Kitobni o'qish: «Мария – королева Шотландии. Том 2»

Shrift:

MARGARET GEORGE

MARY

QUEEN OF SCOTLAND AND THE ISLES

Мария – королева Шотландии
1561–1568

Глава 48

Мария со свитой въехала во двор, спешилась и приготовилась войти в замок. Хантли и Ливингстон со своими людьми нашли четыре жилища в городе, так же как Гамильтоны. Служители с горящими факелами увели лошадей. И вдруг в мерцающем свете Мария приметила сэра Джеймса Бальфура, вынырнувшего из небольшой дверцы сбоку. Он был вынужден идти к конюшням через дальний угол двора, и, хотя лицо наполовину скрывал плащ, бесцветные глаза выдали его Марии.

Зачем он тут? Бывший прихвостень Нокса, убийца кардинала Битона, он сейчас должен быть во владениях Босуэлла. Так сам Босуэлл ей сказал. Босуэлл не упоминал, что он в Глазго. Должно быть, не знал.

Мария кивнула, когда он наконец небрежно приветствовал ее. Ее возмутила и взволновала эта небрежность.

«Босуэлл предупреждал меня, – подумала она. – Он говорил, что здесь опасно, но сам не знал, в чем опасность. Конечно, здесь происходит многое, чего мы не знаем… Я глубоко на вражеской территории. Где, разумеется, царствует мой муж со своим отцом».

Она медленно поднималась по лестнице в замок, подобрав юбки. Что ее ждет? Для ухода за Дарнли понадобится несколько комнат, все смежные, чтобы обеспечить необходимое лечение и процедуры.

Чадящие факелы освещали темный, узкий, похожий на туннель коридор, отбрасывали неверные тени на голые, ничем не прикрытые стены. Она чувствовала себя в этом коридоре – мрачном, холодном, манящем, – словно в кошмаре, и почти ожидала, что факелы вот-вот шевельнутся и потянутся к ней, как руки призраков.

Почему нет стражи? Мария тихонько повернула ручку первой попавшейся на пути двери. Внутри была только убогая койка и стол с заткнутыми пробками кувшинами, темными бутылями и чашками с сухими травами. Комнату наполнял аромат майорана и дягиля.

В следующей комнате оказалась кровать королевских размеров под синим бархатным расшитым балдахином, с пологом с кисточками и даже молитвенной скамеечкой перед распятием. Но и эта комната, как предыдущая, была пуста. Мария все же вошла и проследовала через нее в смежную, откуда слышалось тихое бормотание и даже звуки лютни.

Дарнли склонился над лютней, напевая про себя. Она узнала его только по голосу, ибо представшее перед ней существо было почти лысым, покрытым ярко-пурпурными прыщами, с руками скелета. Мертвец перебирал струны лютни и пел:

Эй вы, горцы, эй вы, жители долин,
Где теперь ваш господин?
Граф Меррей, он не вами ль убит,
На лугу на зеленом зарыт.

Дарнли запрокинул голову, закрыл глаза и стал еще больше похож на скелет.

Он был и отважен и мил
И в седле на турнир выходил.
Граф Меррей был хорош во всем
И должен был стать королем.

– Незаконнорожденный никогда не станет королем, – громко сказала она.

Дарнли открыл глаза и уставился на нее.

– А, вот и ты, – сказал он, но это прозвучало как упрек, а не как приветствие. Теперь уже поздно прятать лицо за маскою из тафты. Не важно, пускай посмотрит, каким он стал.

– Как видишь.

Она старалась не смотреть на него, но преображение было столь поразительным, что ей это давалось с трудом. Плоть растаяла на тонких костях, и он походил на чудовищную, вытянувшуюся, как палка, фигуру висельника, только гниющая кожа была не черной, а красной, усыпанной прыщами и пурпурными пятнами. Лысая голова неестественно старила его.

– Бургуэн помогает мне, – сказал он, откладывая лютню. – Тебе следовало бы навестить меня пораньше! – Он прищурился. – Подойди, дорогая женушка, и поцелуй меня!

Она заставила себя улыбнуться и подошла поближе. Вблизи он выглядел еще хуже. Из прыщей сочилась слизь. Она отыскала чистое место у левого глаза и легонько коснулась губами.

