На свою творческую встречу Маэстро опоздал. Где-то на час. Устроители вообще не очень верили, что почтит он их своим высочайшим присутствием – он ведь Маэстро, дело ли ему до нас – но на свой страх и риск встречу наметили, пустили билеты в продажу и даже немного проанонсировали. В последнем, правда, и вовсе не было никакого смысла, так как слух о возможной встрече с «самим!» прокатился ещё до появления билетов, и они закончились раньше, чем анонс был запущен. Оставалось лишь уповать, чтобы он пришёл.
– Не придёт, – мрачно предрёк начальник отдела.
– А может…, – попробовали подбодрить сотрудники…
– Не придёт, – уже без сомнения констатировал Начальник.
Когда пришёл назначенный день и час Маэстро не пришёл.
Публика ёрзает на стульях, нервно терзая билеты с уже оторванным контролем, кассир не спешит закрывать ведомость – с фининспекцией шутки плохи – сотрудники нервно смотрят на часы, Начальник заперся в кабинете и, не отрываясь, молча уставился на телефон. Телефон тоже молчит.
Через полчаса ожидания для заскучавшей публики решено показать небольшой видеоролик, где Маэстро что-то играет на флейте Пана. Вообще-то, мировой общественности он известен, как виртуозный исполнитель на треугольнике, но таковой записи под рукой не оказалось, и приходится довольствоваться тем, что есть. На треугольнике, говорят, равных ему в мире нет – он выступает в лучших концертных залах с известнейшими музыкантами и даже с сольными программами. Но многие знают, что c детства он поигрывает и на других музыкальных инструментах. И даже не только в жанре академической музыки – в которой, собственно, и прославился – но балуется и несерьёзными жанрами, не говоря уже о, прости господи, джазе.
К концу видеоролика в кабинете Начальника звонит телефон:
– П-пр-стте, а г-гд-е у м-ня н-значена т-тв-рчская встреча? – заикаясь и глотая гласные буквы спросил голос Маэстро.
Начальник, всё ещё не очень веря, отчеканивает адрес и схему проезда.
– С-час б-ду…, – звучит с той стороны трубки и дан отбой.
Сотрудники выдохнули с облегчением.
Чтобы как-то развлечь зал, на сцену выходит Ведущая, заранее назначенная для проведения творческого вечера. Когда-то они учились вместе с Маэстро и это даёт ей право рассказывать про них всяческие детские шалости, которым предавались однокашники в непорочные ещё времена. В результате всё звучит очень мило и правдоподобно – прекрасный язык рассказчицы, умение придать историям пикантность, образность и краски, живой слог и внешнее её (рассказчицы) обаяние увлекают зрителей и готовят её (публику) к грядущей встрече.
И, наконец… приходит гость! Он заходит в зал не очень уверенно, хотя дело не в излишней стеснительности, которая Маэстро не пристала – неуверенность выражается всё больше в походке и ориентации в пространстве. Маэстро, поддерживаемый сотрудниками под локоток, заботливо направлен к приготовленному для него месту на сцене. Конфуза, впрочем, не случилось – весь триумфальный путь Маэстро от двери до места публика сопровождает вставанием и всё заглушающими несмолкающими аплодисментами.
Опустив свои чресла в кресла, гость как-то сразу обмяк и разомлел. И, когда «ведущая на разогреве», на правах принимающей стороны, начинает приветствовать его, перечисляя все регалии и государственные поощрения, он вообще, кажется, отключается.
– … но расскажите всё же, Маэстро, как случилось так, что Вы – серьёзный академический музыкант, не оставляете своим вниманием не только другие, неклассические жанры музыки, но и другие музыкальные инструменты?..
Вопрос упирается в молчание. То ли преамбула слишком длинна и витиевата, то ли просто свет рампы и тёплая встреча совместно с Дионисом1 сделали, наконец, своё дело, то ли всё это в совокупности – но Маэстро, растекшись по креслу, на вопрос не реагирует.
Зависает пауза. Звенящая тишина нарушается лишь назойливым жужжанием мухи, отогревшейся на софитах под лучами прожекторов.
Чтобы не обнаружить назревающий провал Ведущая собирается с мыслями и перефразирует вопрос:
– Вот, Маэстро, весь мир знает Вас, как гениального исполнителя на треугольнике! А есть ли разница в музыкальных инструментах для Вас, или какие-то предпочтения?
