Kitobni o'qish: «Хорошая? Плохая? Живая! Мама»

Shrift:

* * *

О книге

Эта книга нужна была мне, когда я стала мамой впервые. Ой как нужна. Но тогда её никто, увы, не написал. Поэтому я решила сделать это сама. В надежде, что кому-то она поможет. Так, как могла бы когда-то помочь мне.

Главы этой книги сотканы из разрозненных текстов – кусочков моей жизни – как лоскутное одеяло. Лоскутки очень разные – и по размеру, и по цвету, и по плотности ткани. Какие-то – новые и яркие, другие – изношенные, потускневшие. Я соединяю их между собой невидимыми нитями, сшиваю разные периоды своей жизни – от детства до момента здесь и сейчас.

За счет прыжков из прошлого в будущее и наоборот создаётся ощущение хаоса, непонимания, что вообще происходит, куда ведёт повествование. Это именно то ощущение, с которым я раньше жила свою жизнь и с которым вошла в родительство. Добро пожаловать в мой мир, читатель.

Но постепенно всё меняется. Лоскутное одеяло текстов мало-помалу превращается в добротный тёплый плед, которым можно укрыться в моменты, когда больно, горько, грустно. Или когда злитесь.

Так же менялась и я. Очень медленно, понемногу моя жизнь становилась более управляемой, понятной, цельной. В ней становилось всё больше меня. Меня-настоящей. Меня-любящей. Меня-могущей. Жизнь всё больше становилась похожей на ЖИЗНЬ. А я – на живого человека. Уязвимого, но устойчивого. Порой растерянного и сомневающегося, но – тёплого. Сильного благодаря пройденному и проходимому пути.

Книга собиралась долго. Из обрывков дневников, постов в соцсетях, фраз, разговоров с детьми, мужем, мамой… Из боли, растерянности, бессилия и – силы, из тепла и благодарности.

Постепенно, из множества историй, наблюдений и переживаний стало рождаться понятие, которое оказалось для меня очень важным.

Я назвала его «живая мама».

Для меня это не просто определение, а способ говорить о женщине, которая остаётся в контакте с собой, даже проходя через боль, усталость и сомнения материнства.

Не идеальной, не «достаточно хорошей» в чьих-то глазах, а настоящей, живой – чувствующей, уязвимой, способной меняться и возвращаться к жизни.

Этот термин стал появляться в 2019 году в моих размышлениях, в постах в соцсетях, в рабочем названии будущей книги.

А в 2025 году он увидел свет в названии изданной (наконец!) книги «Хорошая? Плохая? Живая! Мама.» и стал её сердцем, центром моей работы – и профессиональной, и человеческой.

В итоге «живая мама» – это моя авторская концепция о взрослом материнстве, где ответственность – это осознанный выбор, а забота о ребёнке начинается с заботы о себе.

«Хорошая? Плохая? Живая! Мама.» – это мой путь. Я приглашаю пройти его со мной, проживая по ходу все возникающие чувства, переосмысливая параллельно вашу дорогу, ваши выборы, вашу жизнь. Задавая себе вопросы (в конце каждой главы есть приглашение к рефлексии). Отвечая себе на них честно и искренне.

Книга наверняка вызовет разные (сложные) чувства, но также даст читателю опору в родительстве. По крайней мере я предложу эту опору, а брать её или нет – личный выбор каждого.

Введение

Мы рожаем детей не после того, как станем идеальными родителями. Мы рожаем – а потом, вместе с детьми, растём. Иногда начиная с очень далёкой стартовой черты. Хорошо ли это? А это не про «хорошо» или «плохо». Просто так устроена жизнь.

Статьи и книги об успехах мотивируют и вдохновляют. Но насколько это поддерживает тех, кто «не дотягивает»? Тех, кто, быть может, видит, что нужно его ребёнку, но не может дать ему это? Кому необходима поддержка, но негде найти её, потому что все вокруг такие успешные и осознанные, что даже страшно озвучить, что у тебя что-то идёт не так?

Не всё в жизни происходит по идеальному сценарию. Процесс взращивания, воспитания ребёнка не идёт с неизменным успехом.

