Kitobni o'qish: «Записки куклы. Модное воспитание в литературе для девиц конца XVIII – начала XX века»

Кукольные истории в лицах и эпохах

Картинка вместо эпиграфа

Игры дворянских девочек с различными типами кукол (литография П. Вдовичева, 1830–1840-е)

Старинная литография изображает детскую комнату в русском дворянском доме. Сделал рисунок и вырезал на камне Петр Вдовичев, гравер и владелец мастерской, существовавшей в Петербурге в 1830–1840-е годы. Вдовичев занимался изготовлением литографических картин и картонажных игр, среди которых были разрезные картины (пазлы). Для их изготовления печатались литографии, наклеивавшиеся на картон и разрезавшиеся на замысловатые фигуры. Возможно, литография с видом детской комнаты и играющих детей была выполнена Вдовичевым для настольной игры.

Куклы и аксессуары для кукольной игры воспроизведены литографом с точностью и в деталях – именно такие игрушки продавались в игрушечных лавках обеих столиц и привозились русскими дворянами из зарубежных вояжей. У кукол, которые сидят в коляске или лежат в кроватке, восковые головки с нарисованными лицами и тряпичное тело, обшитое лайкой. Части кукольного тела соединены тканью или кожей, что делает их удобными для игры в дочки-матери. Куклы со съемной одеждой подходят для уроков по шитью и рукоделию, обязательных для каждой девочки. Иное предназначение у кукол, закрепленных на подставке: они радуют глаз модным французским платьем или живописным крестьянским нарядом. Такие игрушки украшают домашнюю половину дома подобно картинам, вазам и скульптурам.

Пространство картинки, изображающей девичью игру с куклами, замкнуто стенами детской. За ее пределами располагается мир взрослых. Замкнутость пространства нарушает вошедшая дама (мать или гувернантка): она пришла, чтобы позвать к себе старшую из девочек (книги в руках у обеих напоминают о взрослых обязанностях). Девочке не хочется отрываться от игры, да и наставница словно медлит в дверях: створка двери на взрослую половину не распахнута, а только приоткрыта.

Такой предстает игра в куклы на литографии старого петербургского мастера. Так ли было на самом деле? Мемуары и исторические документы свидетельствуют: социальные практики, воспитательные методы и семейные обстоятельства в русских семьях были разными. В 1820–1840-х годах у девочек из семей петербургских аристократов, а именно такая семья изображена на картинке, имелись дорогие куклы и аксессуары для кукольной игры. В семьях провинциального дворянства подобные игрушки были редкостью. Но и там, где они встречались, куклы не часто попадали в детские руки, ведь восковые или фарфоровые головки легко бьются, ручки-ножки быстро ломаются. На литографии, изображающей детскую, воцарился рай – девочки могут вдоволь наслаждаться игрушками и кукольной игрой.

Выражение «девочка и кукла» стало формулой, закрепившей предметно-символическую связь между игрушкой и ее обладательницей. В этнографических, психологических и социальных науках существует множество трактовок этой связи. При всей разности подходов между ними есть принципиально общее. Связь «девочки и куклы» основана на экзистенциальной, возрастной, социальной «незавершенности» участниц игры: кукла больше, чем предмет, а девочка меньше, чем женщина. В игре осуществляется потенциальная завершенность: кукла как бы оживает, а девочка как бы становится взрослой женщиной. В этом «как бы» – отражение магических представлений о кукле как предмете для ритуальных действий и обрядовых практик. Участницы игры в куклы растворяются в придуманных ролях и воображаемых образах.

Описание девочки с куклой – устойчивый мотив в культуре. Коннотации данного мотива разведены по разным эмоциональным и семантическим полюсам – от невинного любования до сексуального желания, от сладкой грезы до приземленной реальности, от эстетического наслаждения до потребления. Этот диапазон сужается в текстах для детского чтения: набор мотивов ограничен, а толкования не выходят за пределы общепринятых истин. Ограничения и упрощения образа искупаются богатством житейских и психологических деталей. Статус события в текстах для детей получают бесценные «мелочи жизни», будь то именины куклы или шитье кукольной одежды. Простота историй для детского чтения осложняется взрослой рефлексией над принципами воспитания.

Судьба куклы-персонажа тесно связана с историей куклы как предмета для детской игры, украшения интерьера и демонстрации моды. Длительный период создания и производства кукол дает для этого обширный материал, в отношении отечественных кукол мало исследованный. Кукла представляет собой уменьшенную копию человека, и все развитие кукольного производства было направлено на то, чтобы сделать эту копию достоверной. Тело, лицо и одежда мануфактурных, а после фабричных кукол несли информацию о материально-предметном и социальном мире. Носителями информации служили многочисленные аксессуары для кукольной игры (мебель, посуда, белье), копировавшие предметы домашнего обихода. Кукла являлась частью предметно-бытового мира, а кукольное хозяйство – его зеркальным повторением. О «зеркальной» функции игрушек писал знаток и собиратель игрушки Н. Бартрам: «Игрушка всегда была „зеркалом жизни“, и старинные игрушки, отражая на себе свое время, быт, их окружавший, – дают возможность подойти с совершенно еще новой, незатронутой стороны, к интимной жизни прошлого, образно характеризуя его и в общем, и в мелочах»¹.

Дамы в гостиной занимаются рукоделием и воспитанием детей. Заботы о грудном ребенке доверены кормилице (литография П. Вдовичева, 1830–1840-е)

Детская в дворянском доме объединяет детей разного пола и возраста (литография П. Вдовичева, 1830–1840-е)

Первые книжные издания, посвященные куклам, увидели свет в середине XVIII века одновременно с распространением кукол в европейском досуге. Тогда же появились первые выпуски картонажных кукол с наборами сменных нарядов². Куклы предметные и печатные были в равной степени дорогим и малодоступным удовольствием. Поэтому героинями первых кукольных историй стали юные аристократки и дочери крупных негоциантов – настоящие обладательницы кукольного богатства.

Расширение мануфактурного, а затем фабричного производства во второй половине XIX века привело к распространению кукол в играх детей из разных социальных слоев. В обиходе ребенка женского пола из состоятельной семьи было до двух-трех десятков кукол различного типа и размера. Общепринятой практикой стала традиция дарить девочкам кукол на именины и Рождество, такой подарок считался приличным в буржуазной среде. Из забавы аристократов кукла превратилась в игрушку для детей среднего класса. Но и в этом качестве она продолжала сохранять вид респектабельной игрушки, что льстило ее обладателям. Значительно доступнее стали издания детских книг и бумажных кукол, адресованные детям «образованных» сословий. Соответственно, изменились героини кукольных историй – ими стали девочки из буржуазных семей среднего достатка. Кукла этого времени органично вписалась в домашний мир немецкого бидермайера и французской Второй империи, и именно этот период считается золотым веком куклы. Вторая половина XIX века стала временем распространения кукольного шаблона (в производстве кукол и их изображении в литературе), рассчитанного на вкусы широкой публики.

Вручение ребенку фарфоровой куклы обставлялось взрослыми с торжественностью (Андреевская В.П. Записки куклы. Рассказ для маленьких девочек. СПб.: Ф.А. Битепаж, 1898)

Одновременно с демократизацией кукол в конце XIX века продолжалось производство дорогих и очень дорогих игрушек: появились модели кукол, которые могли «говорить» и «ходить», совершать движения частями тела. «Оживление» кукол оказалось возможно благодаря использованию новых технологий и материалов. В создании кукол начали принимать участие модные дизайнеры и профессиональные художники. Некоторые из изделий поражали сходством с живым ребенком, другие впечатляли художественным изяществом. Куколки аристократов XVIII века казались пустячными поделками рядом с игрушками детей финансовых магнатов и крупных фабрикантов начала XX века. Элитарность, всегда отличавшая эту игрушку, стала еще заметнее в эпоху кукол для всех.

Элитарность куклы остро ощущалась в русском быту, поскольку привезенные из Европы изделия были дороги и малодоступны, а собственного производства фарфоровых кукол в России не было. Название «парижская» или «французская» кукла стало типовым названием дорогой игрушки (оно сохранялось и русскими производителями). О дороговизне «настоящей» куклы свидетельствует факт из воспоминаний Анны Керн, семья которой принадлежала к среднепоместному дворянству. Бабушка предложила внучке выбрать в качестве подарка куклу из французского магазина или деревню (события происходили в 1800-е годы). Выбор девочки был предрешен: вместо «обычной» деревни она выбрала необыкновенную куклу. Три-четыре десятилетия спустя ситуация изменилась: у девочек из состоятельных семей появилось много разнообразных по типу и стоимости кукол. По свидетельству одной из жительниц Петербурга середины XIX века, в детской дворянской девочки находилось около двух десятков кукол. Но игрушек из дорогих магазинов в этом наборе было мало. В ситуации малой доступности презентация куклы в книжных изданиях для детей была особенно значима. Литературные истории о «настоящих» куклах приоткрывали для русского читателя заманчивый мир дорогих игрушек и богатых детей.

Образ куклы в литературе для детей создавался с непрерывной оглядкой на предметные реалии. Прототипы стояли на полках игрушечных лавок и в витринах модных магазинов, их привозили из заграничных вояжей. Это были куклы мануфактурного, а позднее фабричного производства, разнообразные по материалам и типажам, одетые и неодетые (с предметами для шитья). Вместе с куклами на прилавках магазинов выставлялась кукольная продукция: мебель, посуда, одежда, аксессуары. Вот пример описания кукольного раздела из каталога столичного магазина игрушек последней трети XIX века:

1. Куклы: неодетые, деревянные, резиновые, фарфоровые, ватные – одетые в костюмы разных профессий и национальностей.

2. Обстановка кукол: гостиная, спальня, кухня, ванная, прачечная, купальня, дом, ферма, магазин, станция.

3. Обиход куклы: посуда чайная, столовая, кухонная, принадлежности туалета, кабинета, ванной и т. д.³

Образцы кукол (Каталог изданий и изделий магазина «Детское воспитание»; нач. XX в.)

Купить все это богатство можно было в магазинах игрушек обеих столиц. Магазинная торговля куклами стала налаживаться в России во второй половине XIX века. В Петербурге «парижскими» куклами торговали в Гостином дворе. Самый крупный гостинодворский магазин принадлежал С.И. Дойникову, предлагая большой выбор кукол разного производства. Кустарными игрушками торговали в лавках Апраксина двора. В последней трети XIX века в Петербурге появилось много магазинчиков, владельцы которых (часто дамы) содержали мастериц, занимавшихся обшиванием заграничных кукол и изготовлением для них приданого. Известно, что куклы с приданым продавались в петербургских лавках В.Р. Жуковской, Е.Ф. Николаевой, Н.А. Вороновой и др. Предлагаемые изделия отличались изяществом и были отмечены дипломами на Выставках игрушек⁴. Дешевых кукол выставляли перед входом в игрушечную лавку, привлекая внимание гуляющих детей. Дорогие куклы демонстрировались в красочно оформленных витринах. По праздникам витрины крупных магазинов представляли собой сцены из кукольной жизни с большим количеством персонажей и аксессуаров. Магазинные куклы продавались в нарядных коробках с отделениями для кукольного приданого или в украшенных бантами и кружевом подарочных корзинах. Указание магазина и адреса, где приобретена кукла, служило верной характеристикой типа игрушки и ее стоимости. Фраза «кукла с Невского проспекта» говорила современникам о многом.

Выбор игрушечной продукции был намного скромнее в провинции: барышни наравне с дворовыми девочками играли самодельными или кустарными игрушками, купленными на ярмарках. Особой популярностью пользовались куклы-талии, одетые на манер модниц в платье и шляпки⁵. Фигурка такой куклы выточена из дерева, а лицо выполнено из мастики. Куколки под названием скелетки, представлявшие собой деревянные фигурки, закрепленные на дощечке, продавались без одежды – девочки сами придумывали им разнообразные наряды. Большое количество кустарных кукол продавалось на базарах во время Вербной недели, куда приходили за игрушками дети разных сословий.

В дворянских усадьбах предметы для кукольной игры изготавливали домашние мастера, и некоторые из этих изделий можно назвать настоящими произведениями искусства (кукольная мебель, кухни, наряды и т. д.). Но в литературе упоминаний об этих замечательных предметах нет. Издатели предпочитали описывать кукольную продукцию столичных магазинов – продававшиеся там модные куклы соответствовали литературным типажам и сами служили образцами для них.

С модных кукол срисовывались фасоны нарядов, модными моделями определялись стандарты кукольной красоты, формы игрушечного тела и стиль прически. Натурализм в описаниях игрушки авторы детской литературы объясняли стремлением быть «правдивыми». Часто такое объяснение служило оправданием литературной неумелости, но причина появления «натуралистических описаний» не только в этом. Авторам и издателям приходилось учитывать интерес детей к куклам, их пристальное внимание к мелочам и деталям в образе игрушки. Книга использовалась как приложение к игрушке и детской игре. Этому же способствовали производители игрушек: они выпускали брошюры с рассказами про кукол своей торговой марки⁶. Печатались также книжечки для «чтения» куклам, журналы для кукол, кукольные альманахи и т. д.⁷

На страницах изданий наряду с описанием кукол сообщалась информация о нарядах, модных сочетаниях цветов, стильных фасонах, прическах и изысканных аксессуарах, ведь модной деталью выходного наряда девочки была и сама кукла. В эпоху малой распространенности модных журналов книжный текст служил источником утилитарной, но значимой для читательниц информации. Не является случайным совпадением, что сочинители кукольных историй были одновременно издателями модных журналов (как, например, немецкий писатель и издатель Ф.Ю. Бертух). Достоверностью отличались также изображения нарядов на иллюстрациях в детских книгах. Интерес к подробностям туалета противоречил поучающему характеру изображения: премиленькое платье и модная шляпка надеты на героиню дурного нрава. Однако стремление наглядно представить модные тенденции пересиливало необходимость назидать.