Она, как бы невзначай, подаётся чуть вперёд и незаметно ногой под столом пинает Маэстро. Он встрепенулся, вскинул голову, приподнял тяжёлые веки, мутно посмотрел перед собой, беззвучно ругнувшись – слава богу, не вслух, только губами – и пытается сконцентрировать взгляд хоть на каком-то объекте. Объекты не фокусируются, и он в некотором беспокойстве мотает головой по сторонам: сначала влево – там привычные очертания публики, никак ни о чём не говорящие – потом вправо… За правым плечом высится громада рояля.
Рояль, честно говоря, на сцене оказался случайно. Ну, во-первых, его просто некуда было убрать, а во-вторых, почему-то кому-то пришла в голову мысль, что, раз рояль всё равно на сцене, то пусть уж будет открыт – встреча-то «творческая», музыкальная и для бесчисленных фотографий будет неплохой тематический фон. В игре на рояле ранее Маэстро замечен не был и вообще играть на нём не планировалось, но пусть себе стоит… Однако, Маэстро рояль заметил, оценил его взглядом и в памяти всплыли последнее, из недавно прозвучавшего о каких-то там «музыкальных инструментах» …
– А… вот…, – произносит он приосанившись. – Рояль!
И, к общему ужасу устроителей встречи, он вытягивает себя из насиженного места и так же неуверенно, как до того, но вполне целеустремлённо перемещает тело на банкетку перед клавиатурой:
– Рояль, – протянул он мечтательно…, – Вот ведь…
И он играет ноту «ля» первой октавы. Он стучит по ней неприлично вытянутым средним пальцем правой руки, одетым в массивный перстень.
– Четыреста сорок герц, – безошибочно уловило ухо музыканта.
Не прекращая поддалбливать по клавише с разной силой, он поворачивается к ведущей:
– Четыреста сорок! А знаешь ли ты, – неожиданно переходя на фамильярность, – сколько всяких нюансов таится в этом звуке?.. – и, развернувшись к клавиатуре корпусом, он подтягивает и левую руку, и мягким прикосновением берёт абсолютно джазовый доминантсепт с пониженной шестой. И, добавив «вкусный» бас с параллельными квинтами, воспроизводит двухступенчатую секвенцию от этой самой «ля» на три тона вниз…
Зал замирает… Собственно, не в первый раз за сегодняшний вечер. Ведущая громко сглатывает слюну, судорожно перебирая в руках листы давеча составленного, абсолютно бесполезного сейчас вопросника. Начальник съёживается, вжимаясь в своё место, и беззвучно, но протяжно стонет…
– Мы думаем, что это – «ля»! А если так, – продолжает Маэстро и, повторив предыдущий первоначальный доминантсепт с пониженной шестой, снова играет последовательность – кстати, очень симпатичную – но уводит её в совершенно другую тональность.
– Вот ведь, – философски заключает Маэстро. – Энгармонизм, понимаешь ли! И «ля» уже перестаёт быть «ля» и становится…, – он задумывается на несколько секунд и глубокомысленно заканчивает мысль, – И становится совершенно другой нотой… Вот так всё устроено и в нашей жизни: казалось бы – вот оно… присмотрелся – ан, нет…
Обессилев от монолога, под тяжестью глубоко философских умозаключений, в которые он сам себя вверг, Маэстро кладёт левый локоть на пюпитр рояля и придавливает её сверху упавшей головой. Правая рука остаётся на клавиатуре и струны ещё некоторое время резонируют.
– Браво…, – неуверенно пискливо раздаётся из зала, где-то с задних рядов.
И чуткий зал мгновенно подхватывает этот жалкий возглас и раздувает его в, неимоверной мощи всеобщую овацию…
Творческий вечер удался, он резко въехал в привычную колею. Маэстро – душка, публика неистово благодарна, сотрудники счастливы, Начальник доволен и даже кассир, быстро приведя все ведомости к ажуру, присоединяется к ликующей массе.