Не все дети весёлые, мотивированные, самостоятельные, с крепкой нервной системой, позитивные, беспроблемные. Не все мамы уравновешенные, спокойные, уверенные в себе, ощущающие себя справляющимися.

Не все имеют поддержку. Не все родители понимают, чего хотят, куда и как двигаться.

Жизнь не идеальна. Мы все живём её по-разному. Стартуя из совершенно разных точек осознанности, готовности. Обладая разной адаптивностью. Обладая разным ресурсом.

Иногда мы просто не готовы воспринимать реальность такой, какая она есть. Порой мы не даём права ошибаться ни себе, ни другим. Бывает, что ранимся обо всё происходящее, окуная себя в вину и опуская руки.

Многим бывает сложно, негладко, несладко.

Эта книга – книга-надежда, книга-поддержка, книга-ориентир. Она потребовала от меня огромного мужества снова перепрожить непростой опыт материнства. Перелопатить старые записи, окунуться в болезненные воспоминания.

Я будто заново прошла уже пройденный путь родительства, погружаясь в ощущение бессилия, невозможности вернуться и исправить то, в чём навредила сыну в его детстве. Больно вспоминать о том, сколько сложностей я сама создала себе и ему в то время. Чувствую огромное сожаление, грусть, горечь. Но и понимаю, какой серьёзный путь мне удалось одолеть и сколько ценного и важного я сделала на этом пути для обоих моих детей.

Я знаю, что такое страх, тревога, сомнения, ошибки, вина за них – и я смогла изменить себя и свою жизнь. И мне важно показать другим, что находиться в любой точке родительства – совершенно нормально, это жизнь, и никто в ней не идеален. Но если вас что-то не устраивает, беспокоит в этой точке – вы всегда можете менять свою жизнь, меняться сами. Если я смогла справиться – вы тоже сможете!

Глава 1
Когда твоя история – не о тебе

– Спасибо тебе за такую хорошую девочку. – Муж целует меня в макушку.

Мы стоим у кроватки и с нежностью, удивлением и недоверием смотрим на спящую в ней только что привезённую из роддома дочь.

Так странно. Так непривычно. Мне тридцать семь, и вот уже восемь лет мы с мужем родители очень непростого мальчика. Мальчика, который никогда не спал в кроватке, так что довольно быстро мы от неё избавились. Более того, в младенчестве он спал днём только на руках. Ночью бывало по-разному, иногда было не обязательно именно сидеть под ним. Но в основном… В основном наша жизнь напоминала бесконечно длящийся сюжет «выжить любой ценой».

И тут вдруг такой контраст.

– Спасибо тебе за такую хорошую девочку, – продолжают звучать в голове слова мужа.

Похоже, я реабилитировалась как мать – наконец родила «правильного» ребёнка. С одной стороны, хочется радоваться, умиляться и испытывать благодарность к мужу – оценил мои «старания». С другой, накатывает волна возмущения: а сын что же – не удался? Не в зачёт? Вот такой, как есть – непростой, требующий кучу внимания, тянущий на себя все наши мыслимые и немыслимые ресурсы, – такой не годится?

«Спасибо тебе за такую хорошую девочку» не отпускает меня.

Улыбаться или плакать? Я не знаю.

* * *

– Почему плачете? Что с вашим ребёнком? – слышу сквозь пелену наркоза.

Звуки приглушены, в голове туман. Всё какое-то ненастоящее, будто не со мной. Не хочу верить, что всё произошло именно так. Не хочу. Не могу.

– Что с вашим ребёнком? – продолжает допытываться чей-то голос. И слёзы по щекам текут ещё сильнее. Почему этот голос, откуда он? И где мой муж?

Хочу домой. Хочу, чтобы этот фильм ужасов скорее закончился. Хочу всё отменить. Я на это не подписывалась. Не это заказывала. Мы с мужем готовились к совместным вертикальным родам. По факту же получилось кесарево с не полностью подействовавшей эпидуралкой.

«Подождите, сейчас ребёнка достанем – и обезболим вас внутривенным». Но я не могу терпеть эту боль! Кричу, плачу, прошу сделать что-то, прекратить это.