– Спасибо, – пробормотал он. – Я уже чувствую исцеление.

Дыхание его было зловонным, и запах этот не походил ни на что, слышанное ею раньше. Гниль – иначе не скажешь.

«Я не могу пройти через это, – подумала она. – Нет, я ни за что на свете не позволю себе запереться с ним, провести ночь в этой комнате. Я должна увезти его с собой в Эдинбург, держать рядом, а потом, как-нибудь ночью, когда он поправится…

А поправится ли он когда-нибудь? Что, если эта болезнь неизлечима или смертельна? Что, если ему станет только хуже? Что, если это единственный шанс провести с ним ночь?

Тогда мне придется смириться с будущим позором, ибо я не могу…»

– Что ты так смотришь, дорогая жена? Или вид мой тебе не нравится?

«Так вот как выглядит грех, – думала она. – Деяния его отражаются на лице, вот и все. А наши в Босуэллом еще не вышли на свет. Но все грехи одинаково безобразны, а мы можем только смотреть на них».

– Нет. Мне тебя жаль. – Это была правда. Она взволновалась так же, как во время частых болезней Франсуа, так же, как во время тяжелой болезни Дарнли, страдавшего корью. – Я хочу, чтобы тебе оказывали постоянную помощь. Мне больно видеть тебя в таком состоянии.

Энтони Стэнден, симпатичный молодой англичанин, камердинер Дарнли, словно материализовался из тени в углу комнаты. Дарнли бросил на него хмурый взгляд.

– Принеси теплых полотенец, – раздраженно потребовал он. – Мне надо лицо промокнуть.

Стэнден вышел из комнаты.

– Тебе больно? Я заболел оттого, что ты плохо ко мне относишься, – сказал он. – Из-за твоей жестокости я стал таким, каков есть. – Он взглянул на нее и медленным обвиняющим жестом провел рукою по лысой голове. – Господь свидетель, как я наказан за то, что сотворил из тебя кумира и посвятил тебе все свои помыслы!

Она отошла как можно дальше, насколько позволяла вежливость.

– Не понимаю, в чем моя жестокость и как я могла когда-нибудь пожелать, чтоб ты сотворил из меня кумира.

– Ты была жестока, отказавшись принять мои извинения и примириться со мной. – Он попытался встать, но слабые ноги, задрожав при этом усилии, не держали его. – О, ты скажешь, что я повинюсь, а потом опять согрешу! Но я молод! Разве мне не дозволены грехи молодости? Почему ты так много требовала от меня? – Он не сводил с нее глаз. – Ты прощаешь других своих подданных, совершивших предательство, изменников, вроде Мортона и лорда Джеймса. Да, к ним ты милостива!

Он казался таким невинным, беспомощным. Но был полон лжи; он, должно быть, столько лгал, что даже не мог всего упомнить, и потому считал себя честным.

– Что это за слухи доходят до членов Совета, будто бы наготове стоит судно, которое увезет тебя из Шотландии! А некий мистер Хайгейт узнал, что ты затеваешь заговор с целью свергнуть меня и короновать принца. Мне сообщил об этом житель Глазго, Уокер, – в ответ набросилась на него Мария.

– Я ему уши отрежу! – завопил Дарнли. – Он лжец! Нет никакого заговора, кроме того, что плетут члены твоего Совета! Да, я слышал о плане заключить меня в тюрьму и убить, если я окажу сопротивление. Мне рассказал об этом провост Глазго! Впрочем, – признался он, сбавив тон, – говорят также, что ты оказалась подписать это требование, когда его тебе доставили.

Кто-то из Крэгмиллера предал ее! Или подслушал кто-то другой, кроме пяти заговорщиков? Она заледенела и очень испугалась.

– Все-таки, – тихо сказал он, – я никогда не поверю, что ты – едина со мной плоть перед Господом – пожелаешь причинить мне зло.

«Его плоть… гниющая плоть… плоть едина… но могу ли я повторить то же самое, сказать, что он никогда не пожелает причинить мне зло?»

Вернулся Стэнден с мокрыми нагретыми полотенцами на подносе и принялся мягко прикладывать их к шее и лицу Дарнли, стирая засохшую слизь с прыщей. Дарнли выглядел довольным, как кот, которого гладят по шерстке.

