Kitobni o'qish: «Держись, я рядом!»
© ООО «Вольный Странник», 2020
Мирослав Бакулин
ТАТАРИН
У нас в России все народы давно перепутались, как сеть у рыбака, которая внутри хаоса складок лежит правильными ровными квадратами, и нужно ее только смочить и перебрать, чтобы засияла она своими ряжами1. Чтобы быть уже не ловцами рыб. И русские, и татары, и коми, и зыряне, и ханты, и манси, и немцы, и якуты – все давно стали русскими. Все говорят по-русски, все делают одинаково, но каждый как-то с приподвыпертом, то есть не до конца все просто. Ну и для смеха определяют: этот татарин, а этот русский.
Иду я как-то утром по улице, жмурюсь от солнца весеннего и плачу от радости. Тут подходит ко мне седобородый старичок, взял строго за руку и говорит:
– Отчего у нас в стране татары за мусульман считаются? Ислам-то сюда позже Православия пришел. А до того все были кругом язычники. Ты скажи знакомым газетчикам, чтобы они про то, что много святых татар в истории России было, написали.
Я поклонился ему:
– Обязательно скажу.
А сам и думаю: чего такого сказать? И вспомнил. Был у меня один знакомый сварщик – очень верующий паренек Тимур. А в церкви его все звали Тимофеем. Духовником у него был очень хороший многодетный протоиерей. И вот видит он пламенную веру Тимура и говорит ему:
– Хочешь быть священником?
А тот, видимо, мечтал, но думал: куда ему, татарину… Так что даже заплакал на исповеди-то.
Батюшка ему говорит:
– Кто пресвитером быть желает – доброго желает. Если хочешь, поезжай в семинарию учиться, я тебе и рекомендацию напишу.
– Так ведь я не мальчик, и жены у меня нет.
– Можно верить в Бога, а нужно Богу верить. Верь Богу, и Он все управит.
Тот слезы утирает:
– Так ведь я татарин…
– Ну и что? Знаешь, сколько татар стало православными святыми, великими подвижниками! Да вот возьми хоть преподобного Петра – он был племянником хана Ордынского, но, слушая проповедь епископа Кирилла Ростовского, потом сбежал с ним в Россию и сделался великим русским преподобным. Почитай о великих страдальцах за Христа святых Петре и Стефане Казанских. И про преподобного Серапиона, который был простым татарином Сурсасом, а стал игуменом Кожеезерского монастыря, схимником и учителем многих святых, которые просвещали потом Россию верой православной. Узнай про святого Авраамия Болгарского, купца из Волжской Булгарии, который своим милосердием заслужил просвещение верой. Он принял крещение и продолжал торговать, проповедуя Христа, за что получил мученическую кончину и прославился великими чудесами. Это еще до монголов было. Ну, про преподобного Пафнутия Боровского ты знаешь. Его отец был сыном татарского начальника, принявшего христианство. Сам будущий преподобный в двенадцать лет стал монахом. Долгие и праведные труды привели к нему множество учеников, и он один из столпов Русской Церкви. Вспомни и мученицу Платониду, которая в юности убежала из дому, когда ее хотели выдать замуж не по любви. Она нашла приют в монастыре, приняла постриг и подвизалась в лесу. Родня хотела погубить ее, считая вероотступницей, но ее охранял медведь. Озверевшие родственники все равно убили сначала медведя, а потом и святую мученицу. Узнай и о священномученике Мисаиле, который с юности принял крещение и стал монахом, да таким ревностным, что патриарх Никон сделал его архиепископом Рязанским и Муромским. Русские в этой епархии были безграмотны, пьянствовали и устраивали беспорядки, а мордва и татары оставались язычниками. Архиепископ Мисаил много потрудился над своею паствою, просвещая и вразумляя их. Несмотря на многочисленные угрозы, он лично крестил четыре с половиной тысячи мордвинцев и татар. В одной из поездок по епархии на него напали, и он принял мученическую кончину. А ты говоришь: «татарин»! Господь любит татар, как и все остальные народы.
Батюшка улыбнулся:
– А может быть, даже больше.