Потом все потянулись за автографом, восторженно жмут друг другу руки и просятся сделать селфи с Маэстро. Он мил, великодушен, всеми любим и сам источает любовь вокруг. Когда в общем снимке они оказываются рядом с одноклассницей-ведущей, он даже по-панибратски приобнял её и шепнул ей что-то на ушко, и – как потом сплетничали сотрудники – ущипнул её чуть пониже спины. Вполне по-свойски, как, опять же, говорят. Но, скорее всего это, всё же, завистливые домыслы. Общий снимок того момента до сих пор украшает одну из стен в кабинете Начальника. Здесь однозначно – в анфас – видно, как Маэстро тянется к её ушку и что-то шепчет в него. Но Начальник – он и на снимке стоит рядом – отчётливо расслышал, как Маэстро, жадно пересохшими губами, спросил:
– А банкет-то будет? Мне обещали банкет…
p.s. Несмотря на абсолютную достоверность всей ситуации, все случайные совпадения с вымышленными персонажами являются … действительно случайными.
А за поведанный сюжет, с глубокой благодарностью и искренней симпатией к коллеге в музыке и прозе Н.К.
♫♫♫
«Определив точно значение слов, вы избавите человечество от половины заблуждений» (Рене Декарт)
По распределению после института всех разбросало по городам и весям. Но старая привычка общежитийных вечерних посиделок – когда после насыщенного дня хочется поделиться новыми обретениями – продолжает работать. И тогда в ход идут письма. Письма пишутся на одном дыхании, но потом долго телепаются из одного конца громадной страны в другой, и вновь, в обратном направлении с той же, если можно так сказать, «скоростью» идёт ответ…
«… вчера, после работы мы гуляли по проспекту, спустились в ущелье и кушали тут… Было так вкусно!..»
И вот письмо начинает своё путешествие, вначале в одну сторону недели две, и следует незамедлительный ответ, и вновь двухнедельная дорога к первоисточнику…
«… как здорово! Ущелье в городе – это же, наверное, такая красота! Что вы ели там такое вкусное?..»
И вновь, как косточки на счётах откладываются дни скитания письма в одном направлении и ответа в противоположном…
«… да, ландшафт города такой, что из суетного современного центра до, почти первозданного, ущелья можно добраться минут за десять. Мы ели тут прямо на природе. Вкусно безумно!..»
С течением недельных путешествий переписки напряжение лишь растёт:
Оттуда: «… так что вы ели ТАМ?!..»,
В ответ: «… так ТАМ мы ели тут… так ТУТ мы ели там…».
Ну, и так далее в том же духе… Но взаимного понимания не прибавляется, напротив, переписывающиеся стороны начинают подозревать друг друга в лёгком подтрунивании, а то и вовсе в неуместной издёвке. И немудрено – даже в четырёхтомном словаре русского языка института лингвистических исследований Академии наук, в статье, посвящённой слову «тут», лишь на пятой позиции, после всяких наречий и прочего, упоминается: тут, тут-а, тут-ы, араб. tut – тутовое дерево, шелковица…
***
Рано ушедшему другу, Мушегу, с улыбкой…
Наконец-то наши приятели решили развестись. То есть, каждый сам по себе они прекраснейшие люди – обаятельные, милые, оба вызывают к себе исключительно симпатию и любовь. Но, порознь. А вместе – это совершенно несносное образование, состоящее из острой иронии, ругани, взаимных подкалываний и язвительных препирательств… один такой большой негативный сгусток энергии. Что ж, бывает и такое. И лишь сейчас, когда у них созрело обоюдное желание развестись – лишь сейчас они снова начинают обретать свой прежний доброжелательный облик. И потому событие это, мы – их общие друзья – решили отметить. В кафе, за чашечкой кофе – а где же ещё нам собраться по такому приятному поводу.
– Всё бы ничего, – говорит будущий бывший муж. – Но есть одна проблема – нам нужно написать заявление в ЗАГС.
– Но в чем проблема? – удивляемся мы.
– Проблема в языке, – отвечает. – Заявление нужно написать на армянском, а мы – ни я, ни она – толком писать не умеем…
– Ну вот, как раз для хорошего дела друзья и нужны, – шутим мы. – Сейчас и напишем…
Мы попросили у хозяина кафе бумагу и ручку и принялись писать.
С именем-фамилией проблем не возникло – перевели быстро. Довольно-таки быстро справились и с отчеством, и с отечеством и даже с датами рождений – эти вообще цифрами пишутся, на всех языках одинаково. Загвоздка – и совершенно неожиданная – возникла с основным текстом заявления, в том месте, где нужно было указать, что именно мы … они … короче, все мы хотим.
– Расторгнуть, – сказала бывшая жена.
Мы вписали подходящий глагол на армянском.