Кажется, я перестала быть главной. С этого момента и навсегда важнее ребёнок. История никогда уже не будет обо мне. Всё всегда будет крутиться вокруг ребёнка. Все будут видеть в первую очередь его, заботиться о нём. А я… Я не в счёт, я уже взрослая. Подразумевается, что я уже всё могу сама. Но засада в том, что я и раньше была не в счёт. Когда была ребёнком – тоже должна была мочь сама. Получается, моя история, моё соло, в котором главная на сцене жизни – я, закончилось, никогда не начавшись. Как горько… Как с этим смириться?!

– Почему вы плачете, что с вашим ребёнком? – не отстает женщина на соседней каталке. Послеоперационная палата. Кажется, это называется палата реанимации?

Я не знаю, где сейчас мой ребёнок. Уверена, что с ним всё хорошо. А вот со мной – нет. Мне больно. Мне страшно. Мне просто невыносимо ужасно. Я совершенно не в состоянии переносить всё это. Я могу видеть только себя, думать только о себе, плакать от жалости к себе. Я не могу заботиться о ком-то другом. Даже о малыше, которого мы с мужем так ждали и так хотели. Понимаю, что это неправильно, поэтому не могу ничего ответить на вопрос соседки по палате. Её ребёнка увезли в детскую реанимацию. Что мои эгоистичные переживания по сравнению с её настоящими-о-ребёнке?

На часах утро. Интересно, сколько длился весь этот кошмар и сколько я потом была под наркозом? Мозг отказывается соображать.

– Какое сегодня число? – спрашиваю у заглянувшего врача. Ощущение, что всё длилось так долго! Кажется, что я пробыла под наркозом целую вечность.

Мой вопрос остаётся без ответа.

Нужно как-то взять себя в руки, быть взрослой. Мне 28. Я теперь мама, я должна думать о ребёнке. Никому не интересно, могу или нет. Просто должна. Нет другой опции.

– Какое сегодня число? – спрашиваю у возникшей из ниоткуда медсестры с градусником. В ответ – странный взгляд и тишина.

Становится страшно. Что происходит? Почему мне никто не отвечает? Чувствую себя героиней триллера, которой вот-вот кто-то сообщит, что она была в отключке так долго, что уже 3015 год… Ну давайте уже, не томите!

– Какое сегодня число?! – кричу в отчаянии пришедшему наконец мужу. Уж он-то меня не будет игнорировать.

– Меня предупреждали, что ты будешь об этом спрашивать, – грустно отвечает муж. Странная пугающая драматургия. Как же, чёрт побери, страшно! Где же чёртова развязка?! – Почему мне никто не отвечает?! Почему все молчат? Какое сегодня число? Какое?! – почти кричу.

– Ты правда ничего не помнишь?

Тревожные мысли, замершие на минутку в ожидании ответа мужа, снова понеслись галопом. Что-то случилось, и у меня амнезия? Я была в коме? Ребёнок за это время уже вырос?

– 14 августа, – испугался муж моего вида.

– 14 августа? Всё ещё вторник?!

Я обескуражена. Схватки начались в час ночи. В 5 утра мы были в роддоме. И сейчас всё ещё утро того же дня?! Какое длинное утро… Когда уже оно закончится?

* * *

– Ты только не пугайся, но, кажется, началось. У меня только что отошли воды.

Муж завис в попытках соотнести информацию о начинающихся родах с имеющимися обстоятельствами: на часах час сорок ночи, мы в новой необставленной квартире с недоделанным ремонтом, вещи для роддома не только не собраны в специальную сумку, но и находятся в квартире у моих родственников (и эти квартиры не рядом), горячая вода, кстати, тоже только там. А муж – грязный с головы до ног, потому что после работы весь вечер клал плитку в ванной, от чего я его и отвлекла своей новостью.

Такой вот нежданчик в первый день тридцать восьмой недели беременности. Но переживать сейчас некогда, нужно просто действовать. Звонить врачу, который нам положен по контракту. Звонить маме, чтобы собрала вещи в сумку, пока мы едем за ними. Звонить друзьям, чтобы приехали за нами, отвезли за сумкой, а потом – в роддом. И, конечно, добраться до горячей воды и вымыться. Ах да, ещё отдельным пунктом – наскрести по сусекам силы для разговора с мамой, которая наверняка сейчас впадёт в панику на тему «Ларочка, как же так, что же делать?!»