Оставил Тимур свою работу, поступил в семинарию. Нашел себе хорошую жену в регентском классе. Владыка его рукоположил в диаконы, потом в священники и отправил «пару из молитвенника и клироса» в дальнюю большую деревню, где стоял древний пустующий храм. Батюшка храм подлатал, нашел кое-какую утварь да одеяния и стал себе служить. Деревенские потянулись на службы, но упорно среди них слух ходил, что «священник не настоящий, потому что татарин». Особенно так ворчали те, которых батюшка от рюмочки отлучить хотел.
Так прошло три года. И вот на Пасху отец Тимофей решил вспомнить, как пели «Христос воскресе» на разных языках, показывая торжество Православия во всех народах. И запел по-гречески: «Христос анести! – Алифос анести!»
Как загудели старушки:
– И так на непонятном церковном языке служит, а тут и вовсе по-татарски запел!
И написали недовольные активисты письмо архиерею, что, мол, батюшка по-татарски службу ведет. Приехал архиерей, выслушал все их жалобы и говорит:
– Вижу, что не доросла еще ваша община до своего пастыря. Поэтому заберу его в столичный город, пусть там народ просвещает. А на вас за доносы – епитимья: не будет теперь у вас священника еще три года.
Уехал владыка. Селяне одумались, взмолились:
– Батюшка отец Тимофей, не оставляй нас сирыми! Как же мы без службы и Причастия жить будем? Кто же детушек крестить будет, венчать молодых, старых отпевать?
– Не знаю, – говорит отец Тимофей, – а только мы, священники, – солдаты нашего владыки: слушаемся его и ничесоже не можем глаголати вопреки.
– Вот, – сказал один мужичок другому, – в конце опять не по-нашему заговорил…
Протоиерей Дмитрий Шишкин
СЛАБЫЙ БАТЮШКА
Отец Виктор закончил воскресную службу и дочитывал в алтаре благодарственные молитвы, когда в опустевшем храме услышал громкие и несколько развязные, как ему показалось, мужские голоса. Легкая тень тревоги легла на сердце отца Виктора, и он, почувствовав приближение какого-то искушения и не желая терять благодать воскресной службы, от всей души воздохнул: «Господи, помоги!»
Шум и беспокойство усилились, голоса зазвучали снова, и отец Виктор вышел из алтаря. В храме стояли два незнакомца и довольно громко беседовали со свечницей – пожилой прихожанкой Тамарой. Отец Виктор сразу обратился к мужикам:
– Добрый день! Вы что-то хотели?
Старший по возрасту и более представительной наружности отвлекся от Тамары и, устремив свой взор и внимание к отцу Виктору, шагнул ему навстречу. И сразу стало понятно, что мужчина в подпитии. Это было неприятно, конечно, но что поделаешь: с разными людьми приходится общаться священнику и в разных обстоятельствах. Его приятель, худощавый и точно призадумавшийся паренек, стоял поодаль, но по его виду, несколько отстраненно-сосредоточенному, было видно, что и он не вполне трезв.
– А, отец, добрый день, – обратился старшой и протянул руку для приветствия. Отец Виктор пожал эту крупную трудовую руку, и мужик сразу перешел к делу:
– Святой отец, я вот чего хочу сказать… Ты это… почитай нам молитву от пьянства.
– Какую молитву?
– Ну, я не знаю… Я вот сам с Западной Украины, есть там у нас такой отец Стефан – все хорошо делает. Сильный батюшка! Он прямо, знаешь, вот сразу мне какую-то молитву специальную прочитал, крестом перекрестил, по лбу стукнул, и все – как рукой сняло: я месяца два вообще не пил. Сильный такой батька! Ну, а тут, вот… тоже мы… с напарником, понимаешь, запили, а нельзя никак, работать надо. Плохо дело. Так что ты нам прочти-ка эту молитву, и мы пойдем…
Отец Виктор помолчал.
– А как вас зовут?
– Меня Степан, а это Серега.
Серега слабо кивнул, стараясь держать себя в благочестном равновесии.
– Ага, ну хорошо… А скажите мне, вы вообще как живете, в церковном смысле? То есть когда последний раз исповедались, причащались?..
– О, отец, ну ты спросил… Когда-то давно уже, даже не помню когда… Главное, вот полгода могу не пить, вроде все нормально, и работа есть, и копейка какая-никакая – я ведь по стройке, отец, все могу… Но вот как запью – прям беда… А сейчас как раз дом строим хозяину… с Серегой. И надо же – запили…
– А на службе в храме бываете?