– Я лягу, – сказал он наконец Стэндену, и грум поднял его на ноги и помог пройти в спальню.

Дарнли упал на колени на молитвенную скамеечку и умоляюще взглянул на распятие. Потом позволил уложить себя в постель. Трясясь от слабости, кое-как заполз под покрывала. Ветеренообразные ноги высунулись на минутку, точно лапы аиста, и скрылись под одеялом.

– Мне ничего в жизни не хочется, кроме того, чтобы мы примирились и жили вместе, как муж и жена, – заявил он, когда Стэнден вышел. – А если этого не произойдет, если я буду знать, что этого никогда не случится, никогда не встану из этой постели, нет, никогда больше!

– И мне тоже этого хочется, – проговорила она самым приятным и убедительным тоном, каким сумела. – Потому именно и приехала навестить тебя. Но сперва тебя надо вылечить от болезни, и лучше всего, если ты вернешься со мною в Крэгмиллер, где за тобой будет уход. Там здоровее, чем в Холируде, который стоит в низине, и близко от него, так что я смогу навещать тебя ежедневно. А в тамошних покоях легко можно устроить необходимые тебе лечебные ванны.

– Я не могу никуда ехать.

– Я привезла для тебя носилки.

– Значит, ты в самом деле заботишься о моем выздоровлении, чтобы мы воссоединились? – Он явно был тронут. – Ты действительно этого хочешь?

Она кивнула.

– О, тогда… Я должен удостовериться, что это правда, ибо, если не так, нас может постичь такое несчастье, какого ты даже не представляешь. – Он вздохнул и подтянул одеяла.

– Мы оба устали, – сказала она, с облегчением завершая сегодняшнюю беседу, и повернулась, чтобы уйти.

– Останься! Не уходи!

– Нет, я должна переночевать в другом месте, а не в этой больничной палате. Дворец архиепископа всего в сотне ярдов. Я приду утром пораньше, обещаю…

Рука его взлетела, словно бросившаяся змея, и вцепилась ей в грудь.

– Нет! Не уходи! Ты не вернешься…

– Я обещаю! – Она попыталась расцепить костлявые пальцы.

– Босуэлл здесь?

У нее кровь застыла в жилах.

– Нет, конечно нет! – Она вырвалась.

– Тогда представь, что это Эрмитидж, а архиепископский дворец – Джедбург, и я не усомнюсь, что ты скоро поутру возвратишься, – пробормотал он, и тон его вдруг изменился. – О, как я счастлив видеть тебя, просто умираю от радости!

Устроившись наконец в одиночестве в самой дальней комнате, в качестве гостьи постоянно отсутствующего архиепископа, она выбралась из постели. Мария Сетон, единственная ее камеристка – мадам Ралле была слишком стара для подобного зимнего путешествия, – выполнила свой долг, помолившись с ней вместе, а потом удалилась в уверенности, что она будет спать.

Спать? Нет, этой ночью ей не до сна. Увидев Дарнли в таком состоянии, целиком превратившегося в чистое олицетворение болезни, она получила жестокий удар. Казалось, что даже на этой комнате тяжело лежит чужеродная пелена зла, окутывавшая замок Глазго. Мария Сетон, честная, сострадательная женщина, может быть, и не ощущала этой ауры. Может быть, надо уже столкнуться со злом, чтобы чуять его присутствие.

Мария вытащила несколько листов бумаги, которые умудрилась припрятать средь личных вещей, хоть они были и не самого лучшего качества, аккуратно разгладила один, поставила на угол стола канделябр, чтоб свет падал на лист, и расстелила его.

Взяла перо и принялась писать. Ни обращения, ни даты, ни адреса. Она не может назвать ни себя, ни адресата.

«Поелику я вынуждена была покинуть место, где оставила сердце свое, легко судить о моем состоянии, помня, что есть тело без сердца…»

Как трудно было оставить его и ехать решать постыдную и нелегкую задачу! Это выпало ей из-за их любви, из-за их греха…

«Но разве я пожелала бы, чтобы этого не было? – спросила она себя. – Разве я пожелала бы, чтобы не было ни одного объятия, ни одного поцелуя? Нет. До тех пор я не жила, и вычеркнуть эту радость означало бы умереть».

