Kitobni o'qish: «За гранью Нового года»

Глава 1. Потом… Все потом

Максиму стало плохо, когда он ремонтировал кран, и увидел день Х. Город, огонь, паника – все это произойдет в канун Нового года. Теперь он призрак. Бесплотный свидетель, который не может ничего изменить, не может предотвратить ад и смерти людей. Никто его не видит. Никто не слышит. Кроме нее. Девушки, способной разглядеть то, что скрыто. Теперь у них есть несколько дней до Нового года, чтобы разорвать цепь абсурдных случайностей и спасти тысячи незнакомцев. Но чтобы изменить будущее, им придется изменить самих себя – и тех, чьи маленькие слабости запустят большой ад.

Глава 1. Потом… Все потом

За неделю до Нового года мама достала Максима в сотый раз своей просьбой починить кран.

– Сынок, ты же знаешь, что с долгами в Новый год никак нельзя. Кран течет уже несколько месяцев, а ты все обещаешь и ничего не делаешь, – лукаво сказала мама, стоя у плиты.

Она переворачивала на сковороде пирожки с капустой. Соблазнительный запах жареного теста наполнял кухню, превращая ее в самый уютный и одновременно самый провокационный уголок вселенной. У Максима от этого аромата предательски потекли слюнки.

– Мам, дай пирожок, пожалуйста, уж больно вкусно пахнет.

– Починишь кран и забирай хоть все, – улыбнулась мама Максима, специально решившая приготовить к приходу сына его любимые пирожки, чтобы хоть так замотивировать на работу.

Максим, не отрываясь от телефона, буркнул:

– Ладно, мам, перед Новым годом приду и сделаю все. Ну дай пирожок, хоть один!

– Да знаю я тебя! Потом с друзьями куда-то поедешь, планы появятся. Увижу тебя уже в следующем году. Да и сколько тут до Нового года осталось?

– Да ну, какие друзья? Никита женился, они уехали на Новый год исполнять детскую мечту жены – кататься на коньках на главной площади столицы под бой курантов.

– Значит, еще один друг – Митька позовет глупости творить, как обычно. Помнишь, в прошлом году вас дядя Федя из обезьянника доставал?

Максим сдержанно хмыкнув вспомнил, как в пошлом году они с Митькой натворили дел, а воображение подсунуло воспоминания той ночи во всей красе.

Дело было в ночь с 30-го на 31-е декабря. После пятого тоста «за планы на следующий год» им с Митькой показалось гениальной идеей украсить скучный фасад соседнего ЖЭУ. Не просто гирляндами, а полноценной световой инсталляцией – символом уходящего года. Символом, как выяснилось позже, Митька считал почему-то слона. У Максима был только прожектор и три банки синей краски, купленные для ремонта, который он так и не начал.

Они работали вдохновенно, Максим светил, Митька – рисовал.

Как выяснилось позже, слона Митя умеет рисовать только сзади. К четырем утра на серой бетонной стене красовалось нечто огромное, с большим задом, небольшим хвостом, несуразными ушами и хоботом, синее, отдаленно напоминающее начальника того же ЖЭУ – Сергея Петровича. Те самые две половины зада слона напоминали огромные щеки, уши были один в один. Тот, к слову, жил в доме напротив. И утром 31-го декабря, когда солнце осветило творение во всей красе, вызвал наряд полиции, который и принял друзей, оценивавших свой шедевр.

Дядя Федя, мамин брат, майор на пенсии, но, как известно, бывших служителей закона не бывает, нашел их в одном из обезьянников к обеду. Он молча вздохнул и спросил лишь одно:

– Мальчики, вы это на Новый год или на день рождения Сергея Петровича приготовили? Он, между прочим, сегодня как раз родился.

– О, нужно его будет поздравить, выдал Митька.

– Не стоит, напоздравлялись уже. Значит так, сейчас едем на место преступления и пытаемся сделать стену первозданно чистой.

Отмыть стену естественно тряпками не получилось, поэтому пришлось ее шлифовать. Только вечером они добрались до дома все в пыли, под ликующие комментарии собравшихся соседей, а дядя Федя лично следил, чтобы ни одна молекула «слона» не осталась на стене.

***

– Ну мам, – сказал Максим, отгоняя наваждение. – Это же креатив был. Народное творчество. Дядя Федя все понял правильно – помог цивилизованно демонтировать арт-объект. Без него бы мы с Митькой до сих пор отскребали.