Мир модно одетых кукол продолжал манить и тогда, когда информация о модах стала более доступной. О неспадающем интересе к модным куклам свидетельствовали рост их производства и организация выставок. С конца XIX века такие выставки становятся регулярными. Так, на выставке 1912 года, проводившейся в Лейпциге, выставлялись среди прочего кукольные дамы-спортсменки, а также дамы-модели. Каждая деталь их наряда, по свидетельству корреспондента, вызывала у публики огромный интерес и становилась предметом обсуждения. Куклы были «в шикарных черных бархатных костюмах с меховой опушкой, с остроконечными шапочками на модных прическах и в высоких коричневых ботинках с крохотными коньками в руке. Здесь же мы можем любоваться роскошными туалетами, сработанными по последней парижской моде, которые могут даже служить моделями. Стоит упомянуть о лиловом бархатном платье декольте, вышитом бисером, с серой легкой накидкой и о светло-зеленом шелковом платье, заложенном красивыми складками и украшенном штофными розочками, – характерная мода этого сезона»⁸. Не менее привлекательными казались интимные предметы нарядов игрушечных дам⁹. В описаниях кукольных мод (в том числе в профессиональных журналах для модельеров и игрушечников) использовались литературные клише, заимствованные из массовых изданий. На протяжении двух столетий кукла, мода и детская книга существовали в тесной взаимосвязи.

История куклы отразилась в смене кукольных образов, созданных в литературе. Героинями изданий XVIII века были куклы, произведенные в знаменитых мастерских Нюрнберга. Головки и ручки-ножки кукол этого времени делались из воска или папье-маше, тела шились из лайки и набивались отрубями. На смену им в середине XIX века пришла кукольная классика, производившаяся на французских и немецких мануфактурах: головка из фарфора и тонкая прорисовка аристократического лица свидетельствовали о сословной культуре тех, кому эти куклы предназначались. Конец XIX – начало XX века характеризуется роскошью пышных кукольных форм и броской внешностью фабричных кукол, что стало признаком наступающего демократизма. Затем последовала эпоха революционного авангарда 1920-х годов, с ее резкими чертами деревянной куклы, простонародной или самодельной. Ее сменил период резиновых заводских болванок, выносливых в условиях военного и послевоенного времени. Далее в обиход вошла пластмассовая и целлулоидная неоклассика кукол советской эпохи 1960–1980-х годов. На смену советской эпохе приходит политическая и экономическая перестройка с лицом Барби. Смена кукольных образов запечатлевается в литературе и в памяти современников как эпохальное событие (с положительными или отрицательными коннотациями).

Как бы ни менялись идейные взгляды и художественные позиции, кукла оставалась воплощением представлений о женской красоте и девичьей привлекательности, служила идеальным образцом модного и телесного, а имплицитно и сексуального. К кукле относятся слова: «детские игрушки, при всей своей хрупкости, отличаются долговечностью, являются как бы живым воплощением присущей нам всем мечты о вечной весне»¹⁰. В свою очередь кукла участвовала в создании семантики женских и девичьих образов в жизни, культуре и моде: одни из них бледны, словно «восковые», другие прельщают свежестью «фарфора», третьи кажутся грубовато «деревянными», а четвертые напоминают о дешевизне «пластмассы».

Между куклой-изделием и куклой-персонажем существует немалый зазор. Популярная игрушка не всегда оказывалась персонажем литературы или становилась им в другую эпоху либо оставалась не замеченной вовсе. Была среди персонажей и кукла-фаворитка, господствовавшая во все литературные эпохи. Ею стала дорогостоящая кукла из воска или фарфора, представлявшая модно одетую даму. Такие куклы, созданные для детской игры, одновременно служили для демонстрации наряда, стиля жизни и социального статуса ее обладателей. С дорогими куклами девочки являлись на детские праздники и светские рауты, выходили на прогулки в парки и на бульвары. С куклами в руках дети позировали художникам, а позднее фотографам¹¹. Дорогая игрушка демонстрировала социальные возможности семьи, была материальным эквивалентом любви взрослых к ребенку. Демонстрационные функции кукла-дама выполняла и в детской игре, где она служила образцом женской красоты, респектабельности и модного изящества. Считалось, что такая игрушка, подобно скульптуре или картине, способствует развитию художественного вкуса у детей¹². Восковые и фарфоровые дамы царили в детских комнатах и в детских книгах, где они изображались любимицами детей и предметами их страстных мечтаний.

Однако литературные предпочтения расходились с житейскими практиками. В обиходе девочек от трех до четырнадцати лет дорогая кукла не была единственной и тем более любимой игрушкой. Сошлемся на документальное свидетельство начала XX века – периода относительной доступности кукол: «У нас было три сорта кукол: 1) „большие“, это покупные куклы с фарфоровыми или мастичными головками, 2) „средние“, сделанные самими или кем-нибудь из старших сестер и братьев, куклы из твердой бумаги с головками и лицами с наклеенных картинок… 3) „маленькие“, сделанные из бумаги самими нами»¹³. По свидетельству мемуаристки, они с сестрами любили играть в детстве со «средними» и «маленькими» куклами: эти игрушки подходили для игрушечных домиков и городков, которые они сооружали. С мнением девочки из буржуазной семьи среднего достатка были согласны дети дворянской и чиновничьей элиты – они тоже предпочитали играть с куклами попроще. Причин тому можно назвать несколько. Прежде всего – хрупкость куклы и ломкость деталей из воска или фарфора. Игра с бьющейся игрушкой предполагала осторожность, граничащую с пиететом и страхом. Подставка, надежно закреплявшая куклу на железном штыре, затрудняла манипуляции с куклой, ограничивала контакты с ней. Мешали в игре и большие размеры игрушки. Носить на руках «аршинную» куклу утомительно, а таскать по полу – предосудительно. Помехой для ребенка были пышные наряды куклы, усложненность гардероба, составленного из множества деталей. Особенное неудобство причиняли шляпы с перьями – обязательный аксессуар костюма куклы-дамы. Эстетика дорогой игрушки, с тонкой прорисовкой лица и изысканной прической, была больше рассчитана на вкусы взрослых, чем на симпатии детей¹⁴. Взрослыми же диктовались правила игры с куклой: гувернанткам вменялось в обязанность присутствовать при игре, да и родители не выпускали из глаз дорогое изделие¹⁵. Ограничения в игре приводили порой к детским бунтам, когда девочка демонстративно отказывалась играть с подаренной ей куклой, и примеров таких бунтов против кукол не мало. Игры с кустарными и бумажными куклами отличались большей свободой и разнообразием. С ними можно было заниматься тайком от родителей и воспитателей, пряча под передник, в парту или в учебную книгу.

Картонажная кукла с набором одежды и аксессуаров (надписи на англ., фр., нем. и рус. языках; вт. пол. XIX в.)

Однако фактом культуры и литературы стала дорогая, громоздкая и неудобная для детской игры фарфоровая кукла-дама. То, что мешало в игре (хрупкость, неудобные размеры, сложность гардероба, высокая цена), стало привлекательным в искусстве и публицистике. Обладание куклой имело статус событийности, прерывавшей череду типичного и обыденного. Претенциозность фарфоровой игрушки уводила за пределы житейской прагматики, а сходство с человеком служило основой для литературного мифотворчества или педагогического воздействия. Игрушка «не для всех» была индикатором социальных потребностей, материальных возможностей и сословных амбиций. Эти же качества делали куклу «девочкой для битья» в различные этапы русского демократического движения.

Авторами первых кукольных историй были европейские издатели, педагоги и писатели конца XVIII века. «Детская библиотека» Иахима Кампе, «Друг детей» Жозефины Вейсс и Арнольда Беркена, сборники рассказов Жан-Николя Буйи, повести для детей мадам Жанлис и Марии Эджеворт на протяжении столетия пользовались непререкаемым педагогическим и читательским авторитетом¹⁶. Из этих произведений, разнообразных по жанрам, составился интернациональный свод сюжетов для детских сборников и периодических изданий. В России он послужил основой для создания отечественной литературы для детей. Истории про кукол занимали в ней не последнее место. В изданиях XVIII века куклы фигурировали в качестве поучительного примера, часто отрицательного: бездушная кукла противопоставлялась человеку. Противопоставление живого и бездушного стало устойчивым мотивом в духовно-назидательной литературе¹⁷. Впрочем, отрицательная оценка куклы не снижала интереса к изысканной игрушке. Филантропы и просветители оставили нам самые подробные описания кукол и их нарядов. Свой вклад в литературную историю куклы внесли и русские авторы: они переводили иностранные тексты, переделывая их на свой лад. Вольные пересказы становились таким же отечественным «изделием», как и французская кукла, обшитая в русских мастерских¹⁸.

Значительная часть кукольных историй находилась в стороне от большой литературы. Их авторы сделали себе имя в журналистской, издательской или педагогической среде, выступая моралистами и блюстителями нравов. Часто истинными «хозяевами» литературных текстов были издатели, хорошо знавшие запросы публики и бесцеремонно диктовавшие писателям «правила игры». Авторы и издатели ориентировались на воспитательные и досуговые практики детей из «достаточных» («образованных») сословий, так как достаток и образование позволяли приобретать книги и игрушки, нанимать гувернанток для занятий с детьми. Сословный характер изданий диктовал выбор тем, набор персонажей и манеру общения с читателем. «Детский писатель должен подчиниться следующим правилам: каждая мысль его должна быть верная и удобопонятная для детей, должна быть выражена приятно и заманчиво для воображения, которое беспрестанно ждет нового и, наконец, должна быть способна убедить ребенка, чтобы заставить его поступать так, как сказано»¹⁹. Стремясь выражаться «приятно и заманчиво», авторы текстов для детей воспроизводили стиль общения с ребенком, принятый в дворянской детской («нянюшкин» тон, уменьшительно-ласкательная лексика, наставительные интонации и т. д.). Естественное в речевом обиходе выглядело нарочито сентиментальным в печатном тексте, но своего языка у русской детской литературы XVIII – первой половины XIX века не было. Несмотря на литературную несамостоятельность, русские издания для детей помогали осваивать культурные формы общения с ребенком и корректировали стиль Домостроя, царивший в русском семейном быту.

Рассказы о девочках и их куклах считались увлекательным и полезным чтением. Современники полагали, что «читать их похождения, значит, как бы видеть оные в действии»²⁰. Кукольные истории наставляли, как лучше и полезнее проводить досуг, подсказывали «правильные» сюжеты для игр, учили бережному отношению к дорогой игрушке, давали на примерах кукол азы гендерного, сословного и духовно-нравственного воспитания. Литературные тексты транслировали не только религиозно-этические идеи и просветительские образцы, но также житейские суеверия и сословные предрассудки (их хватало в избытке у самых просвещенных авторов).

Первоначальный корпус кукольных историй составился из произведений назидательных жанров (рассказов, повестей, бесед, притч и аллегорических сказок), ставших нравственным чтением для всех членов семьи. Притчевая природа обеспечивала нравоучительным текстам долгую жизнь, а содержавшиеся в них наставления отвечали «вечным» задачам воспитания. Писатель-моралист XVIII века утверждал: «…я думаю, что ничего нет приятнее, как видеть детей хорошего поведения, с ревностью исправляющих свои должности, и кои при том умеют забавляться, не нанося своими забавами другим беспокойствия»²¹. О том же самом радели издатели последующих эпох. Они использовали готовый нравоучительный материал, не стремясь к сюжетной новизне, зато живо откликались на реалии повседневного быта и моды, стараясь быть занимательными в житейских подробностях. Это сближало кукольные истории с бытовой повестью, богатой «натуральными» деталями и тоже назидательной.

Своей литературной славе кукла обязана культуре романтизма, в которой детская игрушка впервые предстала живой. Назидательная и просветительская традиция отказывала кукле в жизни, считая чем-то предосудительным детское воображение, оживляющее игрушку. Первые переводы на русский язык сказки Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король» содержали множество наставительных оговорок: малолетних дворянок убеждали в том, что кукла не может думать и говорить, а девочке из хорошей семьи неприлично давать волю своим фантазиям. Романтизм «оживил» куклу и провозгласил право ребенка на воображение. Со временем ожившие куклы стали типичными персонажами детских книг, но без «страстей» и «крайностей», присущих литературе романтизма.

Увлечения романтиков куклой разделяли защитники женских прав, заявившие о себе в публицистике и романистике 1840–1850-х годов. Историк и публицист Ж. Мишле, произведениями которого зачитывались в России, в трактате «Женщина» описал привязанность девочки к кукле как сильное, страстное чувство («страсть к кукле – страсть серьезная, с нею не следует шутить»). Он рассказал драматическую историю девочки, для которой кукла стала единственной утешительницей. «Страстно, горячо любила она эту куклу; та отвечала ей и разговаривала с ней самым нежным голоском». Неприязнь окружающих привела к тому, что девочка лишилась своей куклы. В этом сюжете реализуется романтическое противопоставление мечты и грубой реальности. «Столько раз обманутая в своих мечтах, она отчаялась в жизни, едва вкусив ее. Она умерла, возбудив глубокое сожаление во всех, кто знал ее, кроткое, невинное создание, такое несчастное и в то же время такое нежное и любящее»²². Восторженную страсть к кукле переживала и маленькая Козетта, героиня романа В. Гюго «Отверженные».

Пока авторы-романтики поэтизировали женские страсти и привязанности, авторы назидательных историй призывали к соблюдению гендерных ограничений и патриархальных норм. Свои наставления они помещали в изданиях, имевших четкую гендерную направленность: зеркала для девиц, отцовские наставления дочери, беседы матери с дочерьми, повести для девиц, рассказы для девочек и т. д. Некоторые произведения назидательного характера были кодифицированы как учебные тексты, обязательные для чтения в казенных стенах женских воспитательных заведений. В институтах Ведомства императрицы Марии воспитанницам надлежало читать «Отеческие советы моей дочери», написанные известным немецким педагогом Иоахимом Кампе²³. В семейном кругу «нравственную беллетристику» родители читали вместе с детьми. Старшие члены семьи черпали в изданиях для детей советы по воспитанию, а также проверяли содержание книг, предназначенных детям. Особо строго контролировалось девичье чтение (читать «для себя» девочкам разрешалось с 13–14 лет)²⁴. Возрастные ограничения искупались привилегиями детства: в книгах для девочек допускалась игра с нормативами женского поведения, чего не дозволялось в литературе для барышень (в ней господствовали требования приличия и этикетности).