Босуэлл… Она представила, как он обнимает ее, склоняет голову, целуя грудь, а она лежит, касаясь щекой его мягких волос… Тело ее жаждет обладать им, вместить его.

Она затрепетала. Пламя свечи дрожало от холодного сквозняка, веющего от стен.

Надо описать то, что случилось сегодня.

«В четырех милях от Глазго навстречу нам выехал джентльмен графа Леннокса и передал мне его приветствия и извинения…»

Она описала приезд в Глазго, лэрдов, встречавших ее, и более скупо тех, кто не вышел встречать.

Она перечислила ответы Дарнли на слухи о его замыслах, его ответные обвинения ей в замысле заключить его в тюрьму и убить, весь их разговор по поводу ее отчуждения от него и его желания получить прощение и примириться. Свеча догорала, на бумагу капал воск. Она заменила ее новой.

«Король задал немалое множество вопросов, взяла ли я Френча Пэриса и Гилберта Керла в свои секретари. Удивляюсь, кто ему обо всем сообщает, даже о близящейся свадьбе Бастьена, моего французского церемониймейстера?

Он разгневался, когда я заговорила с ним об Уокере, и пригрозил отрезать ему уши, ибо тот лжет, поскольку я прежде спросила, по какой причине он сетует на некоторых лордов и им угрожает. Он отрицал это, заявив, что скорее расстанется с жизнью, чем причинит мне малейшее огорчение. Что касается прочих, то он, по меньшей мере, дорого отдаст свою жизнь».

Может быть, Босуэлл поймет. Хорошо, что это записано на бумаге.

«Он поведал мне все, что касается епископа и Сазерленда, коснувшись предмета, о котором вы меня предуведомили. Чтобы заставить его мне поверить, я прикинулась, будто сочувствую, и посему, когда он пожелал получить от меня обещание вновь делить с ним ложе после выздоровления от недуга, я притворилась, что верю честным его заверениям и, если он не передумает, даю согласие. Однако просила держать это в тайне, ибо лорды опасаются, что, сойдясь вновь со мною, он станет им мстить.

„Я рад, что ты предупредила меня о лордах, – сказал он. – Надеюсь, ты хочешь, чтобы отныне мы зажили счастливо. Ибо если не так, нас может постичь такое несчастье, какого ты даже не представляешь“».

Да, вот так он и сказал. Что это значит? Может быть, Босуэлл знает.

«Он не хотел отпускать меня, желая, чтоб я с ним сидела. Я прикинулась, будто бы приняла все за правду, и обещала подумать и извинилась, что не могу просидеть с ним всю ночь, поскольку он упомянул, что плохо спит. Никогда я от него не слыхала столь разумных и кротких речей, и, если бы не имела доказательств, что сердце его переменчиво и непостоянно, точно воск, а мое уже твердо, точно алмаз, я пожалела б его. Но не опасайтесь, я не отступлюсь от своей цели и не подведу вас».

Дарнли был трогателен. Дарнли олицетворял раскаяние, но Дарнли – лжец и убийца.

«Я не должна обманываться на его счет, – думала она, – сколь бы жалким он ни был».

Она ощущала в комнате чье-то присутствие, повернула голову, глянула в тень, но ничего не обнаружила. Просто показалось.

«И я теперь тоже лгунья, – подумала она. – Он заразил меня и сделал подобной себе. Плоть едина… он называет меня своей плотью».

«То, что я здесь творю, внушает мне отвращение. Вы посмеялись бы, увидав, как искусно я лгу или хоть хорошо лицемерю, мешая правду с обманом.

Он изрек, что есть люди, совершавшие тайные ошибки и не убоявшиеся сказать о них громко, и что это свидетельствует и о величии, и о ничтожности. Упомянул даже леди Рирс, сказав: „Господь свидетель, она честно тебе послужила“, – и что никто не имел повода заподозрить, будто бы я не владею собою».

Есть ли в этих речах смысл, или это просто болтовня Дарнли? Никто ведь не знает о ее встречах с Босуэллом, правда? Дарнли испытывает ее. Но если думает, что способен заставить ее сознаться, он ее плохо знает.

