Неторопливые крещенские
Дни тянутся на тормозах.
Подтверждены тревоги женские
Движеньем жизни в телесах.
Душа беременна победами,
Земля застыла, словно та,
Которой только что поведали
О тайной ноше живота,
Вот оттого-то всё и замерло,
Что здесь, в имении простом,
Известно про потоп и зарево
И про спасение потом.
Открываешь книгу, оттуда слетает голос,
Разрастается хлебом дивным высокий колос,
Излучает накопленный свет от дневных светил.
Тает мякотью сладкой, словно Господь простил.
Простирается нежной песней строка земная.
Урожай у вас, а у нас еще посевная.
Ах, спасибо, голос, за вина твои и брашна.
Мне в такую завтра дорогу, что страшно, страшно.
По морям, морям мне плыть, по волнам зыбучим.
Расторопным ветром быть тяжеленным тучам,
Плыть на голос, криком немым округляя уста.
И выходить на сушу робко одной из ста.
А внутри меня кто-то стонет,
Словно он святого хоронит.
А внутри тебя кто-то плачет,
Будто в сердце грешника прячет.
Вот сойдемся мы и стенаем:
Как друг друга мы понимаем.
Разойдемся, ношей болея,
Думая, кому тяжелее?
А тому, кто, чист от корыстей,
О своем кричит голосистей.
Столько весит голос порою,
Что врастаешь в землю горою.
Когда она вернулась из Берлина, куда свела военная судьба, в ее немецком профиле Ирина не узнавалась вовсе. Худоба, на лбу кудряшка, пиджачки плечисты, поджаты губы, брови словно нить… Ходила мать и охала: фашисты! И каждый час пыталась накормить. А та глядела – еле выносила. Похожая всем видом на змею, на ящерку (сказать кому!) носила на людях брюки! в нашем-то краю!
И обе знали: будет обвыканье болезненным и долгим. Вот тогда раздался им звонок. Сквозь заиканье сказали в трубку: «Встреча сквозь года».
Она ушла на гибель с выпускного. И сотни раз погибла напрочь. Но ей появиться в этой школе снова велели педсовет и гор. РОНО.
Ты думаешь, ей были эти Лены, Варвара, Николай или Андрей по барабану? дескать, перемены такие в жизни, что ауфидерзейн, видали мы, немытая столица, весь этот твой десятый класс в гробу!
Да, ей на фронте снились эти лица, когда спала под грохот и стрельбу!.. где кто сидел… с кем во дворе играла… и наизусть по памяти во сне она их имена перебирала… Такие сны у юных на войне.
И, обойдя руины и ухабы, она дрожала, стоя у стены: да наберется ль дюжина хотя бы таких же вот, вернувшихся с войны…
Чего скрывать? Целехонек и полон, собрался весь ее десятый класс. Не потому что выжили, бесспорен тогда бы был и благостен рассказ. А потому, что в той московской школе учились дети правильных отцов. Никто из них погибельной юдоли не допустил для правильных юнцов.
Могу представить, как, пустые с виду, от натиска не стреляных друзей, катились слезы счастья и обиды по впалым скулам ящерки моей. Не жалко, пусть живут себе, «герои». Но не было прозрения страшней: знать, учат не тому в советском строе, раз вся Россия держится на ней.
Холмы, с которых спуск уже к волне,
Сегодня миражом предстали мне.
Я вскрикнула, я ту узнала реку,
Едва взглянув на стылые вверху
Предгорья. Я унюхала калеку —
Паромщика и лодочки труху.
Мне голос был вот-вот с природой слиться,
Как будто так в условии дано:
Идти к реке и мертвой становится,
Поскольку снова жить исключено.
Но холм растаял и река исчезла.
Лишь разболелись чувственные чресла,
И, мне под ноги трудный путь стеля,
Выкидывало небо фортеля.
Так хочется писать тебе, что вот не удержалась и пишу. Читай же. Так хочется любить, что небосвод сужается и не пускает дальше пирамидальным куполом своим. Что над вершиной этой пирамиды так ярко светит? Что там, кто ответит? Ответь хоть ты, давай поговорим.
Любовь моя не ведает стыда, поскольку одиночка и тигрица, она – в колодце звездная вода, но если жаждешь, приходи напиться.