«Да, весело было», – подумал Макс, но вслух говорить не стал.

– Вот и в этом году креатив как задумаете, главное, чтобы город устоял! – Пытала образумить мать Максима.

– Мам, ну не начинай. Правда, да и Митя с девушкой будет, к ее семье знакомиться идут.

Максим передернул плечами, мысленно посочувствовав другу. Не самое лучшее решение – знакомиться с родителями девушки на Новый год. Ведь как Новый год встретишь… А знакомство – это нервы, боязнь: понравишься ли? В таком ужасном состоянии весь год жить? Нет уж.

– Вот видишь, сынок, все нашли свою половинку. Может, и тебе пора забыть ту профурсетку?

Главный удар был нанесен мамой с убийственной точностью. Максим несколько месяцев назад увидел, как его любимая девушка, которой он собирался делать предложение, выходила из подъезда с мужчиной. И все бы ничего, может, родственник или сосед. Но, садясь в внедорожник, они целовались весьма не по-родственному.

– Мам, не начинай. – В который раз сказал, становясь все более хмурым Максим. – Да и где ты ее найдешь, нормальную-то? Ну уж явно не на тусовках, где вы обычно с Митькой бываете.

– Ладно мам, щас починю раковину, только, пожалуйста, без причитаний.

Он взял разводной ключ, подобрался под раковину, где с упрямым постоянством капала вода. В голове прокручивал мамины слова «Профурсетка…».

В глазах потемнело от неловкой позы. И вдруг темнота сменилась огненным шквалом и непонятной картиной.

31 декабря, канун нового года

Он видел какой-то склад, темный, с затхлым запахом и огромным количеством коробок.

В нем был злой дед Борис, сторож, который расстроился, что он снова дежурит на Новый год.

В это время Василий, изрядно пошатываясь, которого и пришлось заменить деду Борису, потому что Василий находился в алкогольном опьянении.

Не проверив склад, Василий закрывает его на ключ вместе с дедом Борисом, по привычке, и отключает по ошибке пожарную сигнализацию и вентиляцию.

В то же время над складом пролетает кран-манипулятор с огромным надувным Дедом Морозом. Водитель, которого кто-то окликает «Карлсон», но тот ничего не слышит, сонный от простуды и таблеток, он роняет крюк, и тот, словно коготь, рвет главный кабель, ведущий к районной электроподстанции.

Но не до конца, тот лишь искриться.

И лишь после того привез огромного надувного Деда Мороза на главную площадь города, возле новой кулинарии «Обжора», на тот самый кабель садиться голубь и замыкает цепочку случайностей…

И город погружается во тьму.

На площади – тысячи людей в темноте, транспорт стоит, водители сигналят, над этими людьми нависает громадное нечто, которым оказывается огромный Дед Мороз с надписью: «Дед Мороз не соблюдает диету! Будь как Дед Мороз!».

Поздравления с Новым годом на главной площади сменяются паникой.

И снова перед глазами тот самый склад со злым дедом Борисом, от раздражения он зажигает сигарету прямо среди ящиков с надписью: «Огнеопасно»…

Взрыв. И на миг темное помещение озарил яркий всполох, тело охватывает живой огонь, пожирающий все на своем пути.

Это было последнее воспоминание деда Бориса…

А дальше огненная ракета «Царь-Трындычиха» со склада летит прямиком в надувного Деда Мороза, и он взрывается, как бомба.

Давка, крики о помощи и огонь, сжирающий все на своем пути.

А после Максим видит лицо маленького мальчика, который смотрит прямо на Максима и кричит: «Помоги!»

Но самое страшное в этом видении было не пламя, не взрыв. И даже не крик мальчика.

А момент до, момент, когда все еще можно было остановить, но Макс ничего не мог сделать.

Тот самый миг, когда дед Борис только доставал сигарету, а Вася-сменщик подносил к щитку нетвердую руку и запирал деда Бориса на складе.

Сонный крановщик по кличке «Карлсон», который разрывает провод, и этот дурацкий Дед Мороз!

Это был не просто образ будущего – это была инструкция по его предотвращению.

Карта с отмеченными точками, где нужно было просто… убрать из цепочки хотя бы одного человека.

Максим с грохотом рухнул на кафельный пол, ударившись виском о край ванны. Хлюпающий звук капающего крана смешался с тихим шуршанием растекающейся по плитке лужи крови. Последнее, что он услышал, был оглушительный, полный ужаса крик матери:

– Сынок!