«Я сказала ему, что он должен излечиться, а здесь это невозможно. Я сказала ему, что сама отвезу его в Крэгмиллер, где вместе с врачами смогу за ним ухаживать, не будучи вдали от сына».

«От моего сына. Надо проследить, чтоб не назвать его „нашим сыном“ или „принцем“, на случай, если письмо попадет в руки недоброжелателей».

«Простите, если пишу неразборчиво; я почти больна, и все-таки рада писать вам, пока все кругом спят, зная, что не могу свершить то, чего наипаче желаю, – лежать в твоих объятиях, жизнь моя, мой дорогой, и молю Бога уберечь тебя от всякого зла».

Любовное письмо – письмо превращается в любовное. Сколько любовных писем получал Босуэлл? Она знала, что самые цветистые он хранит в надежной шкатулке, усеянной заклепками и запертой. Надо подарить серебряную для хранения ее писем и заставить сжечь все прочие.

Прочие. Ей ненавистно думать о них и о том, что о многих она никогда не узнает. Дженет Битон, женщина-ведьма из Брэнкстона, все еще сверхъестественно прекрасная, перевалив за пятьдесят; Анна Трондсен, дочь норвежского адмирала, которая последовала за ним в Шотландию и несколько лет скрывалась в стране. Вернулась ли она в Норвегию? Есть незаконный сын, Уильям Хепберн, наследник Босуэлла. Но кто его мать?

И леди Босуэлл, Джин Гордон! Когда они поженились, она не любила Босуэлла, а теперь? Он спал с ней, конечно же, целовал ее груди, и она тоже прижималась щекой к его волосам.

«О, святители небесные! Ревность превращает самые дорогие мои воспоминания в адскую муку, как если б они вышли наружу!

Он должен будет развестись с женой. А когда лорды и парламент освободят меня – ведь должны же они найти законный способ, – мы сможем пожениться».

«Оба мы связаны с недостойными супругами. Дьявол разъединяет нас, а Бог связывает воедино в самую преданную чету, какую когда-либо связывал».

Она в ужасе посмотрела на эти слова, зачеркнула «дьявол» и написала «целый год». Как могла она помянуть дьявола?

Она оттолкнула лист. Зачем она все это пишет? Как одержимая.

«Дьявол поблизости, я почти чую его», – подумала она, вытирая покрытые холодным потом ладони о халат.

Рука чуть ли не сама собою снова взяла перо и продолжала писать:

«Я слаба, но не могу не писать, пока остается бумага. Будь проклят этот прокаженный, что мне так досаждает! Он не очень обезображен, но в плохом состоянии. Меня чуть не стошнило от его дыханья, хоть я и не подходила к кровати ближе чем на фут.

Короче, я поняла, что он преисполнен подозрений, но все-таки верит мне и поедет куда угодно по моему слову.

Увы! Я никогда никого не обманывала, а теперь покоряюсь твоей воле. Ты заставляешь меня притворяться, что внушает мне ужас и отвращение, ты навязываешь мне роль предательницы».

Но Босуэлл никогда не хотел, чтобы она прошла через это. Он предлагал ей избавиться от ребенка. Для него это было простым и понятным решением физической проблемы.

Босуэлл. Он первым делом солдат и сам тонет в трясине интриг, как ее белая лошадь тонула в тине при возвращении из Джедбурга. Он в столь же чужом окружении, как и она. Они оба в великой опасности.

«Теперь же, чтобы угодить тебе, жизнь моя, я жертвую честью, совестью, счастьем, величием…»

Теперь она превращает Босуэлла в кумира, какого Дарнли некогда сотворил из нее. Да, она заразилась его грехами, она подхватила его малодушие.

«Никогда не устану писать тебе, и все же кончаю, поцеловав твои руки. Сожги это письмо, ибо оно опасно, да и не сказано в нем ничего хорошего, так как я ни о чем не могу думать, только горевать и печалиться…»

Небо светлело; в желтом огне свечи бумага казалась запачканной и грязной. Она сложила ее и приготовилась передать Френчу Пэрису, доверенному посланцу Босуэлла. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.