– Честно говоря, нет.
– А чего ж так?
– Да как-то все некогда, отец… Работать надо, копейку зарабатывать, семью кормить…
– Ну это понятно. Но один день в неделю, воскресный, можно бы в храм сходить, правда? Помолиться на службе…
Мужик молчал.
– Я почему обо всем этом говорю… Потому что слабость эта, к выпивке… это ведь дело серьезное… И батюшка тот, что помог вам, конечно, молодец. Но страсть – это тяжелая духовная болезнь, и молитвой, пусть даже особенной, но прочитанной один раз, она, как правило, не излечивается. Великие отцы-подвижники могли с одной какой-нибудь страстью бороться десятилетия, а мы хотим совсем без борьбы обойтись, не прилагать никакого усилия к своему исправлению. Это же просто смешно. Так не бывает… Ну, можно разве дом построить за десять минут?..
Степан искушенно ухмыльнулся в ответ.
– Батюшка этот, о котором вы говорите, – продолжал отец Виктор, – может быть, он действительно святой жизни человек. Но не все ведь такие… Я вот не такой, честно скажу… и нет у меня какой-то особой молитвы и силы… то есть молитва есть, но и самому же надо тоже что-то делать, понимаете… Бороться со страстью, образ мыслей менять, приобщаться жизни церковной.
Мужик молчал, и было ясно, что такие речи ему не по душе.
– Я как священник, конечно, постараюсь с Божьей помощью вас поддержать, но и вы тоже должны приложить усилия, вот в чем дело.
– Какие усилия?
– Да вот хотя бы даже в молитве. Вы ведь просили молитву почитать, вот и давайте вместе с вами сейчас ее почитаем.
– Ну, давайте, – нехотя согласился Степан. – Серега, давай с нами.
Сергей нетвердыми шагами подошел ближе.
– Повторяйте за мной, – попросил отец Виктор и повернулся лицом к алтарю. – Боже, милостив буди мне, грешному! – И батюшка положил земной поклон.
– Боже, милостив буди мне, грешному, – нестройно отозвалось за спиной, и послышался шум двух тяжело опускающихся на пол тел…
После двенадцатого поклона батюшка и сам запыхался, и с мужичков, тяжело дышавших, градом катился пот.
– Ну, ты… это… батя, даешь! – подвел итог Степан, переводя дыхание.
– А как же вы думали? Просить надо Бога, стучаться к Нему настойчиво, сердце и силы прилагать, чтобы от страсти избавиться… Ну, вот так как-то… А что пришли – молодцы. Я буду молиться за вас как могу, но и вы кладите каждый день земные поклоны с этой молитвой простой: «Боже, милостив буди мне, грешному!», чтобы Господь помог избавиться от пьянства. А еще Амвросий Оптинский советует, как захочется выпить, прочитать главу из Евангелия. Есть у вас Евангелие?
– Да нет… здесь.
– Тамара, принесите, пожалуйста, Евангелие. Там, возле окна, лежит специально для раздачи. Ну вы знаете.
Тамара принесла Евангелие. Степан взял его в руки и стоял в какой-то неловкой растерянности.
– А во вторник… как вы, во вторник, часов в десять, сможете прийти сюда?
– Во вторник… Да сможем, я думаю, сейчас-то… Видишь сам, не до работы…
– Ну вот и хорошо, что сможете… Приходите к десяти. У нас как раз молебен будет специальный – от пьянства. Вместе помолимся, попросим Господа, чтобы Он помог вам. Добро?
– Добро.
– Ну, будем ждать…
Однако ни во вторник, ни в другой какой день Семен с Сергеем так и не появились в храме, и больше их батюшка не видел. Какое-то время он поминал их в молитве, а потом новые люди и новые нужды и просьбы погребли под собою их имена. Но иногда отец Виктор все равно вспоминал этих мужичков, думал о том, что с ними сталось, воздыхал об их исцелении и добавлял неизменное: «Боже, милостив буди мне, грешному! Был бы я действительно духовным человеком – помогла бы им моя молитва. А так… прости меня, Господи!»
УДЕРЖИВАЮЩИЙ
Отец Ипатий с послушником Андреем копали картошку на монастырском огороде.