* * *

«О ужас, что теперь будет» – я выросла в этом. Моя мама реагировала так буквально на всё. Дала ли я почитать кому-то «папину» книгу, а человек не вернул, завалила ли контрольную или сорвалась моя свадьба – все эти события в нашем доме попадали в категорию «конец света». Что бы ни произошло – оно воспринималось как непоправимое.

А значит, не было места ошибкам, ни большим, ни малым. Потому что конец света – это ужас, паника. Это КОНЕЦ, что бы это ни означало.

Тревога, тревога! Всё продумать заранее, подстелить соломку во всех местах, всё держать под контролем, не дай Бог не расслабляться. Потому что вдруг… вдруг что-то пойдет не так. И тогда наступит он, конец света.

Внепланово порвала колготки, упав коленкой на асфальт во время игры в догонялки, – «не надо было играть» или «лучше смотреть надо, куда бежишь».

Подруга не вернула книгу – «надо было думать, кому давать».

Больше думать, внимательней смотреть, ответственней относиться, лучше запоминать, больше времени учить, во всём слушаться старших, не делать что не умеешь (только вот как тогда чему-то учиться?), стараться, ещё лучше стараться, прикладывать больше усилий, ещё больше (их всегда недостаточно много)…

И, конечно, папа. Саркастичный, ироничный, уничижительный. «И чего ты обиделась? Я же не дурой тебя назвал. Ты не дура. Ты полудурок. Это всего лишь наполовину дура». А также «дубина стоеросовая» (что такое «стоеросовая» – меня никогда не тянуло узнать, дубины было достаточно). И, казалось бы, менее жёсткое «ну, не всем дано…»

Мне 50+. И я думаю – где бы я сейчас была, если бы не росла дубиной и полудурком? Если бы не была из тех, кому «не дано»? Какой путь бы прошла?

Как бы я жила, позволяя себе пробовать, и ошибаться, и снова пробовать? Начинать, бросать и начинать новое? Искать своё, отказываться от не своего?

Какой была бы моя жизнь тогда? Я не знаю.

Давайте разберёмся

У ребёнка что-то не получилось. Не смог застегнуть пуговицу, упал, ударился, криво нарисовал закорючку, не добежал до туалета, пролил компот, не смог повторить мелодию… Это пока просто факт, никак не влияющий на дальнейшую жизнь. Просто не получилось.

А вот всё, что следует дальше, происходит именно благодаря (или «благодаря») нашей реакции. Как мама, папа, бабушка или любой другой значимый для ребёнка взрослый отреагирует на случившееся.

Казалось бы, какие тут могут быть варианты? Простые ситуации, всё прозрачно. Упал, ударился – посочувствовать. Не смог застегнуть пуговицу или написать красивую букву – поддержать, сказать, что рано или поздно обязательно получится и «вот смотри, как ты рисовал её две недели назад и как сейчас!» Пролил компот – помочь устранить последствия, вытереть лужу (или же ребёнок с гордостью продемонстрирует вам, что может сделать это сам, тогда – порадоваться этому вместе с ним). Не добежал до туалета – ну это же вообще про недостаточное созревание определенных структур мозга, тут всё впереди, всё со временем придёт, и таких эксцессов будет всё меньше, а потом – и вовсе не будет. Ну да, случается, давай вытрем лужу и наденем сухие штаны.

Но как же часто вместо сочувствия, поддержки и помощи в устранении последствий ребёнок получает совсем другое! «Ну во-о-от, смотри, что ты натворил!», «Ну кто так делает?!», «Два часа занимаюсь с тобой, всё без толку!», «А дочка тёти Тани уже прописью пишет», «Сам виноват, не надо было лезть»… Как будто ребёнок специально, из вредности пролил компот. Или назло вам споткнулся, упал и порвал штаны. Или ставил себе целью не добежать вовремя до туалета.