Глава 49

Небольшая процессия медленно двигалась по промерзшей голой местности. Лорд Ливингстон, терпеливо ожидавший в Глазго последние десять дней, ехал впереди. Прямо за ним ехала Мария со своими придворными, и со всей осторожностью по неровной дороге везли Дарнли, уложенного на собственные носилки Марии, привязанные к двум лошадям. Носилки были накрыты, так что холодный ветер не касался его воспаленного лица. Но он все держал перед собою маску из тафты, защищаясь и от любопытных глаз, и от плохой погоды.

Он заметно набрался сил, хотя понадобится несколько месяцев, чтобы сыпь полностью сошла – так ему говорили, – однако еще был слаб и не знал, выдержит ли дорогу. Но путешествовать таким образом, мягко покачиваясь на подъемах и спусках с холмов, было приятно, и он, проваливаясь в сон и просыпаясь, чувствовал себя ребенком.

Мария с облегчением покидала чужую, недружелюбную территорию Леннокса. Ее пребывание в Глазго было одновременно скучным и призрачным, словно там всегда была ночь и часы шли иначе. Она подчинялась расписанию, царствовавшему в больничной палате Дарнли, и весь мир вокруг подчинился этому искаженному порядку. Теперь огромное пустое небо, восход и закат солнца стали долгожданным знамением не подвергшейся переменам нормальной жизни. Она никак не могла надышаться ледяным обжигающим воздухом, словно грудь еще была полна запахами болезни.

Странно, но вся ее слабость и тошнота испарились мгновенно, как только она столкнулась с поистине омерзительными признаками сифилиса и пережила потрясение от смертного запаха гнили. Она словно решилась не допускать собственной телесной слабости.

Она не имела известий от Босуэлла, но в них не было необходимости. Она сделала все, что могла, передавая ему политические заявления, которые удавалось вытянуть из Дарнли, но особо тревожных среди них не было. Какое бы злодейство ни намечал Дарнли на будущее, теперь, вдали от отца с его сторонниками, он будет намного слабее. В Эдинбурге нет никого, кто пожелал бы вступить с ним в заговор, никто из лордов не доверял ему и не желал иметь с ним никакого дела.

Гигантский ворон с лоснящейся широкой спиною перелетел с ветки на голое дерево впереди и ждал, пока они проедут, склонив голову набок. Потом хлопул тяжелыми крыльями и взмыл в воздух к следующему стволу. Он ни разу не каркнул, просто зловеще глядел.

На первых порах они ехали, остановившись лишь в Линлитгоу, между Коллендер-Хаус и Эдинбургом. На следующее утро их должен был встретить Босуэлл и официально сопровождать весь остаток пути.

«Почти кончено!» – думала Мария не с радостью, но с глубоким облегчением. Зная, что скоро окажется на территории Босуэлла, она снова чувствовала себя в безопасности.

Однако на следующее утро к ней обратился Дарнли, неуверенно ковылявший к носилкам. Мария отошла от коня, на которого только что собралась сесть, и подошла к нему.

– Я решил против Крэгмиллера, – объявил он. Слова, приглушенные маской, звучали не по-человечески.

– Но я приказала установить там для тебя ванны, – запротестовала она. – Врачи уже переезжают и перевозят аптекарские столы и весы. Ты же знаешь, что не можешь ехать в Холируд – он стоит в низине, там сыро. А в Эдинбургском замке холодно и сквозняки. Более подходящего места не найти. – Она старалась сдерживать раздражение в голосе. Если его разозлить, он станет еще упрямей.

– Я хочу в Керк-О’Филд, – сказал он.

– Куда?

– В Керк-О’Филд. Мне говорили, там хороший воздух, и лорд Босуэлл, чья жизнь была в опасности, недавно там останавливался и совершенно поправился.

– Но уже все готово.

– Так отмени приготовления, – высокомерно велел он, задергивая занавеси носилок. – Я хочу, чтобы мы расположились в Керк-О’Филде.

– «Мы»? Я не смогу остаться с тобой, пока ты полностью не закончишь лечения!

– Я просто прошу, чтобы ты остановилась в том же доме. Не обязательно в одних покоях. Я только хочу, чтобы мы жили под одной крышей. Ты не можешь мне этого обещать?