– Но это означает не только «расторгнуть», но ещё и «растворить», – воспротивился муж.
– Да, если подумать, – подумали мы, – это ещё означает и «расслабить», и «прослабить»!
И всё же, один из нас имеет филологическое образование, поэтому мы все дружно разворачиваемся к нему:
– Ну? – спрашиваем мы.
– Ну… – задумавшись, крутит он чашечку кофе в руках, – в принципе, этот корень на армянском действительно означает «прослабить», в смысле «понос» …
Мы дружно прыснули. При этом виновники торжества с ехидцей смотрят друг на друга.
– … хотя, – продолжает филолог, – есть более древнее словообразование с этим же корнем: «ярмо». Ну, в смысле, «тянуть лямку».…
– Вот это уже ближе к теме, – оживляется муж. – Вот недаром я всё время чувствую, что оно мне натирает шею, это самое «ярмо» …
– Кому-то, как раз, «понос» больше подходит, – не удержалась жена.
– Прекратите ерунду пороть, – хором вмешиваемся мы, чтобы пресечь начинающуюся словесную перебранку. – С этим корнем есть и такие глаголы: «развязать…», «распутать…», «разгадать…», – наперебой стали вспоминать мы. – «Разрешить», наконец!
– Отлично! Это то, что нужно! Давайте так и напишем: «Разрешить расторгнуть» … Заявление: «Просим разрешить расторгнуть…», ну и так далее…
– Да, по-русски «разрешить» и «расторгнуть» – это разные глаголы, – соглашается филолог, – но на армянском это однокоренные слова и тогда получается просто как «масло масленое».
Мы в тупике. Каждый из нас в своей жизни ещё такого заявления не писал – всему своё время, что называется – но сейчас передать свой опыт практически не из чего. Решаем привлечь хозяина кафе, грустного, уставшего, озабоченного, унылого. Но язык он наверняка знает лучше! Спрашиваем у него – что означает такой корень.
– «Груз», – отвечает он. И ещё немного подумав, глубокомысленно добавляет, – «тяжесть, тяжёлая работа…»
То ли о своём о чём-то думает, то ли и вправду совпало…
– Точно! – обрадовалась жена. – Так и есть! Жить с ним – это работа, тяжёлая работа, очень тяжёлая!
И, обернувшись к филологу, с передразнивающей интонацией добавляет:
– Ты говорил – ярмо? Вот точно, надо так в заявлении и написать: «сбросить ярмо», бросить эту тяжёлую работу! Вот, что я хочу! И больше ничего!
Понятно, что весь спич адресован мужу и тот реагирует соответствующим образом – скулы напрягаются, глаза наливаются, кровь в лицо, вскакивает и уже явно готов продлить назревающий скандал дальше, но мы оттаскиваем его от стола:
– Ну перестань, ну что ты, не видишь, что ли – она нервничает, – пытаемся успокоить его.
– А я что ли не нервничаю? – возмущается он. – Можно подумать, это только я – ярмо и тяжёлая работа, а она вся из себя такая белая и пушистая!
– Подождите, – вмешивается филолог. – Я сейчас профессору позвоню. Он много всякого такого знает, чего мы не знаем.
Филолог отходит в сторону от нашей расшумевшейся разгорячённой компании, достаёт телефон, набирает номер и, судя по всему, дозвонившись, прикрывая ладонью трубку, что-то говорит туда. Мы верим, что профессор-то уж поможет, успокаиваем ребят, немного успокаиваемся сами. Через несколько минут филолог возвращается:
– Да… – задумчиво мямлит он. – Дела…
– Ну что, что за дела? – нетерпеливо мы.