– Слушай, отец Ипатий, – спросил паренек, – я вот у апостола Павла прочел… Как ты думаешь, о чем это: говорится, что, мол, не наступят последние времена, пока не будет взят удерживающий. Это о чем он?
– Ну ты, брат, нашел у кого спросить… Ты у отца Аввакума спроси, и мне, кстати, расскажешь потом, самому интересно.
– Не, отец Аввакум – понятно, ну а ты-то сам как думаешь?
Отец Ипатий воткнул лопату в землю, оперся о черенок подбородком и задумался.
– Знаешь, мне кажется, что единственный удерживающий зло в этом мире – это Дух Святой. Только Он каким-то образом связан с нашей волей… То есть я хочу сказать, что чем больше мы Его ищем, чем настойчивее ищем так… с болью, понимаешь, сердечной… с усилием… вот, мне кажется, тем больше Он в этом мире и действует. Здесь именно все дело в том, чтобы на себя не надеяться, на свои силы… А то знаешь, как иногда бывает.
Но тут отец Ипатий спохватился:
– Да что ты прицепился ко мне, как репей, вот еще искушение на мою голову! Наговорю тебе сейчас, а оно, может, и не так совсем. Давай, копай. Обед скоро.
В прошлой жизни отца Ипатия звали Игорем Николаевичем. Был он мужик хозяйственный и энергичный. Жил в селе, в советское время работал в артели – коровники, зернохранилища строили. В 90-е, когда колхоз развалился и стали землю делить на паи – взялся за дело с веселой решимостью. Сыну тогда было всего тринадцать, но был он паренек веселый, бодрый, на работу отзывчивый и скорый – весь в отца, так что помогал во всем. А девчонки – старшая школу оканчивала, была девочка глубокая и вдумчивая, готовилась поступать на педагогический, а восьмилетняя младшая, напротив – хохотунья и, неожиданно, в деда пошла – конопатая, как яйцо перепелиное. Жена Людмила была тихая и ласковая… «Телица моя» называл он ее иногда, обнимая и привлекая с любовью. Жить было трудно, но не унывали, взяли кредит, поставили теплицы, стали потихоньку дом поднимать, рядом с хибаркой ветхой саманной2, купили машину, «копейку» захудалую…
И вот однажды под Новый год поехали по гололеду в город все вместе – младшую на елку отвезти в театр и вместе пройтись по магазинам, «скупиться» к празднику. Он только и помнил, что машину повело, закрутило и выбросило на встречку, а потом – удар. Фура груженая попалась… В себя пришел через неделю, сразу спросил, что с женой, с детьми… Но по тому, что не отвечали прямо, а все уклончиво как-то, мол, не волнуйтесь, и глаза отводили – догадался, что все погибли. Но была еще надежда, что, может быть, кто-то жив, просто в коме, как и он недавно был. Еще через несколько дней пришла сестра жены, в белом халате, присела на край кровати и плача, сдерживая себя, сказала, что все погибли… и даже похоронили уже.
Он не мог жить… Просто не мог жить после этого. Не понимал, как еще можно существовать на свете, для чего… Был январь, больничные окна затянуло морозными узорами, за окном в белесой мути сыпало, секло крупой. А он лежал и представлял себе четыре свежих могильных холмика, заметенных снегом, и слезы текли сами собой. Он сердито утирал их и снова не понимал, как жить дальше, отворачивался к стене и зажмуривался, точно желая отгородиться от невыносимой реальности, уйти в сон. Но сон убегал от него. Когда выписался из больницы, съездил домой, с болью постоял посреди остывшей хаты, молча собрал самые необходимые вещи и автобусом переехал в город, к сестре. Дом летом продали. Большую часть денег он отдал сестре – у нее подрастали двое оболтусов, а ему самому, казалось, ничего и не нужно.
Потом начал пить. Пил тяжело, беспробудно, желая заглушить боль. От сестры ушел, жил, где придется, потом оказался на улице, бомжевал. Однажды кто-то посоветовал ему пойти в монастырь. Пошел, приняли, стали загружать работой, и он как-то неожиданно легко завязал с пьянкой. Втянулся в монастырскую жизнь, полюбил ее. Вот и вся история прошлой жизни, мало ли таких на Руси…
* * *
Однажды отец Ипатий в сельском автобусе возвращался из города, где был «за послушание», покупал краску для монастыря. Народу набилось изрядно. И вот одна женщина с какими-то оклунками3, сумками – показалось ей, видимо, что монах почем зря ее теснит – завелась, понесла на отца Ипатия и уже не могла остановиться.