– Дарнли…

– Такая ничтожная просьба! Последняя, с которой я к тебе обращаюсь!

Он говорил так жалобно, так умоляюще.

– Хорошо, – сказала она.

Под Эдинбургом на дороге из Линлитгоу ее поджидал Босуэлл со своими людьми, сидевшими на конях так спокойно и прямо, словно стояло лето и не надо было коротать время, трясясь в ознобе.

Ее захлестнула огромная волна возбуждения и облегчения. Дорогое лицо, излучающее уверенность и силу, вновь было рядом. Когда они поравнялась и он ее приветствовал, она сказала:

– Мы едем не в Крэгмиллер, а в Керк-О’Филд.

Удивление выразилось на лице Босуэлла.

– В церковь?

– Нет, в дом, где выздоравливал лорд Бортвик. Король желает лечиться там.

– Но…

Мария покачала головой:

– Король настаивает.

Добравшись до Эдинбурга, въехали в ворота в городской стене, проделали короткий отрезок пути по Хай-стрит, близ Святого Эгидия свернули вниз по Блэкфрайерс-Винд, боковой улице, шедшей прямо на юг, сбегающей вниз после пересечения с широкой Каугейт, а потом вновь поднимающейся к церковным строениям на холме, почти за городской стеной. Действительно, некоторые из них выступали за стену, ибо строились, чтобы стоять в чистом поле, откуда и взяли свое название. В старые времена вдоль холма на шестьсот ярдов тянулись три величественных религиозных ансамбля – монастырь Блэкфрайерс, церковь Керк-О’Филд и францисканский монастырь. Реформаты и мародерствующая армия Генриха VIII обошлись с ними не лучшим образом. Блэкфрайерс, где была некогда государственная церковь и великолепная гостиница для благородных гостей, лежал нынче в руинах; у францисканцев дела обстояли не лучше. Керк-О’Филд, когда-то служившая Священной коллегией, где готовили священнослужителей, сохранил расположенные четырехугольником постройки, но они перешли в руки гражданских властей. Роберт Бальфур получил дом настоятеля, а герцог Шательро, глава дома Гамильтонов, переехал в бывший госпиталь и гостиницу.

Королевская процессия въехала в четырехугольный двор с древним крытым колодцем в центре, и лошади, везшие носилки Дарнли, остановились. Высунув худую бледную руку, он отдернул занавеси и спустил ногу. Сэр Энтони Стэнден мгновенно оказался рядом, помогая ему выйти.

Дарнли оглянулся, осматривая здания. Большое, принадлежащее герцогу, было не для него. Ему отводились дома Бальфура – их было три смежных, – прямо напротив герцогских.

Вполне самоуверенно, по-хозяйски, из самого нового на вид здания появился Роберт Бальфур.

– Добро пожаловать, ваше величество, – сказал он, кланяясь. У него тоже были светлые глаза, как у брата, но гораздо более натуральные. – Все готово. Это большая честь, да, большая…

В самом деле, весь примыкающий дом с длинными соединяющимися комнатами был готов. В доме старого настоятеля верхние покои проветрили и застлали свежей соломой. В дальнем конце большой комнаты соорудили помост. Во всех каминах пылал огонь, и холод медленно отступал.

Мария приложила руку к холодным стенам, ощупывая камни. Они были почти сухими. В это время года понадобилось бы несколько дней, чтобы высушить их. И постройка помоста в пятнадцать футов шириной требовала времени и плотников.

«Они давно знали и готовились к нашему приезду, – подумала она. – Но ведь Дарнли только сегодня утром неожиданно объявил, что хочет сюда ехать».

Неожиданно объявил? Неожиданно объявил о том, что было уже решено и устроено?

Она почувствовала боль и тяжесть в голове под украшенной драгоценностями шапочкой.

«Что происходит? Кто знал, что мы приедем? Почему Дарнли пожелал здесь остановиться?»

Она оглянулась на мужа, всегда высокого и стройного, а теперь согбенного, точно карлик. Он задумал следующее убийство? Кого он теперь собрался убить?

«Меня?

Нет, он меня любит… Раб любви.