К разряду гендерной литературы относятся «записки куклы» – литературно-издательский формат, где в роли повествователя выступает кукла. Хотя «Записки куклы» предназначались для девочек, их читателем мог быть кто угодно. Необычайная популярность «записок» в течение всего XIX века выделяет их среди прочих изданий. Тематика кукольных «записок» не ограничивалась игровым досугом. Большое место в них занимали вопросы, связанные с обучением шитью и рукоделием, отношением к одежде и моде. Поначалу этими вопросами ведали моралисты мужского пола – они брались за перо, составляя отеческие наставления для девиц. Но потом кукольной тематикой завладели дамы-писательницы. Они со знанием дела описывали предметно-материальный мир «маленьких женщин», не боясь упреков в пристрастии к бытовым мелочам.

Картинки из жизни дворянских девочек. Ребенок, не приученный к порядку, не допущен к играм и занятиям. Дети одеты в модные платья с элементами русского костюма. Лошади и охотничьи собаки на заднем плане маркируют мир мужских занятий (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)

Назидательно-гендерный формат – один из литературных «нарядов» куклы. Куклу описывали в мемуарной прозе, где она – любимый друг детства или, напротив, напоминание о тяжелых переживаниях. В реалистических очерках и повестях для детского чтения кукла репрезентировала материальные и общественные контрасты, характерные для многоярусного с социальной точки зрения русского детства. В сказках эпохи романтизма с ее оппозицией «светского» и «естественного» образы девочки и куклы сопровождались целым веером коннотаций – от отрицательных до восторженных. В культуре Серебряного века поэтизировалась игра девочки с куклой, а сама кукла воплощала хрупкость и бренность красоты, обреченной на поругание.

На фоне сменяющихся художественных направлений назидательные истории для девиц сохраняли свою жанровую и идеологическую неизменность. В течение нескольких культурных эпох они транслировали традиционные представления о должном применительно к воспитанию представительниц женского пола. Роль назидательных текстов для юношества была не столь значима (мальчики подвергались воспитательной дрессуре в учебных заведениях). В жизни девочек, обучавшихся, как правило, в домашних стенах, гендерное чтение играло важную роль. Куклы и нравоучительные книги являлись «учителями жизни» малолетней дворянки. То, что детская игрушка репрезентировала предметно, в детской книге выражалось словесно. Устная и письменная артикуляция нравственных нормативов была общепринятой воспитательной практикой. В книгах, надписях, записках и письмах детям «проговаривались» правила общежития, религиозные наставления и многочисленные запреты. Согласно установленным в обществе нормам утверждалось, что куклы нужны девочкам для освоения женских умений (шитья и рукоделия), репетиции будущих женских ролей, воспитания хорошего вкуса, умения одеваться и соблюдать красивую осанку. Значение этих норм в назидательных текстах мифологизировалось: их соблюдение гарантировало женщине благополучие от рождения до могилы. Нарушение же трактовалось либо как детская глупость, допустимая в силу возраста, либо как проявление врожденной или привнесенной плохим воспитанием порочности, либо как осознанный протест. Для каждого из этих вариантов существовал свой набор литературных сюжетов и типовых персонажей. Их развязка всегда была предрешена – малолетние взрослели, порочные исправлялись, протестующие смирялись или умирали в раскаянии.

Героинями «записок» были восковые или фарфоровые куклы, представлявшие типичных для своего круга дам среднего достатка. Достаток в литературе для девиц трактовался как возможность реализовать истинное предназначение женщины: подчеркивать достоинства мужа, быть хозяйкой дома и доброй матерью. Поэтому в «записках» не идет речь о куклах в образе балерины или актрисы. Такие куклы производились и охотно покупались, но персонажами нравственных нарративов они не стали. История восковой балеринки или фарфоровой актрисы не могла служить жизненным примером для малолетней дворянки.

Для поучительных историй отбирались не только те или иные типы кукол, но и определенные виды детских игр с ними. Предпочтение отдавалось играм, отражавшим важнейшие события женской жизни (игра в свадьбу, в дочки-матери), бытовые сцены (визиты и приемы гостей, игра в доктора), а также женские занятия (обшивание кукол, игра в хозяйство). Зато любимые девочками игры в барыню и в принцесс оставались без внимания. Считалось, что эти игры развивают у детей тщеславие и желание повелевать – качества, которые полагалось искоренять в ребенке. В детских изданиях не нашлось места играм на основе литературных сюжетов. Казалось бы, эти игры должны были стать предметом особого внимания писателей, ведь многие матери поощряли своих дочерей разыгрывать прочитанное, да и самим девочкам это нравилось²⁵. Но для задач гендерного воспитания книжные сюжеты были помехой, потому что отвлекали девочку от ее предназначения быть хорошей хозяйкой и разумной матерью. Веру в то, что игра с куклой напрямую связана с будущей судьбой девочки, поколебали ученые-психологи в начале XX века. Их исследования развеяли бытовые и литературные мифы, окружавшие игру с куклой. Однако к этому времени кукольные «записки», как и вся нравоучительная литература для девиц, являвшаяся главным источником мифотворчества, завершили свою историю.

Литературная история куклы создавалась на фоне бурных споров о назначении женщины. Особенно остро такие споры разгорелись во второй половине XIX века, в период обсуждения женского вопроса и эмансипации женщины. Публицистические, педагогические, а с конца XIX века и психологические издания писали о воспитании женщин и роли кукол в жизни девочек. Кто только не высказывался по поводу кукол и женского воспитания! Объем текстов, посвященных этим вопросам, намного превышает объем литературных историй, но не превосходит их в значимости. Те, кто играл в куклы, читал детские книги, а не публицистические комментарии к кукольной игре.

Этот очевидный факт послужил поводом для пристального прочтения кукольных историй. В отличие от «взрослой» публицистики и мемуаристики «детские» тексты оказались вне поля зрения отечественных исследователей. Между тем «записки куклы» – один из самых репрезентативных форматов в чтении «маленьких женщин» XIX – начала XX века. Русским читательницам из образованных сословий не представляло труда познакомиться с «записками» на французском, немецком или английском языках. Однако русские издания кукольных «записок» вносили национальный дискурс в отечественную гендерную культуру. Ее изучению посвящены современные работы российских и зарубежных исследователей²⁶. Истории женских текстов (дневников и меморатов) не обходятся без упоминаний о куклах, которыми забавлялись или от которых отказывались мемуаристки в детстве. Кукольная игра рассматривается исследователями как одно из средств гендерной дрессуры, назначение которой – подготовить девочку к вхождению в мир взрослых женщин. Этой же цели служат прочитанные в детстве кукольные истории. Но детская игра не сводится к дрессуре, а детская книга к дидактике. В пространстве игры, как и в пространстве литературы, сосуществуют контроль и произвол, норма и отказ от нее.

В предлагаемом читателю исследовании речь идет о литературной репрезентации мира «маленьких женщин» и их кукол. Оно основано на материале историй про кукол, опубликованных в России в конце XVIII – начале XX века. Некоторые из изданий, размещавших на своих страницах такие истории, посвящены утилитарно-житейским темам (шитье и рукоделие, культура одежды и культура тела, модное воспитание), другие – благотворительным практикам, третьи – собственно игровому досугу детей. Наиболее полно регистр девичьих тем представлен в «записках куклы». Это название не следует воспринимать как обозначение только конкретного произведения или одиночного издания. Речь идет о целом корпусе отечественных и переводных текстов, изданных в форме «записок», «дневников» и «переписок» кукол. К ним примыкает разнообразная беллетристическая литература, посвященная игре с куклой, а также издания практического характера (будь то «поваренная книга кукол» или странички рукоделия в журналах для девочек). Тематика кукольных изданий определила принцип отбора материала и его деления на главы.

В кукольных «записках», как и во всей литературе для девиц, велика роль предметного мира. Утилитарному в них придается статус судьбоносного и духовно значимого (цвет наряда свидетельствует о нравственных наклонностях девочки, а вырез на платье определяет ее будущую судьбу). Говорящими являются детали одежды куклы, форма тела и выражение ее лица. Опыт культурологического изучения одежно-вещевой семантики в контексте русской литературы XIX века оказался успешным²⁷, однако на этом фоне материально-предметный мир детской и нравоучительной литературы остается terra incognita. Исследование предметно-вещевого мира кукольных историй – новый опыт в этой области.

При изучении текстов для детского чтения нельзя обойти проблему их рецепции. О восприятии текстов, предназначенных для детского чтения, мы знаем еще меньше, чем о куклах и детских модах. Этика патернализма, которой придерживались детские писатели XIX века, не позволяла им вступать в литературные дискуссии. Молчат и мемуаристки, ограничиваясь упоминанием отдельных изданий: чтение детской беллетристики считалось малозначительным фактом, недостойным упоминания в биографии. В действительности значение книжной нравственности для формирования поведенческих практик и жизненных стратегий женщин-читательниц было очень велико. Прочитанное в детстве влияло на выбор чтения дочерям и внучкам. Некоторые из дам, помня свои читательские впечатления, сами брались за перо, чтобы написать продолжения полюбившихся в детстве книг. Таким образом, истории про кукол проходили через всю женскую жизнь, и это немаловажный факт гендерной биографии.

Обилие переводных изданий кукольных «записок» не должно смущать тех, кто интересуется преимущественно историей отечественной куклы и ее репрезентацией в русских книгах. Корпус переводных текстов для детского чтения получил многолетнюю прописку в русских семьях из образованных сословий. Переводы и пересказы кукольных историй свидетельствуют о важности предметов и понятий, которые принесла с собой модная кукла в русский быт и досуговую культуру XIX – начала XX века. Нарочитое подчеркивание иноземной природы куклы, ее чуждости русской жизни – не более чем полемический прием, к которому часто прибегали современники, но который не должен вводить в заблуждение исследователей.

Последнее издание «записок куклы» вышло в 1920-е годы, после чего фарфоровая кукла лишилась своего статуса в советской литературе для детей. Появились произведения о детях нового времени и новых игрушках, среди которых модной кукле не было места. Но вопреки идейным посылам, производственным практикам и жизненным реалиям продолжала жить мечта о дорогой, красивой и нарядно одетой кукле. О том, как эта детская мечта реализовывалась в реалиях советского быта и сталинской культуры (к ее элементам относится и детская книга), рассказывается в последнем разделе книги.

Кукла в роли сочинительницы

Автором первых «кукольных записок» была французская писательница Луиза Ольней (Louise d’Aulnay, 1810–1891), писавшая под псевдонимом Юлия Гуро (Julie Gouraud). Ее книга «Мемуары куклы» («Mémoires d’une poupée») вышла во Франции в 1839 году²⁸. «Мемуары куклы» стали таким же типовым французским «изделием», как и сама фарфоровая кукла: их переводили, им подражали, их переделывали. В Германии были изданы «Мемуары берлинской куклы», а в Англии «Мемуары куклы», написанные от лица куклы-англичанки²⁹. Успехом пользовались кукольные «записки» и в России: в 1841 году в Петербурге вышло первое русское издание «записок» («Памятные записки куклы. Повести для маленьких девушек, взятые с французского В.К. Сомогоровым»), пять лет спустя появился новый перевод книги (Записки куклы / Пер. с фр. К.Е. Ольского. СПб., 1846). Через четверть века наблюдался всплеск переизданий «записок» (Записки петербургской куклы. СПб., 1872 (два издания); История одной куклы. М., 1878; Андреевская В. Записки куклы. СПб., 1898; она же. Кукла Милочка и ее подруги. СПб., 1911; Булгакова Е. Из дневника куклы. М., 1908), завершившийся изданием кукольных «мемуаров» в 1920-е годы.

Публикуя «записки», русские издатели не считали нужным упоминать имя французской сочинительницы. В результате мистификации авторства французская кукла и писательница-француженка стали для русского читателя словно одним лицом. Похожую мистификацию разыгрывали английские и немецкие издатели, помещая в своих книгах два предисловия: одно от лица издателя, а другое – от лица самой куклы (и опять же без упоминания имени создательницы). Подобная форма повествования не потеряла занимательности и тогда, когда юные читатели «записок» выросли и захотели перечитать их своим детям (об этом свидетельствовали новые издания «записок»)³⁰.

Привязанность сюжета «записок» к условиям французского быта и традициям воспитания не помешала популярности книг Л. Ольней за пределами Франции. В быту и светской жизни русские дворяне ориентировались на европейские образцы. Схожими в приличном обществе были требования этикета и поведения, а также нормы гендерного воспитания³¹. Общеевропейским типажам следовали также производители кукол, да и сама игрушка была интернациональным созданием – фарфоровые головки изготавливались в одной стране, образцы модной одежды заимствовались из другой, а обшивали игрушку в третьей.

Первыми читательницами «записок куклы» были дети из обеспеченных слоев французского общества (из семей аристократов, богатых негоциантов и крупных чиновников). Обладание дорогой игрушкой служило в этой среде маркером материального достатка и социального статуса. Дети 6–12 лет – в этих возрастных границах девочке прилично играть в куклы – встречались на детских балах, именинах и праздниках, куда приходили со своими игрушками. Ограничения, которые накладывал на девочек пол и возраст, искупались свободой общения в кругу ровесниц, единством интересов, игр и книг. Взрослые поощряли такое поведение. Традиции детского сообщества были особенно развиты во Франции. Совместная игра детей ценилась так же высоко, как беседа между взрослыми людьми, поскольку в процессе игры девочки набирались светского опыта и закрепляли социальные контакты. «Маленькому женскому обществу», как оно именовалось в «записках куклы», и предназначала Л. Ольней свое издание («маленьким мужчинам» она посвятила другие книги, оказавшиеся менее востребованными).