Эти фразы обычно сопровождаются соответствующим взглядом – строгим, уничижительным, виноватящим, стыдящим, презрительным, отвергающим, убийственным, тут есть из чего выбрать. А ведь человеку потом жить со стыдом (я не такой, как надо), с выученной беспомощностью (всё равно не получится), с виной (я снова накосячил), с мотивацией избегания неудач (а часто с избеганием жизни вообще).

Случается и другая реакция: «Ах, вазу разбил! Что же теперь делать?!» И вроде не ругает мама, но говорит всё это таким тоном, что ребёнку становится совершенно ясно – произошло непоправимое. И как с этим непоправимым жить – непонятно. Разбитая ваза, лужа на полу, потерянная книга ощущаются как конец света. Что уж удивляться, что любое происшествие в жизни, крупное или мелкое, будет восприниматься потом так же? И вина. Вина цветёт пышным цветом, не давая человеку расслабиться, заставляя нести непомерную ответственность, часто совсем не свою и за то, в чём вовсе не виноват.

Встречаются и родители, которые не хотят повторять «как мама в детстве делала», а хотят «как правильно». С тем или иным успехом им удается и посочувствовать, и поддержать ребёнка. Но почему-то нет-нет да и замечают, как ребёнок виноватит себя за сделанную ошибку. Откуда?! Ведь все силы брошены на то, чтобы изменить сценарий, на то, чтобы реагировать оптимальным образом!

Присмотритесь к тому, как вы относитесь к собственным неудачам. Что вы говорите/делаете, когда сами разбиваете чашку, врезаетесь в косяк двери, разливаете воду, просыпаете муку, неидеально выполняете какую-то работу?

Заботиться о своих детях очень важно. Но не забывайте и о своем внутреннем ребёнке! Ему наверняка досталось в детстве, однако сейчас вы можете создать ему совсем другие условия. Такие, какие сами захотите. Такие, какие ему нужны. Вы можете дать себе любовь, принятие и поддержку. И право совершать ошибки.

Вопросы для рефлексии

1. Понаблюдайте за своими реакциями на собственные несовершенства. Что вы говорите, когда вместо сахара насыпали соль? Какое у вас выражение лица, когда вы случайно наступили кому-то на ногу?

2. Сочувствуете ли вы себе? Поддерживаете ли? Или ругаете себя, обвиняете в безрукости/неуклюжести/ непродуманности?

3. Какие фразы звучат в голове?

4. Чей это голос? Кто в детстве так реагировал на ваши промахи? Или, может, на свои собственные?

5. Был ли кто-то в вашем детстве, кто реагировал иначе? Как именно?

6. Как вы думаете, почему вам выдавалась именно такая реакция? Из каких побуждений? С какой целью?

7. Как считаете, эта цель – достойная, важная? Если да, как можно достигать её иначе, более бережно к ребёнку, с уважением к нему как к личности?

8. А можно ли быть более бережной к самой себе? Какой реакции на свои собственные неудачи вам бы хотелось от других?

9. Можете ли сами дать себе это? Если нет, то что мешает?

Глава 2
Кто для кого мама

– Миша, вставай. Миш!

– Что? Что случилось?

– Вставай. Сходи в туалет.

– Зачем? Который час?

– Сходи пописай. Пять утра.

– Пять утра?! Я не хочу, что за глупости!

– Миш, сходи пописай, говорю. На палочку.

– Какую палочку? Что случилось?!

– Ничего не случилось, просто прошу тебя пописать на палочку. Тест сделать надо.

– Какой тест?

– На беременность.

– Мне?!

– Да. Себе я уже сделала. Сходи пописай на палочку, мне надо посмотреть результат.

– Я тебе и так скажу результат: ты больная, а я не беременный.

– Я знаю, что ты не беременный. Я хочу посмотреть, знает ли это тест.

– Так. Я совсем проснулся. Что ты от меня хочешь?

– Я. Хочу. Проверить. Правильно ли показывает тест. Если вдруг и тебе покажет две полоски – значит, ему верить нельзя. А если у тебя будет одна полоска против моих двух, то можно начинать радоваться.

– Ненормальная.

…

– Ну?

– Одна полоска у меня, одна.

– Ненормальная и беременная!!! Ура, у нас будет ребёнок!