Босуэлла? Кажется, он его подозревает, но должен знать, что Босуэлл единственный среди лордов, кто никогда не вступал против нас ни в какие интриги. Лорда Джеймса? Мейтленда? Да, он их ненавидит, но одинок в своей ненависти. Лорд Джеймс с Мейтлендом не беспомощные иностранцы, как бедный Риччо…»

Ее охватило чувство презрения. Отыщется ли в Шотландии еще хоть один человек столь жалкий, что не нашел бы союзников и друзей заговорщиков? Только это больное, развратное, слабоумное существо! Пускай строит планы, они будут такими же бессильными, как он сам!

– Нам надо послать за мебелью, – сказала Мария, взглянув на Дарнли. – Я уже приказала отправить многие вещи в Крэгмиллер. Теперь мы заберем из Холируда твою кровать, ту, с коричнево-фиолетовыми покрывалами с золотым и серебряным шитьем, которую я недавно тебе подарила; драпировки для стен – они уже так просохли, что, по-моему, можно не волноваться за вышивку… набор из семи голебенов со сценами охоты. И разумеется, для туалета, твой стульчак, чтобы ты мог, когда понадобится… – Она не видела лица Дарнли под маской из тафты. Злится? Сконфужен? – …облегчиться, выпустив жидкость, которая так тебя мучит, – громко договорила она.

Мария надеялась, что он сконфузится. Пусть все представят его присевшим на краешек бархатного стульчака, испускающим дурные звуки и запахи. О, пусть это для всех послужит подтверждением его королевского достоинства!

Он отвернулся, и она сразу же устыдилась. Дурак, хнычущий самовлюбленный ребенок, явно замышляющий очередные злодейства. Но опуститься до насмешек над его слабостью и публично высказывать замечания о кишечнике непростительно.

– Я также послала за всеми лекарствами и за ванною для лечения, – поспешно добавила она. – А если найдется и для меня подходящее место, я тоже буду здесь ночевать.

Дарнли все стоял, скрестив на груди руки и угрюмо уставившись в пол.

– Для вас, разумеется, место найдется, – мягко вмешался Роберт Бальфур. – Прямо под покоями его величества. Позвольте мне вам показать.

Они повернулись и прошли сорок футов назад через длинный зал. В соединяющем здания коридоре пришлось подняться на две-три ступеньки, так как дома стояли на разных уровнях.

Бальфур шел впереди, указывая дорогу, вниз с каменной площадки по винтовой лестнице к покоям, таким же, как у Дарнли, – передняя, смежная с большой спальней.

Даже здесь горел огонь, и от сладкого запаха тростника, смешанного с травами, в комнате пахло, как на увядающем июньском лугу.

– Должно быть, вы очень богаты, если греете и наполняете ароматами пустые комнаты, или очень придирчивы, не желая оставлять дело несделанным, – заметила Мария, внимательно наблюдая за Бальфуром.

– Должен покаяться в некоторой расточительности, – признался он. – Это моя слабость.

«Вовсе нет», – хотела сказать Мария, но что-то, какое-то инстинктивное побуждение, удержало ее. Мех на его камзоле потерся, он не носил ни драгоценностей, ни золота. Расточительность не входила в число его прирожденных пороков.

«Ему приказали все приготовить, в том числе комнаты для меня, и сделать их как можно более привлекательными, – подумала она. – Но кто приказал?»

И внезапно все – уединенность, небольшие помещения, где не требовалось многочисленной охраны, – обрело зловещий и знаменательный смысл.

Она заметила, что Бальфур глядит на нее.

«Ежели некто ищет моей смерти, как искал смерти Риччо, конечно же, ничего не выйдет, – думала она. – У меня есть Босуэлл, он позаботится, чтобы мне не причинили вреда».

– Эти комнаты прекрасно подходят, – сказала она наконец.

Как только позволили приличия, она покинула Керк-О’Филд и отправилась в Холируд под предлогом необходимости отобрать мебель и вещи для отправки в дом к выздоравливающему.

Ее должно было радовать возвращение, но и над Холирудом нависла та же атмосфера беды, что и над Керк-О’Филдом. Казалось, что собственные ее апартаменты полны привидений – Риччо, Рутвена, множества других, безымянных, но ощутимо присутствующих. Эти комнаты никогда не очистить от зла.