– Ну для чего монахи нужны, скажите? – горячилась она. – Нацепили платья черные, патлы поотпустили, бороды и что? Все теперь должны вам в ножки кланяться? А с какой стати? Знаем мы, что у вас там творится… Только с виду святые, а на самом деле… Вот ты, мужик. Чего ты монахом стал? Небось, всю жизнь гулял, горя не знал и никому не обязан ничем. Ни семьи, ни детей… А под старость-то страшно стало одному оставаться. Вот и пристроился в монастырь. Конечно, почему бы нет? На казенных харчах, знай себе только молитвы бубни. Тьфу, – сплюнула она, – противно на вас смотреть. Мужики…
Отец Ипатий молчал, глядя в окно. Ему не было обидно за себя, а только за бабоньку эту. За озлобленность ее было больно.
А та все не унималась:
– Ну и зачем вы нужны, монахи, на кой ляд, скажи ты мне? Дармоеды и больше ничего! Ты пойди голодных накорми, больным помоги… Горя-то сколько вокруг, посмотри, глаза разуй, молитвенник! Стариков сколько беспомощных, детей-сирот, матерей-одиночек… Бьются как рыбы об лед, а мужички наши если не под забором валяются, то в бегах, не в бегах, так в монастырях. Великое благочестие! А вы, бабы, – говорят, – народ дурной, темный… Вот вы уж как-нибудь сами там управляйтесь и со стариками, и с инвалидами, и с детьми. А мы за вас молиться будем. Да на кой мне твои молитвы? Ты мне приди, дрова поруби, водопровод почини, шифер на крыше поменяй: течет вон все, скоро потолок обвалится! Да куда там – монахи же! Один вон тоже в бега подался… Все, говорит, не могу я больше с тобой жить, глупая ты баба! Вот так и сказал, умный, ты понимаешь. А детей как на ноги ставить, он подумал об этом, сволочь?! Гад, гад, скотина… Ненавижу отродье ваше мужицкое, сволочи вы все!
Отец Ипатий продолжал молчать. Было тяжело на душе. Он бы охотно вызвался и дрова порубить, и водопровод починить, но понимал, что не примет сейчас женщина его предложений, да еще и обругает последними словами при всех. Да и не монашеское это дело с женщинами связываться… Знал, чем это может все обернуться для монаха, чай, не один десяток лет прожил уже.
А еще в этот момент у него впервые, пожалуй, стал крутиться в голове вопрос, который он себе раньше не задавал: а в самом деле, для чего я монахом стал? Ну, как в монастырь пришел, понятно, а вот сейчас, сейчас для чего я монахом живу, что в жизни монашеской главное? И он крепко призадумался над этим вопросом и все думал, серьезно пересматривая всю свою жизнь последнего времени, все поступки, поведение, слова и мысли даже…
* * *
С этого дня прошло месяца два. Однажды, после полунощницы и утрени, благословясь у настоятеля, отец Ипатий зашел в свою келью, сменил «служебный» подрясник на другой – выцветший и поношенный, нахлобучил на голову ветхую скуфью и в самом добром расположении духа вышел во двор, напевая «Богородице Дево, радуйся…».
И вдруг у ворот монастыря он увидел женщину, сидящую на скамейке. Ту самую, что выговаривала ему в автобусе. На этот раз вид у нее был потерянный, а согбенная фигура и лицо, опухшее от слез, выражали неизбывную скорбь.
Отец Ипатий прошел мимо, но потом остановился, вернулся и вдруг сказал:
– Вы не плачьте… Все будет хорошо. Господь поможет.
Женщина посмотрела на него с мольбой, очевидно не узнавая, и спросила:
– Вы думаете?
– Я верю, – ответил отец Ипатий с ласковой, лучезарной улыбкой.
– Он не погибнет? – спросила женщина с доверием в голосе.
– А кто он? – спросил в свою очередь отец Ипатий.