* * *

– Я всё-таки не хочу становиться взрослой. Вернее, не взрослой, а мамой. Не хочу становиться мамой.

– Почему, Саш?

– Да потому что я ничего не умею. А ты меня не учишь.

– Э-э-э… А чему тебя нужно учить?

– Как быть мамой. Я же ничего не знаю! Не знаю, что надо делать. Не знаю, как правильно всё делать. Например, чему сначала надо научить ребёнка – ходить или говорить?

– Вообще-то ребёнок сам учится и тому, и другому.

– Как это?

– А вот так. Природой так устроено, что ребёнок подражает взрослому и повторяет за ним. И в итоге научается ходить. А потом говорить. И многое другое тоже.

– А ложку держать?

– Ложку покажешь, как держать. Просто возьмёшь сама в свою руку и обратишь внимание, где какой палец у тебя. Ребёнок будет повторять.

– Как я его научу ложку правильно держать, если я и сама иногда не так держу?

– А тебе это мешает есть? То, что не всегда правильно ложку держишь?

– Нет…

– Ну и ладно. Значит, не так уж это и важно, как думаешь?

– Ну если так можно…

– Можно.

– Мама, а если ребёнка в детском саду обижают или кричат на него воспитатели, а он не говорит маме – это его проблема или мамина?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну это сам ребёнок такой, что не говорит маме, боится или что-то ещё? Это он сам, в нём дело? Или это мама так его воспитывала неправильно? Не сделала так, чтобы ребёнок мог прийти и всё ей рассказать? Это мама виновата?

– Саш, все дети разные… Один ребёнок может прийти и легко маме рассказать, другому это сложнее. Но от мамы тоже многое зависит. Если мама ребёнка не защищает, если считает, что воспитатель всегда прав и раз накричал на ребёнка, то ребёнок сам виноват – ребёнок вряд ли расскажет такой маме об этом.

– А что, так бывает?! Бывает, что мама не защищает ребёнка?

– К сожалению, довольно часто.

– Не-е-ет, я не хочу быть такой мамой.

– Ты можешь быть любой мамой. Какой сама пожелаешь.

– Хочу – как ты.

– Спасибо, мне это приятно. Но не обязательно быть как я. Ты можешь взять то, что тебе нравится, как делаю я, что-то взять, что нравится, как делает папа. А вместо того, что не нравится, придумать что-то другое. Такое другое, которое понравится тебе самой.

Время от времени дочь подходит ко мне с разными глубокими разговорами. Беспокоится о том, как она сможет растить детей, если не знает, как понять, что именно ребёнку сейчас нужно, как объяснить что-то, научить чему-то. В такие моменты я очень радуюсь и где-то даже горжусь, что у меня такая дочь. И завидую, что Саше не приходится быть один на один с проблемой. Мой внутренний ребёнок даже злится, что у моего внешнего ребёнка есть поддержка мамы. А мой внутренний взрослый грустит, что не может исправить прошлое.

* * *

Ребёнок, который не мог прийти к маме с рассказом о беспределе воспитателей в детском саду, – это я. Это меня в тихий час уложили спать в одних трусах на два сдвинутых деревянных детских стульчика за то, что я не могла уснуть в кровати. Это меня ставили голыми коленками на гречку, с вытянутыми перед собой руками, а в руках – подушка, уж даже и не помню, за какое непослушание. Это меня грозились повести голышом в старшую группу, чтобы дети смеялись надо мной, – за то, что вместо «сидеть тихонько» ползала по-пластунски между столами и стульями, играя с мальчишками в войнушку, пока воспитатели ходили вечером куда-то, оставив детей одних. Никогда не забуду, как билась в истерике в туалете, пока воспитательница пыталась стянуть с меня платье.

Это мне не могло даже прийти в голову рассказать такое своей маме, потому что «взрослый всегда прав». Я не должна была «так себя вести». Не могла жаловаться, раз «сама виновата». Я справлялась с этим сама. Должна была справляться сама.

Моя мама ничего об этом не знала. Я понятия не имею, что бы она сделала (и сделала ли бы), расскажи я ей тогда… Сейчас мама недоумевает, почему я ей не рассказывала о таких вещах. Но на вопрос «Если бы я рассказала – ты бы что делала?» она ответить не может. Она просто не знает.

