ибо они опасаются России и ее огромности.
– Вам бы сказки на ночь рассказывать, – резюмировал цесаревич, впрочем, улыбки на его лице более не было. – Страшные.
– В моих сказках, Ваше Императорское высочество, англичане устраивают революцию во Франции в отместку за организованное французами восстание в североамериканских колониях. А потом десятилетиями собирают коалиции, чтобы руками других держав вытирать себе обосранную жопку. В моих сказках лорд Пальмерстон с подачи королевы Виктории всячески разгоняет по Европе революции, стремясь через это как можно сильнее ослабить континентальные державы. И у нас в первую голову. Памятуя о том, как гладко и ладно прошло устроенное англичанами убийство русского царя табакеркой.
– Про табакерку никому не говорите, хорошо? – произнес посеревший Александр Николаевич.
– Разве вам и вашему августейшему семейству будет легче от того, что жопа есть, а слова, обозначающего ее, нету? Они убили русского царя! Убили! А мы с ними в десны целуемся, – скрипнул зубами Лев Николаевич, а взгляд его стал настолько жутким, что цесаревич аж перекрестился и отпрянул. Однако несколько секунд спустя граф закончил шоу и демонстративно «взял себя в руки». – Впрочем, как вам будет угодно. Это ваша семья, ваш позор и ваша месть.
– Месть?! Лев Николаевич, как может честный христианин говорить о таком?! – воскликнул цесаревич.
– Иисус сказал нам возлюбить врагов своих, но он не стал уточнять, когда именно это нужно сделать – до того, как ты им глотку перережешь, или после. Да и с тем, чтобы подставить вторую щеку, есть известная неопределенность. Как по мне – ударили тебя по щеке. Сломал обе руки нападающему. А потом подставил вторую щеку. Любя.
– Бить врага вы предлагаете тоже с любовью? – оскалился Шипов, с трудом сдерживая смех.
– А то как же! Нужно быть осторожным и не дать ненависти захватить себя. Бить нужно с любовью и только с любовью.
– Экий вы затейник… – усмехнулся цесаревич, но как-то мрачно и грустно. – А как же «блаженны кроткие»?
– Я не хочу быть блаженным, – пожал плечами граф.
– Отчего же?
– Проверочным словом к «блаженному» я вижу слово «блажь». Из-за чего «блаженный» в моих глазах не «счастливый», как ныне принято думать, а «дурной», «сумасбродный», «бредовый», «нелепый», «юродивый» наконец.
– Хм… к-хм… – поперхнулся Александр Николаевич. – Я слышал, что вы служите алтарником при архиепископе. Вы с ним не хотите это обсудить?
– Мне же Вольтер по душе, – оскалился Толстой. – А он ценил здравый смысл, иначе бы при Фридрихе Великом он не выжил. Как вы думаете, чем, кроме епитимьи, это обсуждение может закончиться для меня? Просто я для себя решил, что мне быть юродивым без надобности.
– Но… Лев Николаевич, вы же понимаете, что при таком подходе у Нагорной проповеди совершенно теряется смысл?
– Отчего же?
– Блаженны кроткие, ибо примут они в наследие землю. Как этот тезис понимать с вашим подходом?
– Дурны кроткие, ибо их закопают.
– О как! – ахнул Александр Николаевич. – И почему?
– Про «блаженных» я уже сказал. А принятие в наследие земли – это аллегоричный образ. Строго говоря, все Святое Писание построено на них, ибо так тогда писали. Вспомните «Илиаду» и «Одиссею», в которых практически ничего не говорится прямо. Или скальдическую поэзию, которую сочиняли тысячу лет спустя. Там то же самое. Я полагаю, что «примут в наследие землю» – это иносказательный образ. Явно чего-то в духе «приказали долго жить» или как-то так. И ближайшим смысловым аналогом мне видится погребение в землю.
– Хм, хм… – покачал головой Александр Николаевич. – А «Блаженны гонимые за правду, ибо их есть Царствие небесное»? Как это понимать?
– Тут не сказано, что они будут править в Царствии небесном, – пожал плечами Лев Толстой. – Скорее всего, это развернутая аллегория, для более привычных нам фраз «преставился» или «бог прибрал», то есть отправился на небеса. Так что фраза сия переводится на нормальный русский язык, как «Дурны гонимые за правду, ибо они отойдут в лучший мир». И в этом есть своя сермяжная правда. Или вы скажите, что за правду не убивают как у нас, так и в Париже с Англией?
– Ну… Лев Николаевич… Я даже не знаю, что сказать.
– Это не так уж и плохо, – впервые улыбнулся граф. – Быть может, вы и архиепископу не расскажете. Убить не убьет за такое, но приголубит посохом уж точно. А мне моя спина дорога.
– Вот теперь я вижу – натурально вольтерьянец, – расплылся в улыбке Александр Николаевич.
– Ваш вольтерьянец, – заметил Шипов.
– Я уже понял, – кивнул цесаревич в сторону оружия, разложенного перед ним. – Впрочем, я все же должен отреагировать на ваши рассуждения о христианстве, Лев Николаевич.
– Они вас заинтересовали?
– Скорее они меня ужаснули. И я очень надеюсь, что вы более никому их не расскажете.
– Но почему?
– Потому что это ересь! – излишне жестко произнес, почти что рявкнул Александр Николаевич. – Если вы прочтете всю Нагорную проповедь как единое произведение, то, без всякого сомнения, это увидите. Все эти ваши игры со словами – пустое. Занятное, может быть, даже веселое, но пустое. И опасное! Будь я так же набожен, как мой отец, вас бы за такие слова уже в железо заковывали.
Лев промолчал.
Устраивать религиозные дебаты он не собирался. Себе дороже.
Цесаревич же воспринял это по-своему.
– Я передам архиепископу, чтобы он наложил на вас епитимью за злословие. Скажу – много ругались. Почитаете молитвы месяц. Подумаете над своим поведением. И чтобы я больше таких слов от вас не слышал! Ясно ли?!
– Так точно, – равнодушно произнес молодой граф.
Он не злился.
Провоцируя собеседника, он думал об еще более жесткой и агрессивной реакции, хотя в душе и надеялся на то, что этой придумкой получится увлечь цесаревича. Но… получилось так, как получилось.