– Сын. Сережа. Батюшка, что-то страшное с ним творится, понимаете… Вот пока трезвый – парень как парень, работает, все нормально, но только начнет пить – точно подменили человека. Такое творит, батюшка, я и рассказать вам не могу. – И женщина заплакала, закрыв лицо руками.
Отец Ипатий погрустнел и с полминуты молчал, задумчиво глядя в землю.
– А звать-то его как? Ах да, Сережа, вы же сказали… Ох, беда, беда… А сколько ему лет?
– Двадцать семь… Помолитесь, батюшка.
– Да, да, конечно, только ведь я не батюшка… В смысле – не священник, я монах. А с батюшкой вам, конечно, надо тоже поговорить. Вы зайдите в храм, на службе помолитесь, а потом спросите отца Аввакума. Он должен сейчас литургию служить, но вы его дождитесь и обязательно поговорите с ним.
– Хорошо, но и вы, батюшка… или как вас называть, я не знаю…
– Ну, просто… монах Ипатий.
– И вы, монах Ипатий, молитесь за моего мальчика.
– Хорошо… Буду молиться. А вас как зовут?
– Зоя.
– Какое редкое в наше время имя… А знаете, что оно означает?
– Что?
– Жизнь! Жизнь, вот так-то… Ну, помоги вам Господи… Дай Бог, чтобы все управилось!
Женщина приподнялась со скамейки и хотела благодарно поцеловать руку отца Ипатия, но он успел ее как-то так ловко убрать, что конфуза не произошло. Вместо этого монах просто обнял женщину и погладил ее утешающе по голове, как маленькую, со словами:
– Ну ничего, ничего, милая… Все будет хорошо. Не переживай.
И женщина расплакалась ему в плечо, как потерявшаяся девочка.
* * *
Сергей проснулся… Это даже пробуждением трудно было назвать, скорее, он пришел в сознание, и это было отвратительно. Было так плохо, что хотелось опять бессознания, но проснулся – так проснулся, никуда не денешься. Он обнаружил себя на грязном диване, в комнате, заваленной всяким хламом. Комната была беленая, с потрескавшимися кое-где стенами, с низким потолком. В одном месте штукатурка отвалилась и зияло пятно решетчатой дранки. Тяжело пахло прелью и сыростью.
Он с трудом поднялся, физически чувствуя свою неопрятность, протянул и зачем-то посмотрел на свои руки. Это были руки молодого еще человека, но темные, с грязью под ногтями и трясущиеся. На полу валялось несколько пустых фуфыриков4 из-под спирта. Он сердито пнул один из них, тот с глухим звуком закатился под диван.
Сергей был в одном носке, наполовину сползшем с ноги, но даже натянуть его не было ни сил, ни желания. Второго носка и обуви не было видно, и где они могут быть, он не имел понятия.
– Света, – позвал он хриплым голосом.
Никто не отозвался.
– Света, – позвал он громче и раздраженно, зло выругался.
Ответа не последовало.
Он увидел на столе полупустую пачку «Беломора», вытряхнул папиросу, продул, смял мундштук, вставил в зубы и так сидел, ссутулившись, на диване, позабыв о спичках.
Не было никаких сил что-то делать, но он понимал, что надо опохмелиться. Как это сделать, где достать пойло, он совершенно не представлял. Он вышел из хаты во двор. Двор был совершенно запущенный, заросший бурьяном, из которого торчало несколько кряжистых абрикосов.
К Сергею, радостно виляя хвостом, подбежал лохматый щенок и стал крутиться вьюном под ногами. Серега опустился на корточки, хотел потрепать пса по загривку, но не удержался и повалился в траву. Пес подбежал и стал радостно лизать лицо Сергея, а тот вяло отмахивался от него, улыбался и приговаривал:
– От зверюга… Ах ты… Чтоб тебя…
Наконец он с трудом поднялся на ноги. Постоял, подумал, еще раз посмотрел на полусползший с ноги носок и пошел в дом искать обувь. Что делать и где достать выпивку, он по-прежнему не представлял.
В это время его мать разговаривала на скамейке с отцом Ипатием.
В закутке за диваном, под чьей-то брошенной курткой, Сергей нашел свою рваную кроссовку. Долго искал вторую с раздражением и бранью и нашел ее под диваном. Второй ногой наступил на носок, стащил его, влез в кроссовки, смяв задники, и старческой, шаркающей походкой поплелся со двора.
