«Что-то со мной не так (сборник)» kitobidan iqtiboslar, sahifa 2
Милдред и гобойПрошлой ночью Милдред, моя соседка, живущая этажом ниже, мастурбировала с гобоем. Гобой сопел и взвизгивал в ее влагалище. Позднее, когда я думала, что она уже закончила, она начала пронзительно кричать. Я читала книгу об Индии, лежа в постели. Я чувствовала, как ее экстаз проникает ко мне в комнату сквозь половицы. Конечно, тому, что я слышала, могло быть и другое объяснение. Вероятно, это был не гобой, а гобоист, который входил в Милдред. Или, возможно, Милдред била свою маленькую нервную собачку чем-то длинным и музыкальным вроде гобоя.Милдред, которая пронзительно кричит, живет подо мной. Три молодые женщины из Коннектикута живут надо мной. Еще есть дама-пианистка с двумя дочерьми на первом этаже и какие-то лесбиянки в цокольном. Я человек здравомыслящий, мать, и я люблю ложиться спать рано, но как я могу вести размеренный образ жизни в таком доме? Это какой-то разгул скачущих и резвящихся вагин: тринадцать вагин и только один пенис – моего малолетнего сына.
Она не может заснуть. Лежит, прижав ухо к матрасу, и, вслушиваясь в громкое биение собственного сердца, сначала ощущает, как кровь выталкивается сердцем, потом, через малую долю секунды, толчок в ухо – ш-ш-ш-и-хамп, ш-ш-ш-и-хамп. Потом она начинает засыпать, но снова просыпается, потому что ей снится, что ее сердце – это полицейский участок.
Иногда мысль перетекает в сон (она строит длинную фразу, и вот она уже на Четырнадцатой улице – выкладывает черным бордюрным камнем длинный отрезок тротуара), а в голове звучит: но постой, это же неправда, это начинается сон, и она просыпается, чтобы подумать о мыслях и снах. Иногда она долго лежит, бодрствуя, и в конце концов сон нисходит на нее ласковым поглаживанием и сразу же успокаивает, расслабляя все ее тело; потом мозг замечает это и просыпается, потому что ему интересно, как это сон пришел так вдруг. Иногда мозг не перестает работать часами напролет, и она встает, чтобы приготовить себе теплое питье, а потом оказывается, что помогает вовсе не теплое питье, а тот факт, что она совершила некое действие. Иногда сон приходит легко, но почти сразу (она спала минут десять или около того) громкий или тихий, но неприятный звук будит ее, и сердце бешено колотится. Сначала возникает безотчетный гнев, потом мозг снова начинает работать.
В момент, когда достигается предел, когда впереди не остается ничего, кроме тьмы, появляется и приходит на помощь нечто нереальное. Иначе все это похоже на сумасшествие: безумный человек, которого ничто не может вывести из его тревожного состояния, начинает полагаться на нечто, чего не существует в действительности, поскольку оно помогает ему и он нуждается в нем, ведь ничто реальное по-прежнему не помогает.
Она плакала, но, вероятно, лишь из-за того, что на улице шел дождь, и она долго смотрела на дождевые капли, стекающие по оконному стеклу, и начала размышлять: плачет ли она потому, что идет дождь, или просто дождь создает обстановку, располагающую к слезам, потому что вообще-то она плачет не очень часто? В конце концов она пришла к выводу, что верно и то и другое, потому что дождь и слезы – это одно и то же. А потом, уже на улице, на нее вдруг одновременно с разных сторон обрушился страшный шум – сигналили сразу несколько машин, громко взревел двигатель грузовика, другой грузовик тарахтел своим разболтанным механизмом, проезжая по неровному дорожному полотну, ухал отбойный молоток в руках дорожного рабочего, – и ей казалось, что этот грохот происходит у нее внутри, как если бы гнев и замешательство опустошили ее и освободили место у нее в груди для этого оглушительного металлического лязга, или как если бы она сама покинула собственное тело и оставила его открытым для этого шума. И тогда она начала думать: это грохот вошел в меня, или во мне самой есть нечто, что, вырвавшись наружу, породило такой великий грохот?
МатьДевочка написала рассказ.– Насколько лучше было бы, если бы ты написала роман, – сказала мать.Девочка построила кукольный дом.– Насколько лучше было бы, если бы ты построила настоящий дом, – сказала мать.Девочка сделала для отца маленькую подушечку.– А не практичней ли было бы сделать одеяло? – спросила мать.Девочка выкопала в саду маленькую ямку.– Насколько лучше было бы, если бы ты выкопала большую яму, – сказала мать.Девочка выкопала большую яму и легла в ней спать.– Насколько было бы лучше, если бы ты уснула навечно, – сказала мать.
Иногда у Василия возникало подозрение, что над своими статьями он работает только потому, что ему нравится писать авторучкой с черными чернилами.
Одной из важнейших для него задач было не забыть, чего он желал достичь в жизни. Другой важной задачей было не спутать романтическое представление о себе – например, как о враче-подвижнике в Африке – с реальными возможностями. И он старался не упускать из виду тот факт, что он – взрослый человек, живущий во взрослом мире и имеющий обязанности. Это было нелегко: он мог вдруг поймать себя на том, что сидит на солнышке и вырезает бумажные звезды для рождественской елки, в то время как другие мужчины трудятся, чтобы содержать свои большие семьи, или представляют свои страны в дальних краях.
РыбаОна стоит над рыбой, размышляя о непоправимых ошибках, которые совершила сегодня. Вот рыба приготовлена, и она – наедине с ней. Эта рыба – для нее, больше в доме никого нет. Но у нее выдался беспокойный день. Как она может есть эту рыбу, остывающую на мраморной доске? И рыба тоже, неподвижная, отделенная от костей, лишенная серебристой кожи, никогда не была так безнадежно одинока, как сейчас: подвергшаяся насилию в крайней форме, она лежит под усталым взглядом этой женщины, последней ошибкой которой в этот день было то, что она с ней сделала.
Думаю, ты дошел до того состояния, когда смотришь на эту боль так, будто она в трех футах от тебя лежит в коробке, в открытой коробке, где-нибудь на подоконнике. Она твердая и холодная, как металлический брусок. Ты просто смотришь на нее и говоришь: ладно, возьму ее, так и быть. Вот что она собой представляет. Ты знал о ней все даже прежде, чем все это затеял. Ты знаешь, что боль – неотъемлемая часть всего этого. И ты не сможешь потом сказать, что удовольствие было бо́льшим, чем боль, и поэтому готов все повторить. Это не имеет никакого отношения ни к чему. Ты не можешь ее измерить, потому что боль приходит потом и остается дольше всего другого. Так что вопрос на самом деле состоит в том, почему боль не заставляет тебя сказать: я никогда больше этого не сделаю. Даже когда боль так сильна, что ты должен был бы это сказать, ты не говоришь.