По телу пробежит тепло и свет. Не жаждущим не подходи к колодцу. Любовь моя – моя, она дается мне раз в столетье, наполняя, нет, переполняя штольни и волной смывая на пути своем хибары, устроенные женами в стальной стране, где мне не выковали пары.
И вот к концу подходит с мерзлотой очередной столетний поединок. Я наполняюсь влагой золотой, и родники забили сквозь суглинок. Я ногти приготовилась стачать, источники любви ища по нюху, я кожу научилась истончать о воздух, нищий, как пристало духу.
Но как приливам тихая Луна, ты – лишь пособник этому земному преображенью. Вот, идет волна, теперь со мной все будет по иному, теперь-то я как пить дать налюблюсь за все века безлуния, за это молчание планеты, эту грусть, которую избыть поможешь мне ты. Под купол вознесется океан, и разопрет небесные покровы, и лопнет небо, и прорвет фонтан такого света, что прозреют совы, все спящие проснутся – столб огня уходит ввысь, где небо покосилось и стало небосклоном. Я влюбилась, порадуйся, любимый, за меня. Вот этим я делюсь, вот этим вот. Такая новость, страх бежит по венам. А то, что ты причастен к переменам – вторая новость, не бери в расчет.
Фрукты-овощи. За стенкой дух сырой.
За заляпанным стеклом халат с дырой.
Черный белый укороченный халат.
Несгибающихся пальцев мертвый взгляд.
Длится очередь вдоль мутного стекла
Из окрестного рабочего села,
Из Рабочего поселка у Серпа.
Длится очередь, убогая толпа.
За картошкой мы стояли битый час.
Потому что: ждите, ждите.
Ждать так ждать.
Щедро родина всегда поила нас,
Но березового столько не сожрать…
У авоськи есть семантика своя —
На «авось» стояла очередь моя.
У картошки черный лик, нутро бело.
Это ты, мое Рабочее село.
Под прилавком деревянный скат в стене.
Там картошка в сумку сыплется ко мне.
Это я картошкой сыплюсь в тот проем
В невозможном белом небе голубом.
Столько брали, сколько можно унести,
Надрывая всё «хозяйство» к десяти.
Мать – с работы. Наклонялась, как к врагу:
– Ну, чего ты притащила мелюзгу!
Я выспалась – хватило часа –
И вновь проснулась в темноте.
Мне снились ты и сын. Терраса,
Парад, котлеты на плите,
По улице плывет рекою
Толпа. И глажу я рукою
Живот округлый…
но пуста
На ощупь ночью темнота.
… Нет, снилось мне, что на коленях
Я вновь стою перед тобой.
Веранда в подмосковных тенях,
Латунный самовар с трубой,
Чужая дочь тебе ребенок,
Искусственная родня
Пьёт чай полуденный. Спросонок
Всё помню – ты убил меня.
Я выглянула. Ночь бела.
Утихло месиво метели.
И разметались два крыла
Подушек по моей постели.
Не стало шествия внизу,
Умолкли лозунги парада.
Сгорели дачники в грозу.
Все было так, как мне и надо.
Так мне и надо, поделом:
Вот этой странною виною
Сны истязать и бить челом,
Чтоб оставался ты со мною.
У всякого свои блесны
Вытягивать из недр озимый
Свой ад. Мой ад упрятан в сны,
Особенно, где ты, любимый.
Допустим, что любовь была. Допустим, бегала на встречу. Допустим, зная, что лгала, супруг кидался: «Изувечу!» Допустим, бил. Допустим, вслед рыдал в оборки кружевные и распалялся, мочи нет, и покрывал, как все земные мужья, но думала и там, под ним, почти что утопая в подушках: вот где чистый срам, а я святая, я святая. Допустим, думала: он бес, в шерсти, и любит, словно режет.… А тот сложен, как Ахиллес, как Дионисий пьян и нежен! Допустим, дочь своей maman, к французским ласкам больше веры примеривала. А роман вот с этим дикарем – химеры! Расправился через детей с осиной талией, расставил грудную клетку… Бог, ей-ей, все только на места расставил.