«Записки куклы» написаны в традициях французских беллетристических изданий. Их отличали сюжетная новизна, разнообразие повествовательных приемов и легкая фронда по отношению к воспитательным догмам и светским правилам³². Чего стоило утверждение малолетней героини из повести графини де Сегюр (урожденной Ростопчиной) «Приключения Сонички»: «Я постараюсь исправиться, но слушаться – такая скука!»³³ Русские авторы и издатели предпочитали ориентироваться на немецкие моралистические издания, жертвуя занимательностью в пользу назидательности. Если в моде и развлечениях господствовал французский стиль, то нравственно просвещать детей нужно было «по-немецки». «Записки куклы» эту традицию потеснили, причем не только в русских изданиях для детей, но и в самой немецкой литературе. Переводчицей «записок» на немецкий язык стала популярная писательница Антония фон Космар (A. von Cosmar), она же была издательницей модных обозрений («Berliner Modenspiegel»).

Модным был и сам жанр литературных «записок». Изданные от имени великих или малых мира сего, записки (мемуары) выражали личный взгляд на историю и современность, открывали то, что оставалось за границами официально известного³⁴. Это могли быть «записки» реальной светской дамы или ее мнимой камеристки, известного литератора или его ученого кота³⁵ – важна была позиция наблюдателя, находящегося в пределах домашнего, интимного пространства. Таким наблюдателем детской жизни в «записках» Л. Ольней выступает кукла.

Повествование начинается с того, что мать собирается прочесть своим дочерям «нечто особенное». Чтение она предваряет словами: «Одна умная кукла выучилась писать и написала свои собственные записки». Столь фантастическое предположение, высказанное образованной дамой, оправдано тем, что чтение «записок» происходит во время рождественских праздников, с их атмосферой праздника и игры³⁶. Мистификация завершается в конце книги открытием, которое сделала девочка, хозяйка куклы: «Открыв ее письменный стол, я нашла несколько маленьких тетрадей, исписанных так мелко, что мне нужно было вооружить глаза свои увеличительным стеклом, чтобы прочитать написанное. Тетради эти названы: „Памятные записки куклы“. Подле них лежало перышко от колибри, на котором засохли чернила»³⁷.

Казалось бы, повествование от лица куклы – такая же условность, как и рассказ от лица любого другого персонажа. Однако кукольная мистификация в глазах детей претендовала на правдоподобие. Тому, кто играет с куклой, легко поверить в ее способность писать. Так и произошло, когда «записки» увидели свет. Обсуждение их авторства в детском читательском кругу стало настоящим событием. «Одни, притом и большинство, говорят, что не Снежана [имя куклы. – М.К.] написала эти записки; другие приписывают их маменьке, еще другие, наконец, говорят, что тут вмешался домовой; везде только и говорят о Снежане и о ее Памятных Записках»³⁸. Приходилось разубеждать слишком доверчивых читателей, наивно думающих, что кукла живая. «Вот я читала сама записки какой-то куклы, а разве она в состоянии была видеть и понимать что-нибудь, а между тем она письменно уверяла, что все понимает и все видит. – А ты веришь этому? – Конечно, верю. – Да как же кукла может писать? – Она занималась ночью письмом и записки свои, написанные пером колибри, прятала под постель свою. – Не верь этим глупостям, бедная моя Лиза, записки куклы написаны какою-то дамой, она для большего интереса сама себя назвала куклой, и под этим именем выдала книгу. – Так ты полагаешь, что писательница записок была не настоящая кукла? – Конечно, не настоящая. Ну как же может безжизненная кукла, сделанная из дерева, лайки и набитая отрубями, как может она рассуждать, видеть, слышать и писать?»³⁹ Примечательно, что разговор о правдоподобии ведется в книге под названием «Записки осла» С. де Сегюр. Условность повествования от имени такого персонажа не подвергалась сомнению, а вот рассуждения от лица куклы могли ввести в заблуждение доверчивых любительниц кукольной игры.

Обложка книги «Записки куклы», изданной в революционной Москве 1918 года (изд. И. Кнебель)

Бороться с заблуждениями детского воображения считали нужным и русские писательницы. Александра Ишимова, издательница журналов для девочек «Звездочка» (1842–1863) и «Лучи» (1850–1860), была сторонницей «правдивых» рассказов для детей, без фантастических элементов и сказочных преувеличений. В «Разговоре о новых книгах», помещенном в «Звездочке» за 1844 год, брат и сестра рассказывают о своих читательских предпочтениях. Мальчик расхваливает книгу «Путешествия Гулливера», от которой он пришел в полный восторг. Наставница возражает: что хорошо для мальчика, не подходит для его младшей сестры. «Она получила бы самые ложные и смешные понятия, которые надобно было бы потом с трудом искоренять в ней». Сестрица послушно соглашается: «Да и гораздо веселее читать о том, что в самом деле бывает на свете, нежели о том, что никогда не бывало и не будет»⁴⁰. Ишимова не упоминала на страницах своих журналов о «записках куклы», но от назидательных рассказов с участием кукол она не отказывалась.

«Записки куклы» посвящены рассказу о странствиях парижской куклы «по морю житейскому». Во время странствий кукла несколько раз меняет своих хозяек – девочек, различающихся характерами, социальным положением и материальным достатком. Многократная смена хозяев дорогостоящей игрушки была житейской практикой (кукол из магазинов часто передавали родным и знакомым по мере взросления детей, а также жертвовали малоимущим по мере износа куклы)⁴¹. Путешествие куклы по этажам социальной лестницы – повод рассказать о жизни разных слоев общества: от аристократов и образованных господ до городских люмпенов и крестьян.

Свой жизненный путь кукла начинает в магазине игрушек, который подобен институту для девиц, где все равны и полны надежд на будущее. Из этого девичьего «монастыря» кукла попадает в семью с хорошим доходом и разумным воспитанием детей. Затем куклу продают на детском благотворительном аукционе, после чего она оказывается в доме юной аристократки, богатой и невоспитанной девочки. Испорченную небрежением игрушку богачка отдает дочери горничной. Трудолюбивая девочка находит время для того, чтобы позаботиться о кукле. Затем социальная среда вновь меняется – читатель знакомится с семьей чиновника среднего достатка, откуда кукла отправляется на европейский курорт. Там ее похищает американка и увозит с собой в пансион для девочек. Раскаявшись, виновница возвращает куклу прежней хозяйке, семья которой вынуждена переехать в деревню из-за финансовых проблем. Девочка вместе с куклой проводит время в благотворительных трудах среди скромных поселян. На последних страницах книги метафора «море жизни» становится настоящим морем, в волнах которого оканчивает свою жизнь фарфоровая кукла. Смерть куклы, о чем сообщается в эпилоге «записок», не воспринимается как трагическая: девочка стала взрослой барышней и кукла ей больше не нужна. В продолжениях «записок», написанных подражателями Л. Ольней, чудо-куколка счастливо спасалась из воды и вновь попадала в круговорот детской жизни.

Отрывочные дневниковые записи, на которые разбито повествование, создают пеструю картину калейдоскопа жизни: «Подарок на Новый год», «Лотерея», «Несчастья», «Болезнь», «Прогулка в Тюльерийском саду», «Болезнь. Выздоровление. Свадьба», «Прогулка в Ахен», «Пансион», «Признание», «Несчастье», «Деревня», «Старуха», «Буря»⁴². В русском издании, увидевшем свет полвека спустя, то же мелькание глав с событиями из кукольной жизни: «Мое первое вступление в свет», «Лотерея», «У Маши», «Моя болезнь», «В городском саду», «Моя свадьба», «Меня похитили», «В пансионе», «Раскаяние», «Опять у Сони», «Как я удила рыбу», «Бедная старушка», «Как меня испугала мышь», «На волосок от смерти»⁴³ и т. д.

Русские издатели позволяли себе вольно обращаться с иностранным текстом: они то укорачивали его, превращая в назидательный рассказ, то наращивали до объема приключенческой повести. Правда, авантюрных приключений в «записках» куклы не так уж много, в основном это бытописательные картины из жизни разных слоев парижского (лондонского, берлинского, петербургского) общества, куда волею судеб попадает кукла. Так, в английских изданиях рассказывалось, как кукла, сделанная в Нюрнберге, была куплена англичанином для своей дочери, потом попала в Индию вместе с семьей негоцианта, затем перевезена в Чикаго, а после оказалась в Париже («Воспоминания куклы», 1885). Русские издатели ориентировались на реалии отечественного житья-бытья: вместо каникул в бретонском замке – дача в Парголово («Записки петербургской куклы», 1872) и хутор в Малороссии (Андреевская В. «Записки куклы», 1898), вместо плавания по океану и путешествия в Индию – прогулки по Летнему саду и лечение на водах в Пятигорске («Записки куклы», 1846).

В роли автора «записок» выступает дорогая кукла из воска или фарфора. По кукольному ранжиру, это дама-аристократка, о чем свидетельствует ее роскошный наряд и высокая цена, указанная на ярлыке⁴⁴. Однако литературный прототип «сочинительницы» лучше искать среди дам полусвета, побывавших в разных житейских передрягах. В произведениях, написанных от лица французской камелии или русской содержанки, по-разному варьировался образ женщины-куклы, оказавшейся жертвой рока или пикантных обстоятельств⁴⁵. Именно в этом контексте рассматривали «записки куклы» взрослые читатели, находившие занимательность в таком чтении.

Отношение к женщине как бездушной вещице или игрушке становилось предметом осуждения в назидательной, реалистической и бульварной литературе. Однако объяснения этому печальному факту предлагались разные: авторы бульварных романов были не прочь порассуждать о притягательной для женщины «прелести порока», в то время как прогрессисты указывали на социальную зависимость, превращавшую женщину в «куклу» в руках мужчины. О положении женщин составлялись социологические отчеты и делались неутешительные прогнозы⁴⁶. К концу XIX века «прогрессивные» идеи попали и на страницы девичьих романов. Их героини бурно протестуют против мужских комплиментов, считая их унизительными. Так, девица в повести В. Желиховской с многозначительным названием «Кукла» боится показаться «хорошенькой куколкой» в глазах жениха и всячески подчеркивает свою независимость. Это было популярное изложение феминистских идей и жизненного кредо самой писательницы. Между тем задолго до юных героинь Желиховской протест против отношения к женщине как игрушке был высказан в «записках куклы».

В России первыми переводчиками «Записок кукол» были авторы, далекие от гендерных проблем: К. Сомогоров издавал литературные анекдоты, а Е. Классен – бытописательные романы и пособия по цветоводству (одновременно он занимался педагогической деятельностью и издавал исследования в области происхождения русского языка). Их интерес к книге французской писательницы был вызван желанием поиграть с женским (на их взгляд, анекдотичным) взглядом на жизнь. Дамы-писательницы открыли для себя «мемуары куклы» значительно позже. «Недавно я имела случай прочитать записки одной парижской куклы, которые меня очень заинтересовали, – славную штуку придумала эта француженка, сколько детей, я думаю, она потешила, не попробовать ли и мне написать свою биографию, как будто одна французская болтовня хороша – и русский рассказ имеет свою прелесть»⁴⁷.

Запоздалый интерес русских писательниц к жанру «кукольных записок» объясняется стереотипами писательских ролей в отечественных изданиях для детей: их сочинительницы предпочитали рядиться в одежды умудренных опытом «старушек» (А. Ишимовой в пору написания «Записок старушки» было немногим за тридцать⁴⁸) или благочестивых матерей, наставляющих своих дочерей на смертном одре. И те и другие (в силу преклонного возраста или тяжелой болезни) свободны от слабостей, присущих женскому полу, что давало им право наставлять девиц, вступающих в жизнь. «Большею частию дамы-писательницы скромны: они посвящают свои труды на пользу детей и пишут книги, относящиеся к воспитанию. Ты согласишься, что никто лучше женщины-матери не может написать таких сочинений», – убеждает свою воспитанницу гувернантка⁴⁹. Умудренность в понимании жизни сочеталась со свойственной дамам детской наивностью и простотой письма, которые, с точки зрения современников, выгодно отличали женское письмо от мужского⁵⁰.

В «Записках куклы» слово принадлежит женщине в расцвете молодости и красоты. Кукольная красота не меркнет с годами, о чем говорится с легкой иронией («…мы, куклы, счастливее людей, век можем прожить, не стареясь, только знай – меняй головы. Нам не страшно глядеть в зеркало, оно не покажет нам ни морщин, ни седин, почему и не за что будет на него сердиться, как часто делают это люди, обвиняя бедное, невинное зеркало в неверности»⁵¹). Кукла не стыдится своей эмоциональности, давая волю женским вздохам и восклицаниям, наивности и кокетству. Правда, надежного счастья кукольная красавица так и не находит. Увы, такова судьба всякой женщины, красота и молодость которой преходящи, а легкомыслие и ветреность наказуемы. На сходство кукольной и женской судеб намекают сентенции, которыми пестрят «записки» куклы («тщетные сожаления – сожаления куклы» или «как непрочна красота куклы!»). Сравнение женщины с куклой стало клише в литературе и речевом обиходе⁵². Кукла не прочь посетовать на трудную судьбу («Я – кукла, я – всего лишь кукла, но я столько пережила, что не могу отказать себе в удовольствии изложить все это на бумаге»⁵³). Назначение кукольных сетований и вздохов – предостеречь девочек от будущих страстей и свойственного женщинам легкомыслия («Жизнь кукол – увы – подвержена бездне случайностей и тысяче капризов. Последнее, по-моему, горше первого»⁵⁴). Взлеты и падения кукольной судьбы должны были напомнить читателям о бренности земной роскоши. Особенно это касалось женщин, чье благополучие зависело от служебного и материального положения мужчины (отца или мужа). Умейте сохранить достоинство и в этой ситуации – призывали авторы-моралисты, приводя примеры женского трудолюбия и смирения. Однако предостережения, высказанные от лица куклы, выглядят так соблазнительно! Да и весь антураж из мира взрослой женщины, которым окружена фарфоровая дама, казался юным читательницам таким привлекательным.