– С этим корнем профессор предложил мне вот только такое выражение: «пара тягловых животных» …
Услышав эту трактовку, мы поняли, что с браком нужно кончать…
p.s. Самое очаровательное во всей этой истории то, что все вышеперечисленные слова и сочетания в армянском языке действительно основаны на одном корне…
***
«… но, зная [наши] традиции давать совершенно невообразимые имена своим детям, я не слишком кривлю душой. Так, вполне естественными для нас считаются имена Гамлет и Спартак, Грант (конечно же, в честь «капитана») и даже Жюлверн – это традиционно «армянские имена». Как-то мой дядя шёл по ереванской улице со своим приятелем. Встретив другого своего приятеля, дядя решил познакомить их друг с другом. Те протянули руки: «Пушкин», – сказал один. «Гогол», – одновременно с первым представился второй… Они обиделись, вспыхнули и разошлись. Нелегко пришлось их товарищу, когда он стал их мирить, пытаясь объяснить, что одного из них действительно зовут Пушкин, а другого Гогол…»2
Эпизод, записанный дальше, собственно, как и предыдущее вступление, абсолютно реальный, без всяких приукрас и художественных дополнений…
Портного, у которого я шил брюки в юношескую свою пору, зовут Маркс. Конечно, есть такие имена, как Марлен (маркс-ленин), Виул (владимир-ильич-ульянов-ленин) и даже, говорят, такие сложносочинённые, как Даздраперма (да-здравствует-первое-мая). Но моего портного зовут без всяких таких сложных заморочек – Маркс, просто Маркс, просто и незатейливо… И я, привыкший к таким именам, занося его координаты в свою записную книжку, даже не обращаю на это особого внимания. Шучу только, нет ли в этой мастерской ещё и Энгельса, чтобы cшил мне заодно и пиджак. Но моя шутка собеседником воспринимается без тени улыбки – он на полном серьёзе пролистывает свой блокнот до буквы «Э», и, не найдя искомое, невозмутимо отвечает, что нет, Энгельса он не знает.
И вот на следующий день мы с моим приятелем отправляемся в эту мастерскую. Сложность заключается лишь в том, что этот портной Маркс работает не в Доме быта, а в государственной пошивочной мастерской, и частные клиенты здесь не предусмотрены, а потому не могут пользоваться обычными средствами коммуникации. То есть, нельзя с отрезом материала под мышкой зайти в ателье и записаться к своему портному цивилизованным способом. Нужно зайти вовнутрь, встать у входа и, задрав голову в сторону балюстрады второго этажа, выкрикнуть заветное имя. Конечно же, все всё понимают, но чисто формально мы пришли не к портному, а, типа, являемся какими-то его знакомыми родственниками, или просто прохожими, которые проходили тут мимо и вдруг захотели с ним повидаться, по внезапно возникшему необъяснимому (но не коммерческому!) желанию. Каждый портной, реагирует на своё имя, просовывает голову сквозь перила и громко приветствуя своего (якобы) родственника-знакомого – говоря нарочито громко, чтобы все слышали, что он ни от кого ничего не скрывает – спускается в зал, затаскивает клиента в какой-то закуток, быстро обмеривает, записывает, забирает отрез и, назначив дату следующей примерки, уходит восвояси… Впоследствии вся эта конспирация уже не вызывает осложнений, но в тот первый раз…
В общем, мы с другом, пока шли к портному, не в меру расшутились на эту тему. Соревнуясь в остроумии, мы наперебой представляем друг другу, что вот я сейчас зайду и выкрикну: «Маркс!», и из-за перил второго этажа действительно вылезет голова Карла Генриха, с бородой, высоким лбом и пышной шевелюрой. А размеры мои он будет записывать не на каких-то замусоленных листочках и обрывках газет, а на полях увесистого тома «Капитала» … Ну и тому подобная сюрреалистичная чепуха, которая безумно веселит нас всю дорогу. Так, ещё не успев отсмеяться, мы вваливаемся на порог мастерской, я поднимаю голову, набираю воздух для заветного имени, и … с диким хохотом выкатываюсь на улицу. В течение нескольких минут я пытаюсь сконцентрироваться, взять себя в руки и выполнить необходимое действо, но мне это не удаётся – в самый неподходящий момент смех давит изнутри, и я вновь и вновь выскакиваю за дверь, так ни разу ничего и не произнеся. Мой товарищ пробует прийти мне на помощь, взяв на себя функцию исполнения ритуала, но и его постигает та же участь. Положение становится безвыходным, тем более что какие-то работники уже обращают на нас внимание, а случайные (действительно случайные) прохожие на улице пытаются заглянуть за дверь, чтобы понять, что здесь происходит …
С Марксом мы потом общались несколько лет. Он скроил мне не одну пару модных по тем временам брюк и, когда меня периодически спрашивали, кто мне шьёт, и я честно отвечал, что Маркс, то собеседники просто считали, что я отшучиваюсь, потому что не хочу «делиться» своим портным. Но самое изумительное, что сам Маркс – портной Маркс – о своём именитом тёзке, по-моему, ничего не знал…
***
Bepul matn qismi tugad.