Допустим, думала она: Бог любит грешников, и двор же не заподозрит, ведь жена уже сговорена у Жоржа. Ах, мало нравиться двору, хотя и в этом пульс азарта. А вдруг сегодня я умру, что мне останется на завтра?
Так могут только в двадцать пять любить по-африкански пылко…
Допустим, нечего терять, когда по Питеру рассылка…
Допустим, что дуэль и… пам! – муж мертв и жив любимец света, когда б оплакивать не нам, допустим, лучшего поэта.
принцесса династии Ли грозится убить
царицу династии Ли1
сто семь мудрецов доставали свои бутыли
и пили настойку из трав с островочка вблизи
границы решали с чем это в связи
принцесса династии Ли грозится
убить царицу династии Ли
пока разгоралась вражда и рождались для будущих войн
три тысячи мальчиков в семьях с обеих сторон
старела принцесса старели царица и сто мудрецов
а семеро бросились в море на радость тунцов
в династии Ли как могли центрифугой вращали гонцов
то гонит принцесса царице посланье верни и конец
то гонит царица ответ не отдам не проси
а кто виноват ну естественно чертов гонец
и р-раз в процедурный его в харакирную Будда еси
и гонят и гонят хоть ихних святых выноси
уже разгадали все тайны и всё уже изобрели
и чай попивают и шелком весь мир оплели
и царства соседние сами сменились собой
и суша распалась на части в воде голубой
ан все неспокойно в династии Ли
цветков бы добавил сюда ай-люли
царица боится что все повторится как с сонным Анко2
почти не ложится ну полный уже иванько
принцесса предмет вожделеет который остался в плену
у матери ейной царицы клянется стяну
войну объявлю уничтожу дворец подпалю
династию Ли нашинкую в династию Лю
когда новолунье приходится вновь
на какой-нибудь их мацури3
контроль за династией всей ослабляют цари
заходится волнами масенький остров Кусю
принцесса кричит по-японски сясь нось откусю
царица как львица рычит ни за сто ни проссю
ах вы мудрецы и чтецы не берите в расчет
какой им предмет исторически спать не дает
японский горшок гребешок ремешок порошок
ну словом чего не кладут в погребальный мешок
ах этот горшок разумеется дорог и мил
и той и другой им царицу сам царь наградил
но хочет и царская дочка горшком обладать
он будет ей напоминать про японскую мать
про детство и юность где он и обязан стоять
и хочется крикнуть династия Ли а династия Ли
а вы между прочим в согласии жить бы могли
в любви и согласии в неге духовных стяжатели благ
ведь чуть что не так под ногами архипелаг
у вас начинает плясать словно Вита святой
уж лучше бы вы занимались ей-богу синтой4
к чему с самурайской упертостью в складках Земли
нам так ненавидеть друг друга династия Ли
Этой женщине с млечной грудью,
С перепроизводством, с ртутью
Вместо взгляда, с младенцем,
На бедре восседающим, с добрым сердцем,
Но пустым кошельком испокон
Веков – мой поклон.
Родилась прожорлива я и криклива.
В системе вечного недолива —
Сразу росла юристом. Мать злюща,
Но поняла, что лучше меня кормить лучше.
У Елоховки, в доме, где живет Наташа
Ванханен, нашлась молочная мне мамаша.
Благословенна ты, подобная козе Дерезе,
Женщина! Кланяюсь молочной твоей железе
Огромной, намокшему платью, братцу
Молочному или сестре, молочному братству,
Замыкающему кольцо советского голодомора
На доме возле Елоховского собора.
Здравствуй, отдых! За границу
Дома, службы и плиты!
Не в тюрягу, но в больницу
Заполняю я листы.
Мне вопрос средь прочих склизких
Шлет приемный их покой:
– Телефоны ваших близких
Для летальности какой?
Понимаю, погибаю
И границу не пройду:
Я без близких прозябаю,
Я вообще как тип – гряду.
То есть не к кому из росов
Будет срочно позвонить.
Будет в смысле оргвопросов
Некому похоронить…
Интересно. Интересно.
Ставьте прочерк. Никому
Не звоните, им полезно.
Пусть не знают. Я пойму.
Рай постельный ал и жарок,
Пахнет серою бельё.
От меня вам всем подарок —
Одиночество моё.
Поздняя ночь. Пустой в ночи перекресток.