Модная кукла демонстрирует платье для детского бала (Фос Я. Детский кружок. Сборник для детей. Кн. 1. СПб.: тип. К. Вульфа, 1860)

Не претендуя на славу, к которой стремятся писатели-мужчины, кукла довольствуется приватным положением. В такой позиции есть немалые преимущества: «Если б я писала эти записки для публики, то, может быть, была бы не так откровенна и скромнее в своих суждениях. Но я убеждена, что кукла, пишущая для собственного удовольствия, может говорить все, что ей придет в голову»⁵⁵. Кукле приходит в голову всякое: от женских глупостей до вполне разумных мыслей (и тогда кукла самодовольно заявляет: «Я самая разумная кукла в мире»). Кукла замечает то, что скрыто от посторонних взглядов за стенами великосветских особняков. «Ах, если бы люди знали, что мы видим ежедневно! Сколько обжор, сколько ленивиц не заслужили бы тех похвал, которых удостаиваются в гостиной!» Рассказывая об увиденном, кукла взывает к лучшим чувствам детей, выставляя себя настоящей моралисткой («Будьте добры и любезны, милые дети; нам маменьки, нянюшки и даже куклы беспрестанно твердят об этом» – эпиграф к изданиям «записок»).

Морализаторством «записки куклы» напоминали стиль «записок матери» – дидактических текстов для девиц, написанных в форме материнских наставлений дочери⁵⁶. Куклы, подобно матерям, выступают в роли резонерок, оценивающих недостатки своих дочерей. Эти недостатки разного свойства. Одни из них «природные», свойственные детям по малолетству, другие – «прививные», полученные в результате плохого материнского воспитания. «Разве мы можем преобразовать весь род людской, учить матерей? – восклицает кукла, а затем добавляет: – Но и мы можем кое-что сделать умными замечаниями»⁵⁷. Умные замечания предназначены дамам, занимающимся воспитанием своих дочерей (на это особо указывалось в предисловиях к «запискам»). Однако в «Записках» эти наставления из уст куклы становятся игрой⁵⁸.

В оценке женского поведения кукла всегда остается сторонницей традиционных представлений о роли женщины как «слабейшего пола», определенного Богом и обществом к ведению домашнего хозяйства. Нравственная беллетристика повторяла утверждения, прописанные в официальных текстах. Устав женских воспитательных учреждений, одобренный принцем Ольденбургским, гласил: «Главное назначение женщины есть семейство: женщина как создание нежное, назначенное природою быть в зависимости от других, должна знать, что ей суждено не повелевать, а покоряться мужу, и что строгим лишь исполнением обязанностей семейных она упрочит свое счастье и приобретет любовь и уважение, как в кругу семейном, так и вне оного»⁵⁹. Поэтому кукла осуждает излишнюю ученость, которой стараются блеснуть некоторые дамы и девицы («Я прихожу в ужас от кукол, знающих по-гречески и по-латыни! Живые языки – другое дело, они полезны в путешествиях; при том всегда приятно следить за разговором, хоть сама и молчишь»)⁶⁰. Устами куклы высказывались утверждения о вреде серьезного образования для женщин, которые в книгах для малолетних девиц подавались как бесспорные истины⁶¹.

В то же время утверждалось, что девочка не должна походить на «парикмахерскую» куклу – воплощение женской глупости. «У парикмахеров есть также куклы в лавках; они вечно стоят на месте, и лица у них преглупые. И не мудрено, никто ими не занимается. А мы, Милка, мы путешествуем, учимся истории и географии»⁶². Со временем менялись представления о том, что именно нужно знать воспитанной девице. «Если ты вздумаешь рассуждать так, как рассуждали старички прошедшего столетия, что прожили же люди, не зная и не читая ничего об искусствах, литературе, музыке, что и ты также можешь прожить без этого, то при этом ты должна вспомнить, что теперь все и всё идут вперед, а не назад, что ты с таким отсталым понятием и мнением не будешь считаться ни умной, ни образованной девушкой»⁶³. Читательницам внушали, что знания нужны девице исключительно для того, чтобы стать хорошей женой и помощницей своего мужа. Впрочем, в большинстве случаев так оно и было.

Эпизоды из книги «История одной куклы. Рассказ для детей» (М.: А.Д. Преснов, 1878)

Кукла – знаток светских приличий, которыми следовало обладать девице, вступающей в свет. Согласно уставам женских заведений, необходимо «избегать всего того, что могло бы оскорблять скромность пола и возраста и что было бы противно приличию и нравственности»⁶⁴. Лучшей школой для освоения этих приличий служит «разумное домашнее воспитание и усвоенная в семейном быту привычка ко всему тому, что называется «хорошим тоном»⁶⁵. Кукла берется наставлять своих читательниц в сфере нравственности и этикетности. Делается это на примерах из жизни хороших и плохих девиц. К последним относятся аристократки, которые «не испорчены, а избалованы счастием»⁶⁶. Для таких девочек придумывались изощренные приемы исправления, в том числе с помощью дорогих кукол. В одной из историй родители подарили дочери красивую восковую куклу. Игрушка была одета в богатое платье с передником, на котором вышита нравоучительная надпись: «Для той, которая сознается в своих дурных поступках и будет стараться исправить свой дурной характер» (исправить надлежало девочку, кидавшую в служанок банки из-под помады)⁶⁷. Другой девочке мать подарила куклу, которая жестами показывала, что нужно делать: играть на фортепьяно, читать, писать, молиться. Когда пришли гости, кукла изобразила, как девочка берет чужие вещи и подслушивает. Разыгранной игрушкой спектакль так потряс хозяйку куклы, что она тут же исправилась. Оказалось, что внутри игрушки были кнопки и пружины, с помощью которых мать заводила куклу и та выполняла нужные манипуляции⁶⁸. Все эти истории печатались как «правдивые» рассказы из детской жизни, и описания чудо-кукол поражали детское воображение.

Девичьи мечты о кукле. (Кукла умненькой девочки, небольшая история с присоединением сказок, песен и повестей / Пер. с фр. М.: тип. Александра Семена, 1850)

Кукла-дама – долгожданный подарок для девочки. (Кукла умненькой девочки, небольшая история с присоединением сказок, песен и повестей / Пер. с фр. М.: тип. Александра Семена, 1850)

Авторы «записок» напоминали своим читательницам о важности нравственного просвещения девочки. В противном случае слово «кукла» станет обидным, но, увы, справедливым прозвищем для особы женского пола, щегольски одетой, но недалекой. «Дорогие дети, вспомните, что, если вы не сделаетесь добры, образованы и трудолюбивы, вас сравнят позже с этими игрушками вашего детства и скажут: она прекрасна, но бесполезна как кукла»⁶⁹.

Служить на пользу девочке кукла могла только до известного возраста ее хозяйки. Затем барышня должна была расстаться с игрушкой и заняться подготовкой к выходу в свет. Возрастной переход маркировался резкой сменой наряда, досуга и этикета, которые у девочки и у барышни принципиально различались. Пятнадцатилетие было официальным пределом перехода (в бытовых практиках «невеститься» начинали с 12–13 лет). Поэтические вирши, написанные от лица девиц, воспевали момент вхождения в мир женщин.

 
                              В пятнадцать лет мне бегать уж неможно
                               По рощам, по лугам;
                              Должна сидеть я стройно, осторожно
                               В собраньях между дам,
 
 
                              И как старик суровым, строгим взором
                               Приветный взор встречать,
                              И целый час пред зеркалом, с убором,
                               В волненье провожать <…>
 
 
                              Пусть я еще игрушками играю
                               Надолго, без сует!
                              Пусть медленно ко мне подходят, умоляю,
                              Мои пятнадцать лет!⁷⁰
 

В кукольных «записках» напоминалось, что воспитанная барышня должна своевременно прощаться с куклой. Юные дворянки становились невестами, еще играя с куклами, поэтому наставление было не лишним⁷¹. От лица куклы высказывались по этому поводу сентиментальные сентенции. «Хотя Изабелла иногда и взглядывала на меня случайно, но стыдилась играть со мною и называть своей дочкой. Это очень грустная черта в жизни кукол: мы не меняемся к нашим госпожам и всегда готовы забавлять их, но оне с летами начинают пренебрегать нами, и мы перестаем существовать для них…»⁷² Шутливые сожаления становятся серьезным наставлением в том случае, если девочка не торопится расстаться с игрушкой. Мать заявляет дочери: «Ты уже слишком велика, чтобы играть в куклы, и пора тебе более серьезно учиться», и девочка, обливаясь слезами, оставляет любимую куклу⁷³. Общаться с игрушкой девочка может теперь только как воспитательница своих младших сестер, которые еще играют в куклы.

Пестрит советами и другая книга Л. Ольней «Переписка двух кукол» (1864), в которой одна из кукол-корреспонденток то и дело совершает промахи, а другая на правах старшей дает ей советы. «Младшая» эти советы с готовностью принимает. «У тебя ума хватит на двоих. Обращайся со мной, как с дочкой, жури меня, поучай, я обещаю слушаться». Переписка детей – популярный жанр в детских изданиях XIX века⁷⁴. Считалось, что поучение от лица ровесника избавит повествование от излишнего ригоризма, хотя вряд ли можно говорить о правдоподобии образов малолетних резонеров. Когда же «переписку» ведут куклы, назидание окрашивается юмором и приобретает игровой характер.

Юмор и игра сочетались с серьезностью нравственных посылов, содержащихся в текстах для девиц. Французская система воспитания, широко распространенная в семьях русских дворян, отличалась многословным артикулированием правил и нравственных догм. Наставления были приняты как в беседах родителей с детьми, так и в речи гувернанток, на глазах которых проходила вся жизнь девочек. «Заместительницей» гувернантки служит кукла, которая, подобно надзирательнице, знает о тайных грехах и дурных поступках девочек. То, что кукла все видит и слышит, многократно повторялось в «записках» – матери внушали это своим дочерям в назидательных целях. Хорошим девочкам подобный контроль не мешает, а плохие испытывают неприязнь к немому свидетелю их «преступлений» и ищут повод избавиться от куклы (ломают ее или выбрасывают).

Подобное желание испытывали не только книжные герои, но и девочки в реальной жизни, тяготившиеся контролем над игрой с куклой. Взрослые же приходили в восторг, видя, как дети старательно играют с купленными для них куклами. Это был «оптический обман» педагогической идиллии. Одна из мемуаристок писала: «Нас хвалили и награждали, когда мы „играли хорошо“, нас бранили и наказывали, когда мы вяло исполняли программу обязательных игр»: упреки взрослых («вы не умеете ценить») отбивали всякое желание играть с дорогими игрушками⁷⁵.

Тягостными (и малоэффективными) были многословные нотации, повторявшиеся как из уст воспитателей, так и на страницах нравственно-дидактических изданий. Такая метода, заимствованная из иностранных воспитательных практик, давала обратные результаты. О том же свидетельствовала другая мемуаристка. «Девочек воспитывали строго и с приложением той не совсем удачной французской системы, которая путем бесконечных разговоров о долге (le devoir) низводила это понятие до повседневных мелочей и вместо внедрения моральной ответственности достигала обратного: дети пропускали эти внушения мимо ушей, и понятие „долга“ совершенно дискредитировалось»⁷⁶. Сентенции, произнесенные от лица куклы, должны были внести разнообразие в этот риторический поток.

Популярность формата кукольных «записок» и «переписок» поддерживалась обязательными эпистолярными практиками: дворянские девушки должны были уметь вести записки, дневники, еженедельники, писать письма. Эпистолярная деятельность охватывала разные стороны жизни европейской женщины из образованных сословий⁷⁷. Добрая мать сообщает своей дочери: «Есть у меня книга, называемая Записками, куда более десяти лет я заношу все важнейшее в моей жизни»⁷⁸. К важнейшему относились выписки нравоучительного характера и размышления по их поводу, а также бытовые и хозяйственные записи. Материнский пример вдохновляет дочь, которая также берется за перо и начинает вести журнал.

Освоение дневниковых практик начиналось с 10–12 лет и обставлялось родительскими дарами: девочка получала в подарок (обычно на именины) альбом, журнал для записей и чернильницу с пером, а иногда собственный письменный столик. Получение альбома было радостным событием, поскольку означало приближение к заманчивому периоду взросления. В «Отрывках из дневника Маши» В. Одоевского описаны восторги девочки при получении книги и чернильницы со звонком. «Сегодня мне исполнилось десять лет… Маменька хочет, чтобы я с сего же дня начала писать то, что она называет журналом, то есть она хочет, чтобы я записывала каждый день все, что со мною случится… Признаюсь, я этому очень рада. Это значит, что я уже большая девушка!..»⁷⁹ Родители контролировали эпистолярную деятельность девочек и всячески поощряли их занятия с дневником и журналом, прежде всего в целях совершенствования письма и умения излагать свои мысли на бумаге. «В переписке двух кукол старалась я, в маленьких рассказах, взятых большею частию из жизни, выставить разные характеры девочек с их хорошими и дурными качествами. Форма писем принята с той целию, чтобы дать хотя б приблизительно понятие о том, что письма должны быть простым рассказом событий, случающимися с нами»⁸⁰. Помимо практической пользы, дневник имел воспитательное значение. Считалось, что дневниковая запись – это разновидность исповеди, полезной для нравственного самовоспитания девицы (дневниковые записи принято было показывать родителям). Разумная мать объясняет дочери цели ведения дневника: «Он пишется для того, чтобы в нем находилось все, что человек делает в продолжении дня, чтобы потом, прочитывая записанное, он не забывал о своих дурных поступках и старался бы исправиться. Это называется… отдавать себе отчет в своей жизни»⁸¹. Поскольку письма и дневники читались взрослыми, девочки старались соответствовать в своих записях родительским ожиданиям⁸². Примерная героиня заканчивает свой дневник словами: «Прощай, мой журнал! Благодарю тебя за то, что ты внушил мне добрые мысли»⁸³. Воспитательную функцию выполняли также материнские дневники, в которых мать описывает проступки детей. Моралисты утверждали, что совместное чтение родительских записей помогает девочкам исправиться, и приводили примеры этого в своих произведениях⁸⁴.