Глава 2. Призрак я дрожащий или все же существую

Глава 2. Призрак я дрожащий или все же существую

Очнулся Максим в палате, если это можно считать пробуждением.

Сначала пришло чувство странной невесомости, будто тело растворилось в прохладном воздухе, оставив после себя лишь смутную проекцию сознания. А потом он увидел тело, чужое, безвольное, прикованное к больничной койке.

И лишь приглядевшись, с ужасом, узнал в этом восковом манекене себя.

Свое лицо под маской аппарата ИВЛ, свою руку с капельницей-змеей под кожей, свою перебинтованную голову. Грудь едва заметно вздымалась под ритмичный шепот аппаратуры.

Он смотрел на себя со стороны, и это было страшнее любого кошмара.

А сам он был… не здесь, вернее, он был везде и нигде. Он не отбрасывал тени на кафельный пол. Он был прозрачным, как дым, как воспоминание.

– Я, что призрак? – закричал Макс в оглушительной тишине палаты. – Да как так?

Сначала был шок, ледяной и всепоглощающий, парализовавший то, что раньше было разумом. Потом пришла скука – тягучая, бесконечная, как сам этот новый, бесплотный мир.

Он часами бродил по больничным коридорам, проходя сквозь двери, как сквозь струйки теплого воздуха, и сквозь людей – ощущая лишь смутную вибрацию их жизни, словно дальний гул поезда.

Никто его не видел.

Медсестры проносились мимо, глядя сквозь него, их взгляды упирались в стены, в двери, куда угодно, только не в него.

Он кричал – но никто не слышал.

Махал руками перед лицами – лишь редкий человек невольно поеживался от внезапного холода.

Отчаяние и интерес толкнули Максима к выходу из больницы.

– Я привязан к этому месту или хотя бы мне можно погулять? Я же свихнусь в этой чертовой больнице.

Он подошел к стеклянным дверям, за которыми кипела жизнь с машинами, голосами, снегом – и шагнул вперед.

Не было сопротивления, не было толчка, он просто… оказался снаружи. Холод декабрьского воздуха не щипал кожу, хотя он был в одном свитере, в том самом в котором он пришел в гости к маме. Холод будто протекал сквозь Максима, никак не затрагивая его оболочку.

– Получилось, пойду к маме, может, она меня почувствует, поможет, – без особой надежды пробурчал Макс.

Он пошел к маме, шаги Макса не отдавались на припорошенном снегом асфальте, а снежинки падали сквозь ладони.

Мама сидела на кухне, в той самой позе отчаяния, которую он видел всего пару раз в жизни – сгорбившись над столом, втиснув кулаки, а глаза опухли от слез. Мама плакала беззвучно, тихо и непрерывно, словно из нее вытекала сама жизнь.

Он попытался обнять ее, окружить теплом, сказать, что вот он тут с ней. Но рука прошла насквозь, оставив не объятие, а лишь ледяной след, легкую дрожь, которая пробежала по ее плечам.

Мама вздрогнула, растерянно потерла руки и списала на сквозняк, на холод, на что угодно, только не на правду.

Тогда он решил навестить Митьку. Сил смотреть как убивается мама не было, ведь он ничего сделать не может.

В квартире друга пахло старой пиццей, кофе и паникой. Митька стоял перед зеркалом в прихожей, постоянно поправляя воротник новой, слишком отутюженной рубашки. Он говорил со своим отражением, и голос его был непривычно тонким, лишенным привычной ершистой уверенности:

– Здравствуйте, я Дмитрий, очень рад познакомиться… – Он замолчал, провел рукой по лицу.

– Блин, фигня получается. Полная. Вот был бы Макс рядом… – Голос Митьки дрогнул.

– Он бы обязательно сказал какую-нибудь дичь, чтобы я перестал дуреть и взял себя в руки. Или просто взял разложил по полочкам как себя вести. Что ж ты так, друг… возвращайся, а, нам всем без тебя плохо, – прошептал Митя уже не в зеркало, а в пустоту комнаты, и в его глазах блеснула та самая, детская, непозволительная для взрослого мужика беспомощность.

Максим стоял рядом, остро чувствуя свое новое, ужасное бессилие. Он хотел крикнуть:

«Да скажи просто "Я люблю вашу дочь, давайте я помогу с ужином"!».