И вот это «не знаю, что делать» я постоянно и ощущала. Мамину тревогу, растерянность, нежелание ввязываться в конфликты, неумение защищаться и защищать. Моя мама сама росла удобной бесконфликтной примерной маленькой девочкой. И выросла в такую же взрослую тётеньку, на самом деле – большую девочку. Которая так же, как в детстве, боялась, тревожилась, избегала конфликтов. Да, с годами что-то менялось, мама становилась взрослее, но тогда, в моём детстве, у меня защитника не было. Да и у мамы тоже.

Так что я берегла маму от того, с чем ей было сложно сталкиваться. Так же, как она в своём детстве берегла свою маму. Это то, чему детей прежде всего и учили: беречь своих родителей. Заботиться об их душевном состоянии. Не напрягать.

Откуда при таком раскладе мне-ребёнку могла прийти в голову светлая мысль пожаловаться маме на воспитателей?

Будучи уже «взрослым ребёнком» и учась в институте на первом курсе, я продолжала беречь маму от неподъемных, на мой взгляд, для неё проблем. Времена были сложные – 90-е годы XX века, – и материально было очень тяжело. Я просто не могла сказать маме, что мои единственные зимние сапоги развалились и мне не в чем ходить. Мне казалось, что этим я очень сильно маму подведу, ведь ей и так трудно, а тут ещё я с внеплановой покупкой сапог. Как она справится с этим, где возьмёт деньги?

И я молчала. Понимала, что как-то проблему нужно решать, но ужас, который я испытывала от одной мысли «рассказать маме» парализовывал, лишал возможности не только действовать, но даже дышать.

Спасибо моей одногруппнице: она принесла мне свои старые, уже не нужные ей сапоги, в них я и отходила зиму. Не отдай она мне их – не знаю, что бы я делала. Но точно не сказала бы маме.

Так же я поступала, когда мне было нечего есть. Я жила в общежитии, училась в институте на дневном отделении, с третьего курса старалась параллельно работать и кормить себя сама, но не всегда удавалось находить работу. И я выбирала жить впроголодь, лишь бы не напрягать маму своими проблемами, ведь ей и так нелегко. И всё бы ничего, если бы я и правда могла сама справляться. Но я не могла. Чтобы «справляться», мне приходилось не чувствовать чувства. Не чувствовать ужас от ситуации «нет работы и нечего есть», не чувствовать тревогу о завтрашнем дне и о будущем в целом, не чувствовать отчаяние, что как бы я ни старалась, не могла найти работу, не имея постоянной московской прописки… Когда мы отказываемся от чувств чтобы выжить – это не называется справляться с жизнью. Это называется выживать.

Став сама мамой, я очень переживала, что мои дети тоже не будут делиться со мной проблемами. Будут меня беречь, не скажут, не пожалуются. Им будет плохо, невыносимо плохо, а я даже не буду об этом знать. От этой мысли мне становилось очень страшно. Как сделать так, чтобы приходили? Чтобы рассказывали? Чтобы не боялись?

Уже когда родилась Саша, только тогда, я стала понимать, какой именно мамой нужно быть, чтобы дети не считали своей миссией беречь меня от всего. От «отрицательных» эмоций, от переживаний, от неприятных ситуаций, от жизни. А до этого я лишь постоянно спрашивала Егора, не обижает ли его кто-нибудь, и повторяла: что бы ни случилось, что бы ни происходило, нужно прийти и рассказать маме. Мама взрослая, мама разберётся.

Сработало ли это? Увы, нет. Когда Егора в школе обижали, я узнала об этом совершенно случайно и совсем не от Егора.

* * *

– Мам, знаешь, что мне сегодня приснилось ночью в медленную базу сна?

– Когда-когда?

– Сегодня в медленную базу сна.

– Фазу, а не базу. Что приснилось?

– Приснилось, что ко мне в комнату залетел огромный шмель (показывает руками нечто диаметром сантиметров десять).

– Ужас какой, Саш.

Сашка боится насекомых, особенно кусающихся, ну а шмелей просто ужас как боится. – Да… Но я взяла его руками вот так, – показывает, – и понесла в кухню.