Пыльная улица была пуста и безвидна. Он прошел до проулка, вспомнил, что обещал тетке Марусе вырыть яму под туалет, постоял, подумал, свернул направо, прошел еще метров сто и остановился у старых перекошенных ворот. Под приметным камнем он отыскал ключ, трясущимися руками кое-как открыл навесной замок, развел в стороны створки и вошел в просторный двор того, что осталось от местной машинно-тракторной станции. Ему открылась унылая картина. Старый длинный сарай, мастерские с провалившейся кровлей, гараж с потрескавшимися стенами, выбитые стекла, затянутые паутиной… Во дворе валялись крупные части неведомых механизмов, опознать которые мог разве что специалист-механизатор. Посреди двора стоял трактор, очень старый и собранный из разных частей, но целый. Серега доплелся до него, кое-как залез в кабину, завел двигатель, выехал со двора, закрыл ворота и медленно потарахтел к окраине села. Еще несколько раз свернул и наконец поехал по улице, вдоль которой с одной стороны тянулись заборы с воротами, довольно бедные, а с другой – крутой откос, заросший бурьяном и кустарником. Внизу до тополиной лесополосы тянулись старые заброшенные сады. Черные, точно обуглившиеся деревья были оплетены буйными зарослями ломоноса. Серега ехал медленно и сам не заметил, как задремал и свесил голову на грудь, не выпуская руль. Трактор какое-то время ехал прямо, потом стал отклоняться в сторону оврага. Впереди улица делала плавный поворот, и на этом повороте трактор неизбежно должен был свалиться в овраг и перевернуться. Но за несколько метров до откоса двигатель запнулся, чихнул и замолк. Сергей проснулся не сразу, а какое-то время так и сидел за рулем со склоненной на грудь головой, при этом рот его чуть приоткрылся, а лицо имело выражение как бы несколько изумленное. Вдруг он спохватился, проснулся, встряхнул головой и бессмысленно уставился перед собой. Осознав наконец, что стоит на месте, он выругался, попытался завести двигатель, посмотрел на датчик уровня горючего, выматерился. Вылез из трактора, хлопнул дверью и пошел с решительным видом к Валерику – корешу и механику.
– Слышь, братан, где дизель? – спросил он, когда Валера открыл калитку.
– Какой дизель, ты чё гонишь? – ответил Валера не слишком уверенно.
– Я вчера бак заливал, ты один знаешь, где ключи…
– Ну так и шо…
– Не гони… Слил, так дай по крайней мере опохмелиться …
– Ладно, заходи, – смилостивился Валера.
На столе стояла бутыль с мутноватой жидкостью, наполовину опустошенная, в окружении помидоров, огурцов, редисок и четвертушки серого хлеба.
– Садись.
Трясущейся рукой Сергей поднес ко рту стакан, выпил, горько сморщился, замер, понюхал рукав и демонстративно сдержанно, аристократически закусил редиской.
День заладился!
* * *
Вот уже вторую неделю отец Ипатий все думал об этой женщине, о сыне ее… Иногда как будто забывал о них, но настроение, какая-то озабоченность, печаль оставалась, и он вдруг ловил себя на этом настроении, доискивался до его истоков и снова вспоминал женщину с сыном, вздыхал, молился, как мог, об избавлении от губительной страсти пьянства.
В одну из ночей он проснулся в своей келье. Лежал, не открывая глаз, мысли наплывали – одни добрые, другие дурные, одни принимал, погружаясь в них, уплывал на их волнах, другие отвергал от себя и начинал молиться с особенным усердием.