В свою очередь, девочки учат кукол вести дневниковые записи, повторяя во время игры слова и интонации своих матерей. Маленькая Соня сажает куклу за стол, кладет перед ней разлинованную тетрадку и призывает куклу вести дневник: «Дорогая Милочка, будь умница, напиши в этой тетрадке все, что с тобою случалось в продолжении твоей жизни»⁸⁵. Примером такой игры для девочек служили кукольные «записки».

Несмотря на популярность «записок куклы» в читательской среде, журнальные критики и публицисты оставили кукольную «мемуаристику» без внимания. Считалось, что этот чужеземный гендерный формат не играет большой роли в чтении русских детей. Критиками не принималось во внимание, что издания «записок» были семейным чтением во многих домах. Пренебрежение литературных экспертов искупалось рекомендательной активностью авторов. На страницах своих произведений они советовали девочкам читать «записки куклы». Так, в «Катиной книжке» (1864) А. Карелиной⁸⁶ от лица маленькой девочки пересказывается английское издание «записок куклы». Восторгаются «записками» маленькие героини повести В. Андреевской «Кукла Милочка» (они ссылаются на немецкое издание «кукольных записок»). Подобные восторги не были выдумкой писательницы. Кукольные истории глубоко переживались их читательницами. В расхожих образах и типичных примерах девочки находили сходство с собой и своей жизнью. «…Мне казалось, что в этой книге рассказана моя собственная история, так как в описании наружности героини повести, Розины, я находила сходство с собой, да к тому ж на одной картинке она была представлена с большой куклой в руках, – точь-в-точь как я с Мими. Двух, трех черт в этом роде достаточно было, чтобы мое воображение дополнило остальное»⁸⁷. «Записки куклы» с удовольствием читали и те, кто вырос из игры в куклы. Взрослые барышни, матери и бабушки, как признаются авторы «записок», сохраняют любовь к куклам на всю жизнь («кто не знает, что матери и даже бабушки с удовольствием вспоминают о том времени, когда они играли в куклы»⁸⁸).

Восторги любительниц кукол и кукольных «записок» сталкивались с неприязнью их противников. На страницы «кукольных историй» выплескивались споры о роли кукол в воспитании девиц, не утихавшие на протяжении всего XIX века. И противники, и сторонники эмансипации равно использовали образ куклы в обличительной риторике. Кукол упрекали в «развращении» девочек, приучении их к роскоши и расточительству, легкомыслию и праздности, кокетству и прочим женским порокам (антисветская риторика). «Каждая красивая кукла делает одну девочку высокомерной и сто других завистливыми», – утверждали педагоги⁸⁹ (педагогическая риторика). Вторили им детские писатели, считавшие, что кукла искажает чистый образ ребенка (романтическая риторика)⁹⁰. Прогрессистов возмущала способность куклы пробуждать в девочке праздные фантазии, не реализуемые в жизни (нигилистическая риторика)⁹¹. За «идейными» борцами с куклой скрывались часто ненавистники женского пола. Они проклинали куклу за ее сходство с обидевшей их женщиной (ярый обличитель кукол признался, что ненавистная игрушка напоминает ему даму, задевшую в детстве самолюбие мальчика). С мужским высокомерием писали о кукле даже не склонные к преувеличениям ученые люди. Например, доктор И.А. Сикорский называл игры девочек с куклами «рутинными» и утверждал, что «у мальчиков гораздо больше фантазии»⁹².

В книге «Записки петербургской куклы» (СПб.: тип. И.И. Глазунова, 1872) запечатлены картинки из русской жизни: дача в Парголово и крестьянский дом в окрестностях Петербурга (гравер Н. Куньев)

Неприязнь к кукле испытывали также сторонники воспитания дворянских девочек в народном духе (народническая риторика). Противником приобретения кукол для своих детей был Лев Толстой⁹³. Правда, выдержать систему воспитания без игрушек ему так и не удалось – под давлением женской половины семьи (жены и няни) у девочек появились куклы, а у мальчиков лошадки. Сам Толстой лишь однажды отступил от своего правила: во время болезни дочери Татьяны писатель подарил девочке набор из семи фарфоровых куколок и ванночку для их купания. Риторическое обличение кукол и житейское отношение к ним при воспитании собственных детей расходились довольно часто.

Неприятие кукол демонстрировали и представительницы женского сообщества. В дневниках и мемуарах они противопоставляли игру с куклами чтению книг (предпочтение книг свидетельствовало о духовных приоритетах дамы или девицы)⁹⁴. Анна Керн утверждала, что книги заменяли ей в детские годы игру в куклы. «Куклы, на мой взгляд, разговоры с ними и прочее, приучают детей верить в представления своего собственного воображения, как в действительность, и делают детей самообольщающими себя, мечтательными, обманывающими самих себя»⁹⁵. Мемуаристка считала себя свободной от подобных грехов. Отрекались от игрушек своего детства и эмансипированные дамы – кукол они ставили в один ряд с «пошлыми» нарядами и «безнравственными» украшениями. Некоторые из мемуаристок не без основания видели в навязывании кукол способ гендерного «программирования» девочек (феминистическая риторика). Сошлемся на воспоминания Марии Безобразовой, активной деятельницы русского женского движения. «Я не только никогда не играла в куклы, но возненавидела повод, по которому их дарят, – елку. На елку приезжали те старшие родные, для которых мои молодые родители не были законодателями и не могли им сказать „не дарите“. Эти старшие заваливали меня, как первенца, аршинными куклами, их кроватками, шкапиками и другой дребеденью, а я была несчастна не потому только, что все это было мне не нужно, а по совсем другой причине. Мне надо было показать благодарность, даже радость»⁹⁶. Признаться в любви к кукле в эпоху обсуждения женского вопроса решались немногие дамы. Формой признания были не публицистические статьи или воспоминания, а посвященные куклам издания для детского чтения. От имени фарфоровой игрушки авторы «записок» и «переписок» защищали кукол, называя их лучшими подругами девочек и их незаменимыми воспитательницами.

Полезные игрушки для девиц

– Мы, женщины, должны прежде всего стараться приобретать общую любовь кротостью нрава, терпением и участием в судьбе несчастных. Нет ничего прелестнее молоденькой девицы, умеющей с пользою употреблять время, знающей цели труда и прелесть искусства, но истинное достоинство ее познается в свете только по скромности ее.

– Маменька, вы только что сказали: мы женщины, разве я также женщина?

– Ты маленькая девочка, но через десять лет будешь женщиною.

«Неделя маленькой Маргариты», 1841

Все кукольные «записки» начинаются с того, что фарфоровую куклу, выставленную в витрине магазина игрушек, приобретает дама в подарок своей дочери. Дело происходит накануне Рождества, традиционного времени дарения девочкам кукол из дорогих магазинов. Даме приходится расплатиться за покупку сполна, так как все попытки снизить цену или отсрочить оплату, что было обычной практикой в модных лавках, не достигают успеха. Вручение подарка сопровождается заключением своеобразного договора между матерью и дочерью. «Обходись с ней осторожно, потому что это не простая кукла. Она стоит очень дорого, и я надеюсь, что ты будешь долго беречь ее»⁹⁷. Материнская любовь сочетается с расчетом, что выражало идеал просвещенной матери: дорогая игрушка принесет пользу в воспитании и обучении девочки.

Представление о кукле как полезной игрушке сложилось в европейских воспитательных практиках XVIII века и пропагандировалось через педагогические трактаты и нравоучительные сборники. Филантропы и просветители, а вслед за ними детские авторы и публицисты XIX века, призывали детей играть с пользой («играйте, научаясь»). Под пользой понимались как хозяйственные навыки, так и благотворительные практики⁹⁸. Считалось, что наибольшую пользу девочкам могут принести куклы⁹⁹.

Создатели восковых и фарфоровых кукол предназначали свои изделия для воспитания будущей женщины. Нормативный портрет такой женщины был представлен в воспитательных трактатах XVIII века. Согласно утверждениям немецких филантропов, каждая женщина должна быть «совершенной швеей, ткачихой, чулочницей и кухаркой». Русские просветители вторили немецким наставникам: «женщина, которая не радит об упражнениях, приличных ее полу и состоянию, есть самая презрительная и несчастная тварь»¹⁰⁰. Чтобы избежать этого, девочка должна упражняться в хозяйстве с раннего детства. Игра в куклы будет тому способствовать: «Аннушка, хотя любит играть своею куклою, но забавы ее всегда так расположены, чтоб они вместе с игрою приносили ей какую-нибудь пользу; ибо удовольствие только тогда совершенно, когда соединено с пользою»¹⁰¹. Аннушка из книги «Гостинец прекрасным малюткам или наставление молодым девицам в разных рукоделиях и домашнем хозяйстве» (1821) – это русский вариант добродетельной дочери по имени Каролинушка, героини книги «Lottchen oder Die gute Tochter» («Лоттхен или хорошая дочь») немецкого писателя и педагога И. Кампе. Книга Кампе была первой энциклопедией домашнего хозяйства для малолетних девиц. В ней описаны и представлены в рисунках предметы для стирки, уборки, готовки и сервировки стола. Героиня, маленькая девочка, которой издатели давали разные имена, учится управляться с этими предметами¹⁰². «Каролина была доброе и послушное дитя, которое с великим рачением старалось доставлять удовольствие своей маминьке прилежанием и покорностию. Под руководством доброй своей матери привыкла она заблаговременно к полезной деятельности и чрез то научилась женским рукоделиям, чтобы помогать маминьке в хозяйстве, ибо она часто слыхала, что женский пол определен управлять хозяйством и домоводством, к чему должно привыкать с малолетства»¹⁰³. Девочка славно хозяйничает на кухне среди кастрюль и сковородок, в прачечной среди котлов и ведер, в столовой при праздничном обеде. В Рождество дети получают от любезных родителей подарки, среди которых есть и кукла. «Как конек, барабан и волторна суть игрушки для мальчиков, то равным образом Аннушка и Наденька получили от маменьки своей в подарок по кукле. Вот Аннушка водит за руки свою куклу, по примеру Прасковьи, которая учит ходить Катеньку»¹⁰⁴.

В детской энциклопедии изображены дети с игрушками, предназначенными для своего пола (Каролинушка, или добрая дочь. Повесть, служащая наставлением девицам в различных предметах хозяйства и домоводства / Пер. с нем. в С. – Петербурге в тип. Департамента внешней торговли, 1819. С. 5). В нижней части представлены кофейный и чайный приборы, мельница, медная ступка и самовар

Героини немецких изданий служили образцом хозяйственности для русских девочек-дворянок. Правда, реализовать свои хозяйственные таланты русским барышням, окруженным многочисленной дворней, было сложно. Да и не в русских традициях было давать девице самостоятельность в доме. Сословный уклад жизни препятствовал обучению девиц простым работам. Первый опыт такого обучения русские барышни получали от иностранных гувернанток. Вооруженные педагогическими идеями и европейским опытом, они приучали девочек убирать комнату, самостоятельно одеваться и работать в саду. Гувернантки были инициаторами приобретения для своих воспитанниц хозяйственных игрушек.

Методику хозяйственных игр с куклами пропагандировала знаменитая французская писательница мадам Жанлис, автор не только популярных романов, но и книг для воспитания девиц. Вдохновленные ее романами русские дамы читали своим дочерям наставления любимой писательницы. В ее книге «Новый способ наставления малолетних детей» описана оригинальная метода воспитания с использованием кукол. Мать предлагает дочери играть так, чтобы «в самой точности подражать всему, что бывает в хозяйстве»¹⁰⁵. Дочь ей возражает: «Ведь мы то и делаем», имея в виду любимые детьми игры в кукольное хозяйство. Мать отвергает эти игры («вы представляете, а надо настоящее») и выстраивает целый план занятий, в которых дети исполняют должности кухарок, прачек, горничных, слуг и учителей (на роль последних предлагаются мальчики). Хозяйственные игры мать сравнивает с искусством комедии, где «каждый принимает на себя другое название и представляет вымышленное лицо». Ролевая игра начинается с создания кухонной расходной книги, «в коей показано до самой мелочи все нужды для обеда на пять или шесть персон, и для небольшого ужина, и указана цена каждой вещи». Дочери шести лет от роду надо знать стоимость фунта хлеба, масла, говядины, баранины, телятины, сахара, кофе, а также сколько стоит цыпленок и кувшин молока. Девочка с готовностью отвечает: «Я тотчас все вытвержу». Правда, дитя еще не знает арифметики, но в процессе игры ее выучит. Малышка может приготовить «травный» или молочный суп, яичницу, разные огородные овощи, пирожное, смолоть кофе из ячменя на мельнице. Мать придумывает, как сделать червонцы и рубли из золотой и серебряной бумаги, и готова дать для игры полный кошелек мелких денег (дитя восклицает: «Ах, Боже мой! Как это будет натурально»). Также в рамках игры будут получены навыки стирки, глаженья белья, обучения и лечения кукол. Все предметы для игры мать собирается приобрести в лавках, где продаются игрушки для воспитания. В таких лавках можно найти маленькие аптеки, травники для кукол, сундучки с лекарствами, кукольные атласы и физические кабинеты (для обучения кукол), а также предметы для игры в хозяйство. Дитя в восторге от того, что так много придумано для детской игры: «Как люди милостивы и добры, что столько наделали для детей!»

Девочка принимает посильное участие в разборе съестных припасов, принесенных кухаркой с рынка (там же. С. 23). В нижней части изображены необходимые для домашнего хозяйства вещи

Девочка присутствует на кухне при приготовлении кушаний и помогает поварихе (там же. С. 63). В нижней части изображена различная посуда для приготовления еды.

