Kitobni o'qish: «Рассказы о Глинке»

Shrift:

К читателю

Представьте музыкальную атмосферу Российской империи начала XIX века. В салонах – изысканные романсы и итальянские арии, на балах – венские вальсы… Но где же голос самой России? И вот он прозвучал. Родился человек, которому суждено было стать путешественником и первооткрывателем – но не материков и вулканов, а русской классической музыки. Имя его – Михаил Иванович Глинка (1804–1857).

Он первый начал использовать интонации народных песен в оперной и симфонической музыке, подняв её до уровня европейских шедевров. В опере «Жизнь за царя» крестьянин – Иван Сусанин – впервые взошёл на сцену не как персонаж второго плана, а как трагический герой и великая личность. Так Глинка вдохнул в форму европейской оперы дыхание русской песни с её тоской и удалью, а затем объединил волшебство колдовских чар и восточной неги с героической народной былинностью в опере «Руслан и Людмила», создав новый музыкальный язык.

Михаил Иванович нашёл формулу русской классики. Он проложил путь, по которому прошли композиторы П. И. Чайковский, А. П. Бородин и С. В. Рахманинов.

Кашляющая птица

– Кх, кх!..

– Бабушка!

– Чего тебе, Мишель?

– Бабушка, ты как птица кашляешь!

– Как птица?

– Да. Глухо так, сказочно…

– Какие же птицы кашляют?

– Коростель. У неё такой же хриплый голос, как у тебя.

– Скажешь тоже! Выдумщик. Поднимайся с полу, застудишься! Сквозит из-под двери! – Зябко поёжившись, бабушка вынула аккуратно выглаженный, кипенно-белый носовой платок. На платке были вышиты поникший, скукожившийся цветок репейника и большой, обрамляющий его, будто зелёная рамка, лопух. Промокнýв этим лопухом кончик носа – торопливо, так, чтобы никто не уличил её в чём-то якобы недостойном, бабушка тут же спрятала платок. – Поднимайся-поднимайся! Сейчас учитель придёт!

Мишутка притворился, что не слышит. Мел шершаво полз по полированным паркетным квадратикам. На стыках, где дощечки образовывали щели, мел то и дело крошился, забиваясь в трещинки. За ним тянулась тусклая линия: из мела, как из семечка, вырастали на полу тонкие, жиденькие стрелки маленьких ёлочек да гигантские, переросшие их зонтики болиголóва, которым Миша чуть было насмерть не отравился прошлым летом, вырезая дудочку из его толстых, сочных трубок.

Мишка чихнул.

– Ага! – восторжествовала бабушка Фёкла Александровна. – Вот видишь, простыл! Я так и знала!

В дверь постучались.

– Кх-кх! Вой дите!

Никто не вошёл, но через несколько секунд стук раздался снова.

– Кх-кх! Входите же! – уже почти рассерженно прикрикнула бабушка.

На паркет упала узкая полоска света, и в дверном проёме показались сначала кончик носа, затем острый подбородок, пушистые седые брови и, наконец целиком, – нерешительная, почти испуганная физиономия учителя географии.

– Я прошу прощения…

– Входите-входите, дорогой профессор! Видите, Мишель уж и модель земного шара успел на полу изобразить. Со всей его растительностью.

– Однако жарко у вас! – Учитель почтительно снял шляпу и помахал ею у груди. – Не удивлюсь, если эта буйная растительность действительно начнёт увеличиваться в размерах и в площади… эмм… рассады. А вы, молодой человек, – он внимательно посмотрел на Мишу, – в здешней климатической зоне, если ваша бабушка, конечно, продолжит так жарко топить печь, привыкнете к субтропикам и будете постоянно болеть при морозах нашей русской зимы. Придётся, – он учтиво поклонился бабушке, – каждую зиму обеспечивать вас железнодорожными билетами куда-нибудь в Италию.

– Типун вам на язык! Что вы такое ребёнку-то говорите! – нахмурилась бабушка.

– А почему у вас, молодой человек, деревья с глазами? И у ёлок вместо лап – человеческие носы?

Мишка поднялся с пола.

– Ну так здесь же тепло, сами говорите. Вот и растёт что ни попадя.

– Это учитель черчения задачку предложил, – вмешалась бабушка. – Сказал: рисуй глаза и носы. Рисовать Мишенька уж больно любит!

– Что ж. Закончим на сегодня разговоры о черчении и приступим всё же к географии. Михаил, вот погляди, какую я тебе книгу принёс: «О странствиях вообще». В ней много любопытного – о далёких островах – Яве, Суматре, Цейлоне, о странных деревьях, о вулканах… Там теплее, чем в Италии и даже чем… гхм… здесь. Полистай на досуге. Посмотри, какие растут там деревья. Вот увидишь, с такой склонностью к географии ты станешь великим путешественником! Может быть, и сам покоришь какой-нибудь вулкан! К тому же с твоими способностями к языкам… Подумать только: персидский, латынь, английский, французский, итальянский, испанский! Немецкий выучить за полгода – ух! С такой памятью тебе все народы мира станут друзьями!

– Это всё хорошо бы, – вздохнул Мишутка. – Но далёкие страны и вулканы я могу и сам нарисовать. Прямо здесь, на полу. Они оживут, как эти деревья. Только вот звуков не хватает. Мне бы научиться ещё рисовать звуки… Как поют в тех южных краях, какими голосами ведут беседы – слова-то я, пожалуй, смогу повторить, а вот мелодии? Они ведь в каждом краю свои. И птицы, верно, по-разному между собой разговаривают. Оттого у меня здесь, на полу, птиц и нет. Разве могут они петь беззвучно? Вот чему я хотел бы научиться – рисовать голоса…

– Ну, дорогой мой, птицу подарить я тебе не могу, но к следующему уроку принесу что-нибудь… подходящее, птичье. Для твоих рисунков.

– Спасибо, учитель! А то в этой комнате деревьев много, а птица только одна.

– Что же это за птица, любезный мой Михаил?

– Бабушка.

Bepul matn qismi tugad.