И снова вспомнил о женщине с ее бедой, о пареньке, которого не знал, но беду которого чувствовал, как свою. И он воспринял это как призыв от Господа встать на усиленную, сугубую молитву. Он сел на кровати, с минуту сидел, повторяя внимательно и сокрушенно слова Иисусовой молитвы: «Господи, Иисусе Христе, помилуй нас». «Нас» говорил вместо «мя», подразумевая как раз женщину с сыном ее, как бы молясь вместе с ними «едиными усты и единым сердцем» с болью, в надежде на помощь Божию и в явственном чувстве Его живого присутствия. Потом опустился на колени перед образами, обратившись к святому углу. Лампада освещала келью ровным красноватым светом… Отец Ипатий пытался сосредоточиться, но не мог никак найти верный тон в молитве, повторял слова, ища всем сердцем ту остроту сопричастности, без которой молитва была бы не полна. Все не мог собраться, все что-то мешало ему, и тогда в какой-то момент, от осознания своего бессилия, от желания и неумения помочь, он заговорил вслух:
– Господи, помоги ему! Как сыночек мой он… Ему бы тоже было сейчас, как ему. Помоги! Ох, беда-то какая… Господи, нет во мне подвига. Каюсь… Ленив я, Господи. Прости меня, окажи милость. Помоги рабу твоему Сергию не погибнуть, даруй ему покаяние. Помоги познать сладость общения с Тобой! Помоги ему избавиться от пьянства. Тяжело это, Господи, знаю. Невозможно человеческими силами, но Тебе, Господи, все возможно! Помоги! Ничего я не могу, – повторял отец Ипатий, поднимая в молитвенном бессилии руки. – Но знаю, что Ты любишь каждого человека. Я знаю, что Ты можешь все. Имиже веси судьбами помоги им – Зое и Сергию… Сам помоги им, как знаешь.
Тут залаял пес во дворе, скрипнула и хлопнула дверь. Должно быть, сторож, отец Порфирий, вышел из своей будочки пройтись по территории, оглядеться.
Чувство сокрушения и умиления сердечного ушло. И снова он стал молиться внимательно, повторяя слова молитвы вслух, вслушиваясь в них не только слухом, но и сердцем, старясь осмыслить, обратиться к Богу с живым чувством. Помнил, что слезы сокрушения и смиренное, покаянное чувство, дающее необыкновенное ощущение близости Божией, – это дар Божий, это не во власти самого человека, но молиться внимательно, с понуждением и усердием – это то, что может и должен принести молящийся от себя. И он молился настойчиво, ровно, со вниманием и чувствовал, что и эта молитва не напрасна, что Господь не отвергает ее.
«А дальше будь что будет, – думал отец Ипатий. – Господь никогда не оставляет без помощи молящихся Ему… Не бывает такого. Просто нужно не искать своего, а больше доверять Богу, в твердой уверенности, что Он знает лучше нас, как именно надо уладить любое дело, умиротворить вражду, исправить неправильности… Все знает и действует в той мере, в какой мы сами Ему вверяем себя, в той степени, в какой мы Ему доверяемся, потому что ценит нашу свободу и не вмешивается, пока мы сами Его не попросим об этом от всего сердца, от всей души». И отец Ипатий просил, просил, как мог, чтобы Господь вмешался, разрешил, избавил от страсти, просветил и управил, разрешил все по-доброму.
Потом, нацепив очки, при свете свечи читал Псалтирь и на «Славах» снова поминал рабов Божиих Зою и Сергия, всецело предавая себя, и женщину эту, с ее болью, и сына ее, с его одержимостью, в руки милосердного Бога.
Едва отец Ипатий закончил молиться и присел на край тахты, думая прилечь и еще немного поспать, как раздался удар монастырского колокола. Это означало, что сейчас полпятого и пора вставать, собираться на полунощницу.
А за час до этого, когда он молился, в сорока километрах от монастыря произошло вот что.
Два парня, оба пьяные тяжело и запойно, сидели за грязным столом и очень хотели, но никак не могли поругаться. Казалось, ссора должна вот-вот вспыхнуть и сразу, как это бывает, перейти в пьяную свалку, и нож так удобно лежал по правую руку одного из них, того, кто сидел напротив Сергея. Но они никак не могли «завестись», обменивались какими-то репликами матерными, угрозами, но дальше – никак не шло… Точно их удерживал кто-то. А точнее, удерживал того незримо присутствующего, кто все уже сделал для того, чтобы эта пьяная свалка состоялась. И не терпелось ему заварить смертельную кашу, ведь все уже было готово… Но вот не давало что-то ему вмешаться, удерживало, ссора тянулась вяло и безысходно. В конце концов раб Божий Сергей махнул рукой, поднялся из-за стола и, едва держась на ногах, вышел и, шатаясь, побрел по улице в сторону дома, бормоча что-то.