Чего же мне не хватало? Любви с наперсток,
Здоровья с гулькин нос – тащить холостую лямку.
Понятливого бога (и лучше – самку),
Всего понемногу, глядишь, и пришлось бы впору:
Мужества – бросить златоглавую эту Гоморру,
Взбитых сливок морской пучины,
Старости без кручины.
Так размышляет моя героиня, куря с балкона.
И это скоро отнимут статьей закона.
Будешь ходить курить на соседний атлас.
Но, глядишь, перестанут пускать даже в ад нас.
Баю-баюшки-баю,
Белу голову твою
Я руками обовью,
так.
Не ложися на краю,
Не ложися на краю,
На краю – мрак.
Баю-баю-баюшок,
Напишу тебе стишок.
Спи от смерти за вершок,
жив.
По земле идет слушок,
Бог, как юный пастушок,
лжив.
Не ложися на бочок.
Придет серенький волчок,
Ангел смерти, червячок,
Тлен.
Я, молочная – молчок.
Я – спасенье, маячок,
Плен.
Баю-баю, баю-бай.
Никогда не засыпай,
страшной лаской осыпай.
Ох!
А оступишься за край —
Принимай тебя твой рай,
А в раю Бог.
Закрывай свои глаза,
Образы и образа
Затуманятся и за-
мрут.
А что высохла лоза,
Выгорела бирюза —
Врут.
Баю-баю, сладко спи.
Белых ангелов лепи,
Лепечи, не торопи
Кровь.
Смерч промчится по степи,
Ты его перетерпи
Вновь.
Чудес не будет в этот раз, не будет никогда.
А если не родится Спас – не вспыхнет и звезда.
Брат иорданскою водой чело не остудит.
Но будет белый снег зимой, и мать дитя родит.
Все чудеса прошли давно, не в наш случившись век.
В вертепах пусто и темно, в пустынях – белый снег.
Полно угрюмых женских тел в автобусных телах.
Но мир устроен, как хотел Господь или Аллах.
… В рассветной мгле фонарный свет, а в свете снег
стеной.
О Господи, тебя ведь нет, не говори со мной!
Движеньем странным в снежном сне меня не настигай,
Постой, не подходи ко мне, дыханьем не пугай.
Мы так обвыклись без чудес, мы перестали ждать.
У нас такой банкует бес, тебе не передать.
Нас подготовили уже, к тому, что в этот раз —
Мы на последнем рубеже. Не приходи сейчас.
Не появляйся! Не смотри! Не надо, отвернись!
Мы умираем изнутри, проваливаясь ввысь.
Вон едут женщины гуртом без света и надежд.
Но (показалось или нет?) из норковых одежд
Слегка мерцает темнота усталого чела,
Как будто при смерти мечта, но вся не умерла.
Ох, ты, горе-горькое – умора,
Не с кем слова молвить, ё-моё.
Я хочу собаку лабрадора,
Чтоб на шее виснуть у нее.
Чтобы говорить с ней без умолку,
Целовать в лицо, чесать бока,
Класть ладонь на бежевую холку,
…Безмятежно глядя в облака.
Я, во всем бы ей бы потакая,
Не боялась тяжких лет и зим.
У моих друзей была такая.
Как же я завидовала им!
Надо мною жизнь до слез смеется:
Закруглился лабрадорский век.
Впрочем, может быть, еще найдется
Мне другой хороший человек.
Женщины в доме одни.
После вечерней грызни
Угомонились они.
Спи, моя радость, усни.
Вот и пришла тишина.
За занавеской Луна
Светит на ту, что юна,
Смотрит лежит из окна.
…В этом рассказе простом
Речь ведь идет не о том,
Что в их семействе святом
Обе – с обугленным ртом.
Часто бывает: в ночи
Пьяные звякнут ключи.
Гулко, молчи – не молчи.
Страшно, кричи – не кричи.
Лезет разбойник, причем,
В дверь нажимает плечом
И потрясает ключом,
Как крестоносец мечом.
Но не о нем, не над ним…
Тщетно его мы браним,
Вам я толкую, родным:
Женщинам страшно одним.
В жизненности этих слов
Главная разность полов.
Где нам до умных голов!
Выжить, всего и делов.
Bepul matn qismi tugad.