Хотел толкнуть Митьку в плечо, как делал всегда, когда нужно было вывести друга из ступора. Но все было тщетно. Его слова растворились в тишине, а рука прошла сквозь Митькино плечо, лишь слегка взъерошив ткань рубашки. Друг лишь бессознательно поправил воротник, вздрогнул от внезапного холода, так и не узнав, что это был последний, отчаянный знак от того, кого он так ждал сейчас увидеть.

Максим со страхом осознал – он остался один, совершенно, бесповоротно один.

В мире, который был полон людей, но в котором для него не было больше ни звука, обращенного к нему, ни прикосновений, ни даже взгляда, только тишина.

И нарастающая, леденящая душу уверенность, что та катастрофа, которую он видел, – не галлюцинация, а приговор, который он, единственный свидетель, не в силах отменить.

И снова боль в уже призрачной голове и те же видения. Цепочка абсурдных случайностей, которая должна была привести к катастрофе. Но с большим количеством деталей.

Он увидел деда Бориса, в квартире, пропахшей табаком, по телевизору шел новогодний огонек. Борис, красный от злости, яростно вдавливал трубку телефона в ухо:

– У меня рыбалка, Иван Петрович! Каждый год в канун Нового года, зимняя рыбалка это святое! Я билеты еще в ноябре купил, уже собрался выезжать! Нет, я не выйду на смену! Да сколько можно его, этого пропойцу, покрывать? Он в последний месяц совсем распустился!

В трубке что-то зашипело, угрожающе. Лицо Бориса исказилось гримасой отвращения и вынужденной покорности.

– Ладно-ладно… заменю, болезненного, значит. Но в последний раз! Все планы на смарку. И смотрите… не увольняйте этого загулявшего страдальца, тогда, а? У него и так… – голос старика неожиданно сдавило, будто ему стало стыдно за эту жалость, – …с финансами проблема. Ипотека, в долги влез, мама не горюй. Через пару часов буду на работе.

Он швырнул старенький кнопочный телефон, который с глухим звуком приземлился на стол. И долго сидел, сжимая кулаки, глядя в одну точку, где в воображении уже плескалась вода в прорубе и клюнула огромная рыба. А дальше костер, уха, байки друзей…

***

Картина сменилась резко, как переключение канала. Максим увидел Василия, сменщика деда Бориса. Не на работе, а в захламленной кухне хрущевки. Василий был в помятой домашней одежде, дурно пахнущий вчерашним перегаром и сегодняшним отчаянием, ссорился с женой. Женщина, еще молодая, но с усталыми глазами, уже собирала сумку.

– Отдыхать с подругами? А я? Я тут один Новый год встречать буду? Что значит, без меня отдыхать поедешь? Может, у тебя появился кто?

– Может, и появился! – выпалила она, не оборачиваясь, и в ее голосе прозвучала не злость, а горькая, накопленная годами усталость. – Может, я хочу жить, а не все это! Сплошная рутина: дом, работа, и ты вечно хмурый! А я хочу другого! Хочу веселиться, хочу радости, хоть на пять дней! Да и какая тебе разница, все равно на работе пропадать будешь.

– Значит, без меня поедешь? – гневно, но уже с ноткой беспомощности, спросил Василий, словно впервые осознавая, что она всерьез может уйти.

– А ты, Вась, вместо того чтобы отказаться от смены на Новый год и провести время со мной, с радостью взял эту смену! Опять!

– Как ты себе это представляешь, а? – он развел руками, и этот жест был полон бессилия. – Долги как отдавать? Какое море?

– Обыкновенное! – она наконец обернулась, и глаза ее блестели слезами обиды. – Мокрое и соленое! Ты мне уже третий год подряд обещаешь! Я устала ждать, Вася. Я устала ждать, когда наша жизнь, наконец, начнется.

И в этой последней фразе, выкрикнутой в тесной кухне, прозвучал такой знакомый, такой родной для Максима мотив, что у него, призрака, сжалось несуществующее сердце.

«…Когда жизнь, наконец, начнется».

Он слышал это давно, будто в прошлой жизни, а совсем недавно и сам так начал думать. Каждый день.

А потом Макс увидел молодого маркетолога в креативном агентстве. Тот, с красными от бессонницы глазами, воскликнул:

– Эврика! Гигантский Дед Мороз для кулинарии «Обжора»! Слоган… А пусть так будет:

«Дед Мороз не соблюдает диету! Будь как Дед Мороз!»

За несколько дней точно успеем! Сейчас быстро позвоню, договорюсь о шаре и кран для установки закажу. А потом спать!

И снова взрыв, паника и лицо того мальчика, его крик: «Помоги!».