Девочка развешивает белье, выстиранное прачками (там же. С. 75). В нижней части представлены вещи для стирки и глаженья белья

В эпоху мадам Жанлис изготовлением кукольных хозяйств занимались в мастерских, расположенных в крупных европейских центрах по производству игрушек. Моделью домашнего хозяйства служили кукольные домики с кухнями, детскими, спальнями и гостиными. В шкафчиках хранились наряды и белье, в игрушечной столовой самовары, кофейники, чайники, шоколадники, чашки, молочники, сахарницы с щипчиками, таганчик с угольками и многое другое. Несмотря на миниатюрные размеры, все эти предметы можно было использовать по назначению: в кофейничке сварить кофе, в маслобойной кадочке взбить масло, на игрушечной мельнице смолоть муку, а в маленькой печке приготовить пирожное. Подобные изделия, изготовленные на заграничных мануфактурах, доступны были немногим¹⁰⁶. Вот и брались русские литераторы описывать чудо-игрушки. Детский писатель В. Бурнашев подробно описал содержание игрушечного магазина, на полках которого собраны полезные игрушки для мальчиков (солдатики, конное снаряжение и кораблики) и кукольное хозяйство для девочек¹⁰⁷. Бурнашев интересовался сельским хозяйством и экономикой, так что его увлечение идеей полезных игрушек было вполне искренним. Во второй половине XIX века игрушки для детского труда (как они стали называться) получили широкое распространение.

Все виды полезных игрушек четко делились по гендерному принципу: мальчики обучаются в игре мужским обязанностям, а девочки – женским. В популярной русской «Азбуке» А. Дараган описан типовой набор рождественских подарков. «Под елкой, на большом столе, накрытом белой скатертью, будут лежать разные игрушки: солдаты, барабан, лошадки для мальчиков; а для девочек коробка с кухонной посудой, рабочий ящичек и кукла с настоящими волосами, в белом платье и с соломенной шляпкой на голове»¹⁰⁸. Несколько иным выглядит гендерный набор полезных игрушек в книге для чтения А. Пчельниковой. Мальчику предлагается заняться мирными делами (верховая езда, строительство), а девочке – хозяйством и шитьем. «У Сережи была прекрасная лошадка на колесах, с английским седлом, на котором он любил катать свою сестру и сам преважно разъезжал по комнате. У Лизаньки было полное хозяйство: кухонная посуда, фарфоровые сервизы, столовый прибор и пр. Игры у них были вот какие: Сережа бывал иногда каменщиком, а иногда архитектором. Лизанька все больше занималась шитьем. Сережа строил и перестраивал домик, а домик этот раскладывался на маленькие части, которые все плотно приходились друг к дружке и были точно как настоящие кирпичи. Лизанька перебирала в маленьком комоде вещи своей куклы и рассматривала, не нужно ли пришить где-нибудь тесемочку или заштопать дырочку. Сегодня они делали бал, и Лизанька сама приготовляла пирожное, так как у наших маленьких друзей была крошечная печка»¹⁰⁹. Мальчики стремятся получить знания и берутся наставлять своих младших сестер, занятых тесемками и пирожными. Смущенные сестры винятся в незнании азов материальной культуры: «Мне очень стыдно! Но ведь я все училась дома, мне и не приходило в голову подумать, откуда привозится все к нам, как и кто все делает. Да и могло ли мне прийти в голову, например, любуясь красивыми шелковыми материями или кушая вкусный хлеб, что все это приготовлено руками тех, на вид таких грубых, неученых, в запачканных тулупах мужичков, от которых я всегда старалась быть подальше, которых боялась почему-то!»¹¹⁰

На фоне национального пейзажа представлен набор игр для воспитания русских дворянских детей обоего пола (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)

Гендерная определенность не всегда соответствовала подлинным интересам детей: мальчики были не прочь поиграть в кукольную посудку, а девочки мечтали о сабельках и лошадках¹¹¹. Дочь Михаила Сперанского Лиза жаловалась в письмах отцу на гендерную кабалу. Опальный министр утешал свою дочь: «Запрещено тебе желать быть мальчиком, ты рождена именно для того, что быть моею Елизаветою, и десять мальчиков за сие я не возьму»¹¹². По поводу же всевозможных ограничений, которыми обставлена жизнь девочек, он писал, что это «само по себе часто неправильно и непостоянно, а иногда и глупо, но всегда повелительно».

Для маленьких аристократок «гендерная кабала» в выборе игр оборачивалась приятной забавой с дорогостоящими хозяйственными наборами. Эти забавы описывались в изысканных книжечках, героини которых демонстрировали не только свою хозяйственность, но и модные наряды, подходящие к каждому виду занятий. «Берта, эта добродетельная девочка, получила от своей тетиньки в подарок маленькую кухню, в которой находятся сковорода, горшки, чумичка, терка, треножник, решето и все необходимые вещи для кухни»¹¹³. На игрушечной кухне Берта, одетая в платье с кружевом, готовит угощение для своих подруг. «Маленькая Эрнестина с розовыми щечками имела маленький кофейный сервиз, состоящий из ящика, кофейной мельницы, кофейника, молочника, сахарницы и шести чашек. Она его получила от маменьки в день Рождества Христова»¹¹⁴. Эрнестина приглашает девочек к себе в гости на чашечку кофе. Маленькая Флора, в белом платье с высокой талией, обшитом цветной лентой по подолу, взбивает в маслобойной кадочке масло и накрывает в беседке завтрак с молоком и свежеиспеченными булочками. Возможно, эти булочки испечены из муки, которую смололи мальчики на игрушечной мельнице¹¹⁵.

Описания игрушечных хозяйств в детских книгах знакомили девочек с материально-предметным миром и позволяли привлечь внимание родителей к полезным игрушкам¹¹⁶. С этой целью А. Ишимова поместила в журнале «Звездочка» рассказ «Кухня маленькой Миночки». На Рождество девочка получила в подарок игрушечную кухню. В ее состав входили посуда, печка, очаг, таганчик с котелком, кастрюльки, шкафик, вилки, ложки, жестяные фонари, кухонный стол, полки, на стенах гвоздики для посуды, сковороды и многое другое. На игрушечной кухне Миночка готовит жаркое и печет пирожные.

Умилительный рассказ об игрушечной кухне Ишимова относила к разряду полезной литературы по домоводству. Выбор такой литературы был невелик, в основном переводились немецкие издания. Со временем появились детские пособия по хозяйству и кулинарии, оформленные как приложения к кукольной игре. Они представляли собой малоформатные книжечки с изображениями кукол и играющих детей. Опубликованные в них рецепты позволяли приготовить несложные угощения для приема подруг¹¹⁷.

В детских книгах рассказывалось не только о применении, но и о происхождении хозяйственных предметов. Знание истории материальной культуры, пусть и в пределах домашнего хозяйства, считалось полезным для девочки. Каролинушка «не довольствуется тем, что только знать, что то или другое в хозяйстве употребляется и хорошо вкусом, она непременно хочет иметь познание, отчего оно происходит и как составляется, по сему получает нужные к сему сведения от отца или матери»¹¹⁸. Предметом материальной культуры может служить и кукла, при создании которой использовались самые разные материалы и технологии. Мать девятилетней Катерины пользовалась любым случаем, чтобы образовать ум своей дочери. Кукла, подаренная девочке, стала поводом для рассказа о производстве игрушки и изготовлении деталей ее одежды. Тело куклы сделано из тонкого картона (папье-маше) и мягкой ткани, глаза из финифти – разновидности дорогого стекла, окрашенного в различные цвета. Сорочка куклы пошита из батиста, украшенного валансенскими кружевами, юбка из мериносовой шерсти, наряд завершает перкалевый пеньюар. Описание каждого элемента одежды мать сопровождает рассказом об особенностях его производства. Перкаль (коленкор) – это бумажная ткань высшего качества, которая вырабатывается из хлопчатника, выращенного в жарких странах. Чулки и перчатки куклы сделаны из шелка, платье – атласное (далее следует история изготовления шелковых тканей и разведения тутовых шелкопрядов). Ожерелья и браслеты выполнены из искусственного жемчуга (в тексте следует изложение истории добычи жемчуга)¹¹⁹, шляпка из итальянской соломки (читателю рассказывают способы ее изготовления), а башмаки из сафьяна, то есть окрашенной кожи телят. Сведения о материалах перемежаются рассказами о разделении труда, его оплате и судьбе простых тружеников. Автор напоминает, что те, кто делает дорогие ткани и украшения, ходят в обносках. «Ты не можешь себе представить, милое дитя, какое множество рук и различных промыслов требовало составление наряда этой игрушки»¹²⁰. В отечественных изданиях сообщалось также о том, как русские мастерицы одевают иноземных кукол в швейных мастерских Москвы и Петербурга¹²¹. «Мы не знаем точно, сколько семейств у нас в Петербурге занимается, почти исключительно, шитьем кукольных платьев, но без сомнения их много, как и во всех больших городах. В Париже 2000 семейств находят в этом занятии средства к пропитанию».

Игрушечная кухня маленькой аристократки (Детские игры и занятия или собрание нравоучительных повестей. М.: тип. Августа Семена при Имп. медико-хирург. академии, 1826)

Еще один познавательный сюжет – сравнение двух типов кукол (мануфактурной и фабричной) – служит поводом для рассказа об истории кукольного производства. Фабричная кукла середины XIX века казалась современникам верхом технического совершенства, в отличие от ее предшественницы полувековой давности. У новой куклы «хорошенькое, свежее розовое личико с прелестными белокурыми кудрями, падавшими ей на плечи, и маленькие ножки в щегольских башмачках»¹²² (игрушка одета в костюм нормандки). Лицо из фарфора сияло свежестью красок, прическа была из настоящих волос, глаза выполнены из стекла, а ручки-ножки могли двигаться. Рядом с таким чудом фабричного производства мануфактурная кукла, грубовато сшитая из кожи и набитая опилками, с нарисованными глазами и волосами, казалась убожеством. Но всего полвека назад она считалась изысканной игрушкой, купить которую можно было только в лучших игрушечных магазинах Нюрнберга и Парижа. «У меня была красивая картонная голова, очень красные щеки, очень голубые глаза и великолепная с виду прическа, нарисованная на затылке черной краской. Костюм мой состоял из куска розовой шелковой материи, и оттуда выставлялись мои голые ноги и руки, которые теперь сравнивают с лапами лягушки или жабы»¹²³.

Юная аристократка – любительница цветов (Там же)

Материально-предметная история куклы не обходилась без призывов к состраданию. Обладательница фарфоровой куклы с сочувствием берет в руки свою старую игрушку. «Большие голубые глаза на полинявшем картонном лице, прежде казавшиеся ей глупыми и мутными, взглянули на нее с выражением такой трогательной просьбы и доброты, что сердце Адриенны наполнилось горячей любовью и, забыв всех нарядных нормандок, она горячо поцеловала старушку», отчего старая ткань порвалась, и из тела куклы посыпались опилки.

Помимо знакомства с материально-хозяйственным миром, игра с куклой приучала девочек к наведению порядка в кукольном хозяйстве, и в этом также была немалая польза от игры. Кукольное приданое, состоящее из множества мелких вещиц, требует неустанного внимания от девочки, ведь вещи должны быть чистыми и лежать на своих местах. И. Кампе наставлял родительниц: «К сему-то должны служить куклы девушкам; то есть оне должны руководствовать их к тому, чтоб, одевая и раздевая своих кукол, приучались они к нужному порядку и опрятности в одежде, а притом и сами без помощи других могли одеваться. Дети должны на своих куклах учиться шить себе платья, белье, уборы и тому подобное, чтобы чрез то научиться самим приготовлять себе нужное»¹²⁴. О том же писали дамы-наставницы: «Известно каждой матери, какую пользу можно извлечь из игры с куклой; привычка складывать платья, первое обращение с иголкой, вкус, все драгоценные сии качества для полу нашего приобретаются играми ими»¹²⁵.

О хозяйственных умениях маленькой девочки можно судить по тому, как она ведет кукольное хозяйство: одевает и кормит куклу, расставляет посудку и убирает ее, печется о приданом куклы. «Записки куклы» давали положительные и отрицательные примеры такой игры. Дочери английского негоцианта подарили дорогую куклу, которая могла двигаться, говорить «мама» и ходить по комнатам. В середине XIX века такие куклы были новинкой. Девочка сумела оценить дорогой подарок и окружила куклу заботой («…приходила ко мне, поднимала меня, умывала, утирала чистым полотенцем, сменяла мне белье и одевала меня в другое платье. После этого она наливала чай в маленькие чашечки и готовила мне кушанье из миндалю, орехов, изюму и яблоков»¹²⁶). Одним словом, маленькая Эми была превосходной хозяйкой. Подобное отношение к игре радовало и взрослых: «Так шла наша жизнь в правильном порядке: никому мы не мешали. Никто никогда нас не бранил и все нас любили». Попав в другой дом, кукла оказалась в полном небрежении: новая хозяйка не следила за дорогой игрушкой и отказывалась вести кукольное хозяйство.

Описывая прегрешения бесхозяйственных девочек, моралисты не касались психологии детской игры с ее необязательностью и спонтанностью. Каждому проступку играющего ребенка они придавали нравственное толкование: раз девочка не убирает кукольную посудку, значит, она будет плохой хозяйкой и, в перспективе, плохой женой. Чтобы этой беды не произошло, детские авторы подробно описывали кукольное хозяйство со всем его содержимым и давали советы по его размещению в игрушечных шкафиках и комодах:

В верхнем ящике комода оказались:

1 круглая соломенная шляпа с маленьким белым пером и черными бархатными лентами;

1 зеленый зонтик с ручкой из слоновой кости;

6 пар перчаток;

4 пары полусапожек;

2 шелковых шарфа;

1 горностаевая муфта и воротник.

Во втором ящике:

6 денных рубашек;

6 ночных рубашек;

6 пар панталон;

6 пар юбок с фестонами и кружевными прошивками;

6 пар чулок;

6 платков;

6 ночных чепчиков;

6 воротничков;

6 пар рукавчиков;

2 корсета;

2 фланелевые юбки;

8 полотенец;

8 простынь;

6 наволочек;

6 тряпочек;

сак, в котором были губки, гребешки, частый гребешок, головная щетка, щетка чистить гребни.

В третьем ящике были платья, бурнусы и мантильи, а именно:

1 платье шотландского кашемира;

1 платье розовое поплиновое;

1 черное тафтяное платье;

1 голубое матерчатое платье;

1 белое кисейное платье;

1 пикейное платье;

1 утреннее платье, лиловое, тафтяное;

1 серый драповый казак;

1 черная бархатная тальма,

1 голубая бархатная мантилья;

1 вышитая белая кисейная мантилья¹²⁷.

Список кукольных вещей оформлен в виде записи из хозяйственной книги (вести такие книги было обязанностью хозяйки дома). Скучное перечисление предметов девочки читали как увлекательную поэму, а читателям мужского пола все это казалось полной тарабарщиной. Владение особым женским знанием было предметом девичьей гордости¹²⁸.

В литературном описании кукольных вещей упоминаются среди прочего «неприличные» предметы (панталоны, корсет, ночная рубашка). Употребление таких слов в публичных изданиях считалось крайне неприличным, а в детских книгах допускалось. Раскладывая вещички по полочкам и шкафчикам, девочка осваивала азы бельевого хозяйства. Иметь такое богатство – удел «избалованных счастьем», но и пара кукольного белья может порадовать маленькую хозяйку. «Около кукол лежало три перемены белья и по два платья. Белье тонкое, белое-пребелое, и все обшито узеньким кружевом». Девочки, счастливые обладательницы этих сокровищ, уложили белье в комод, а кукольные платьица и мелочи одежды поместили в сундучки¹²⁹. Детская писательница Софья Макарова, хорошо понимавшая детей, описывает возню с кукольным приданым как безграничную радость для девочек. Каждая из играющих девочек воображает себя настоящей хозяйкой. Похожие чувства девочки испытывали не только на страницах книг, но и в жизни. И пусть Елизавета Сперанская жаловалась на свою девичью долю, она признавалась отцу, что мечтает стать в будущем хорошей хозяйкой. Это признание дочери умиляло ее отца: «ты хочешь быть хозяйкою, эта мысль всегда меня утешала»¹³⁰ (хозяйственность Сперанский считал наиважнейшим проявлением женского ума).

Авторы детских книг, писавшие о девочках, ставили знак равенства между хозяйственностью и умом. Одно из изданий так и называлось – «Кукла умненькой девочки». «Умненькая» девочка устроила игру с куклой себе на пользу. «Каждый день игры с куклой доставлял Целине случай узнавать какую-нибудь полезную истину под занимательными историями. Делая ей новые наряды, она изощрялась во вкусе и проворстве, источнике экономии; приводя в порядок это маленькое приданое, приучалась сама к порядку, лучшему украшению молодых девушек»¹³¹.

Французские моралисты, немецкие филантропы и русские просветители обосновали в назидательных текстах роль полезных игр в жизни девочки, демонстрируя гуманный подход к воспитанию ребенка. Отчасти он совпадал с народным опытом воспитания: в крестьянской среде на игры девочек с куклами смотрели как на нужное занятие, и взрослые оказывали помощь в изготовлении предметов для кукольной игры¹³². Не редки были случаи совместных игр барышень и дворовых девочек в самодельное кукольное хозяйство (обстановка русской усадьбы располагала к контактам господских и крестьянских детей). Однако сословная этика не позволяла писать в детских книгах о совместных играх и ссылаться на опыт народного воспитания. Несмотря на изменения социально-педагогических приоритетов в последней трети XIX века, в гендерно-назидательных текстах они остались прежними.

В отличие от народного, очень практического представления о женщине-хозяйке, образ маленькой дворянки в назидательных текстах идеализировался: хозяйственные навыки идеальная девица сочетает с познаниями в языках, искусствах и светском этикете и участием в благотворительной деятельности. Юная Розали, как следует из описания французской писательницы Жанлис, «рисует, поет, играет на арфе, на клавикордах и на гитаре. Она много читает, выписывает из книг, выучена всему, что только можно знать тринадцатилетней девице. Она знает по-французски, по-английски, по-испански, по-итальянски, весьма хорошо вышивает и никто не может лучше ее шить. Она сама шьет себе платье, правит домом, имеет в руках все счеты, и у ней хранятся ключи от всех поставов. Она одна приготовляет в деревне покои для путешествующих, а во время жатвы дает работникам есть, присутствует при всех сельских работах и вместо награждения за все сии попечения есть довольно того, что она раздает милостыню, посещает бедных и помогает оным»¹³³. Среди добродетелей Розали главная – ее хозяйственность, и этим она выгодно отличается от девиц, стремящихся удивить окружающих своей образованностью¹³⁴. Свидетельством хозяйственного настроя Розали служат карманы на платье. Только легкомысленные девицы, слепо копирующие модный «античный стиль», восстают против карманов. Такова Мелания, отказывающаяся от платьев с карманами (девочка в восторге от модных туник, которые спадают естественными складками)¹³⁵. Вместе с карманами приходится отказаться от связки ключей, а значит – от ведения хозяйства. «В таковых государствах, какова, например, Германия, где хотят, чтобы женщины были хорошие хозяйки и умели бы варить кушанья, без сумнения должно носить карманы, ибо уже не может быть хорошею хозяйкою та, которая теряет свой платок или связку ключей, когда надобно что-нибудь вынуть»¹³⁶. В отличие от Мелании Розали имеет на платье карманы, в которых у нее лежит не только связка ключей, но и две книжки: одна для чтения, другая для записи непредвиденных расходов (большая счетная книга хранится у девочки в кабинете). Такова Розали в малолетнем возрасте, в двадцать же лет она станет «совершеннейшею женщиною».

Девочки в нарядах горничных показывают матери накрытый для кукол стол (Андреевская В.П. Олины затеи. Рассказ для девочек от 6 до 10 лет. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1888)

Образ Розали – дань романтической эпохе, воспевавшей девиц с книгами в руках и ключами в кармане (русские читательницы всех возрастов были в восторге от героинь Жанлис¹³⁷). Предшественники французской писательницы обходились без романтических преувеличений: «Что касается до девиц, говорят: не надобно им быть ученым, любопытность делает их тщеславными и щеголихами; довольно им знать в свое время домостроительство и повиноваться своим мужьям без всякого умствования»¹³⁸. Полвека спустя русский переводчик наставлений госпожи Кампан высказался об этом в сентиментальном тоне: «Привыкши предпочитать всем обязанностям набожность, скромность, благопристойность, полезные познания, будет она любить домашнюю жизнь и устроит в оной порядок и хозяйство. Пусть присоединит она к качествам сим науки без педанства, дарования без тщеславия, приятность без жеманства, и пусть будет благоразумна, не гордясь тем, и тогда будет счастлива в уединении, довольна, не имея обожателей, доброй супругой, превосходной хозяйкой и чадолюбивой матерью семейства»¹³⁹. Всеми этими качествами должно обладать в превосходной степени. «Все, что выходит из рук моей девицы, должно быть чисто, правильно и превосходно»¹⁴⁰. Литературные образцы нравоучительных текстов, несмотря на их полусказочную условность (чего стоит бездонный карман у Розали!), воспринимались читательницами XVIII–XIX веков как поведенческие нормативы, которым нужно следовать в реальной жизни¹⁴¹.

Дидактическая нормативность в литературе для девиц со временем уступила место комическому описанию маленьких хозяек. Образцы умильных крошек, играющих в прачек и кухарок, были созданы иллюстратором Оскаром Плетчем и растиражированы во всех европейских изданиях. Рисунки Плетча получили широкое распространение и в русских изданиях для детей¹⁴². Девочки из буржуазной семьи с трогательной серьезностью стирают одежду своих кукол. В такой же комической манере изображены кухонные заботы маленьких хозяек, старательно подражающих прачкам и кухаркам. Подражание женщинам из простонародья – одно из удовольствий детской игры в хозяйство. Многие матери наблюдали в своих детях настоящую страсть к стирке кукольного белья, готовке и уборке. Девочкам нравилось повторять колоритную манеру речи простолюдинок, которую они слышали от приходящей прислуги. В русских изданиях конца XIX века описания таких игр служили поводом для выражения симпатии к простым труженицам. Маленькие героини рассказа «Две подруги» затеяли игру в прачки. «Что-то оне там, сердечные, соскучились без нас, пожалуй, – заметила Нюта, стараясь говорить нараспев слово „сердечные“, чтобы речь ее походила на речь простой женщины. Верочка улыбнулась; игра в прачки ей очень нравилась, она хотела бы навсегда остаться прачкой „Марьей“, чтобы полоскаться в воде и думать о том, с какой радостью встретят ее детки, когда она вернется домой с работы и принесет им молочка да булочки»¹⁴³. В игре двух подруг лидером стала та, чья мать сама делает заказы кухарке и отдает белье прачке. Девочки с удовольствием взялись изображать купцов, стоявших за стойкой и отпускающих товар покупателям (игры в торговую лавку были любимыми у детей обоего пола)¹⁴⁴.

Игры в хозяйство привлекали девочек не только игрушками, но и возможностью облачиться в подходящие по случаю наряды. Переодевания в горничных и кухарок превращали полезную забаву в настоящий маскарад. Аристократки XVIII века и для кухонной игры одевались как на великосветский прием. Зато девочки из буржуазных семей были в восторге от нарядов горничных. «К Наде, или говоря иначе, нянюшке Дуни, очень шла миниатюрная белая куафюрка с изящным розовым бантиком, на манер тех, которые носит женская прислуга за границей; а Оля, тоже от природы весьма хорошенькая, казалась еще красивее в своем полосатом голубом переднике и таком же головном уборе – она называла себя кухаркой Аннушкой»¹⁴⁵. Не меньший восторг вызывала одежда прачек, ходивших в передниках и широких юбках с небрежно заткнутыми подолами. «Мытье кукольного белья было для нас чем-то вроде праздника. Облекшись в утренние холстинковые капотики и полотняные белые фартуки с лифом, сшитые нарочно для копанья в огороде, мы приносили в большую детскую… целый ворох тряпок и кукольных платьев. <…> У нас были свои жестяные ведерца, коромысла, вальки, все, что нужно для мытья»¹⁴⁶. Подоткнув подолы, как настоящие прачки, девочки стирают белье и колотят его вальками, а мальчики отвозят выстиранную кукольную одежку на тележках.

Детские занятия с кукольным хозяйством приветствовались в назидательных изданиях как полезная игра. Но за рамками игры царили не воспитательные идеалы переводных книжек, а русские сословные предрассудки. Не многие дамы из образованных сословий готовы были их преодолеть. Прогрессивная мать эпохи 1860-х годов не боялась соприкосновения своей дочери с прислугой, поэтому ее дочь часто бывала на кухне. Из общения с кухарками девочка вынесла много полезного: с семи лет она ходила в лавку за покупками, а с девяти была помощницей в хозяйстве (Конради Е. «Исповедь матери»). В предыдущие десятилетия подобная форма воспитания была редкостью в русском обществе. В. Одоевский, много занимавшийся вопросами воспитания, в том числе и женского, описал типичную для дворянского общества 1840-х годов ситуацию. Героиня его рассказа получила в подарок полезную игрушку: «Сегодня маменька подарила мне маленький кухонный набор. Это для того, сказала она, чтобы я знала все, что нужно для кухни: как какая посуда называется и для чего ее употребляют, ибо хозяйке это необходимо знать. Я вне себя от восхищения!..» Во время детского бала в аристократическом доме рассказчица стала свидетельницей насмешек над девочкой, которая из-за недостатка средств в семье вынуждена заниматься кухней. Мнение светских девиц оказалось сильнее принципов семейного воспитания. «Я видела, что все презирали Таню за то, чего именно от меня требовала маменька и что сама любила, но не имела силы подвергнуть себя общим насмешкам»¹⁴⁷.

Маленькие прачки. (Андреевская В.П. Две подруги. Рассказ для маленьких девочек. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1898)

Маленькие кухарки. (Андреевская В.П. Две подруги. Рассказ для маленьких девочек. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1898)

Дочери просят прощения у матери за то, что нарушили «запрет на лакомство» (иллюстрация к рассказу «Пирожное» из книги «75 рассказов для детей младшего возраста. Составлено по Ф. Гофману С. Макаровой». 2-е изд. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1886)

Описывая игры в кукольное хозяйство, авторы напоминали детям о границах дозволенного в игре. Маленькой Соне на день рождения подарили игрушечный чайный сервиз из фарфора. Мать не разрешила поить из него чаем подруг («Нет, вы разольете сливки и забрызгаете все вашим чаем. Вообрази себе, что вы в самом деле пьете, это тоже будет занимательно»¹⁴⁸). Тогда девочка приготовила «чай» сама, смешав с водой мел и краски. Этим «напитком» она угостила подруг, и возмущению девочек не было предела. Детской наивности дается комическое толкование, завершающееся предостережением: игра игрой, а гостей надо принимать по-настоящему.

Юмор сменяется назидательной интонацией, когда речь идет о нарушениях родительских запретов во время детской игры. Среди особо контролируемых – запрет на лакомства, носивший не столько физиологический, сколько религиозно-нравственный характер. Девочка-сластена напоминает библейскую Еву с яблоком: поэтому авторы суровы и к баловству сластями… Но приготовление сладких блюд – это всегда тяжелое испытание для маленькой кулинарки. Несмотря на предупреждения матери, Маруся съела несколько миндалин (Макарова С. «75 рассказов для детей младшего возраста», 1886). Прекрасные пирожные, которые готовила мать, оказались погубленными. Печальный итог трудно объяснить с бытовой точки зрения: не так уж велик урон, нанесенный двумя съеденными орехами. Но в назидательном рассказе пристрастие к сладостям уподобляется греху сладострастия, поэтому наказание должно быть строгим¹⁴⁹. Героиня одного из произведений, опубликованных в журнале «Звездочка», съела сахар, приготовленный для пирожных. Старшие дети пригрозили малышке, что в следующий раз они убьют ее из ружья, и никто из взрослых не одернул ретивых кулинаров, считая, что подобная угроза пойдет сладкоежке на пользу.