– И тут шмель поплатился за всех своих сородичей, пугавших когда-либо Сашу, – комментирую я.

– Ага! Ещё как!

– И что ж ты с ним сделала?

– Я? Ничего. Это ты с ним сделала. Ты отрезала ему голову. Ножницами.

– Боже, Саша, я так никогда ни с кем не поступаю!

– Я знаю, мам. Но ведь можешь.

Всё, что вам следует знать обо мне. О том, что я, по мнению Саши, готова сделать с теми, кто посмеет угрожать моему ребёнку, обидеть или напугать его.

#Сашке8

* * *

С Егором было иначе.

Егору угрожала я, запугивала его я. И защитить его было некому. Защищать должна была я, но я была занята другим. Диаметрально противоположным.

«Если ты сейчас же не…, я отберу у тебя…» (и отбирала).

«Если через 15 минут в комнате не будет порядок, ни в какой цирк мы сегодня не пойдем» (и не шли, невзирая на пропадающие билеты).

«Если сейчас же не прекратишь истерику – получишь по заднице» (и получал).

Ну и, конечно, коронное, известное большинству родителей: «Если сейчас же не пойдёшь домой, я уйду сама, а ты оставайся тут».

* * *

– Мам, ты знаешь, у нас на кружке есть одна девочка, Катя, так она всегда по вторникам плачет.

– Почему по вторникам? – спрашиваю машинально.

– Потому что по вторникам её на кружок приводит мама.

– А это плохо?

– Нет. Но после кружка мама ей говорит побыстрее переодеваться. А ты же знаешь, мы в раздевалке, когда переодеваемся, то болтаем, общаемся. И Кате тоже хочется поболтать. Это же весело. И интересно.

– И она плачет, что ей надо поскорее уходить и она не может поболтать?

– Нет. Она плачет потому, что боится.

– Чего боится?

– А ей мама говорит не болтать и поскорее одеваться. А Катя болтает. И мама сначала делает несколько предупреждений – заглядывает в раздевалку и предупреждает, что если Катя сейчас же не оденется, то мама сама домой уйдёт. А потом, когда Катя наконец оделась и выходит – мамы нигде нет.

– Как это нигде нет?!

– Ну вот так… Ни около раздевалки нет, ни в коридоре, ни на улице даже.

– Какой кошмар…

– Да. И Катя начинает плакать. Она ходит, ищет маму и плачет. А потом, когда нигде не находит, приходит плакать в раздевалку.

– …

– И мы её утешаем. Я стараюсь ей объяснить, что мама не может вот так уйти. Что мамы любят своих детей и никогда их не бросят. Что не бывает так, чтобы просто ушла и всё. И не нужно так бояться. А она всё равно очень боится, и плачет. И мне так её жалко!

– А потом? Чем всё заканчивается?

– А потом в какой-то момент, когда Кате совсем уже плохо, её мама заходит в раздевалку и говорит: «Ну?! И чего ты тут плачешь?!»

– Какой кошмар… – Обнимаю свою дочку.

– Да. И я вот хотела у тебя спросить, как же мне всё-таки объяснить Кате, чтобы она так сильно не боялась? Что мама не может без неё уйти, что она просто её пугает?

– Никак, солнышко. Это такой страх… Он не проходит от объяснений. Это как потерять самое дорогое, что есть в жизни. Тут не Кате объяснять что-то нужно, а её маме.

– Что нельзя так делать с дочкой, да?

– Да. Нельзя. Никогда. Нипочему. Нельзя этим пугать. И вообще чем-либо нельзя пугать.

Я не знаю ни Катю, ни её маму. А если бы и знала, то ничего не могла бы поделать, ведь психолог не «лечит» без запроса.

Но что я могу сделать – написать эту книгу, чтобы, возможно, кто-то увидел себя со стороны и задумался. Или дал почитать тому, кто не очень осознаёт, что подобное взаимодействие и использование страха для «воспитания» тормозит развитие, внутренний рост ребёнка.

Мы сетуем, что дети не спешат взрослеть, не хотят становиться самостоятельными, ответственными. Но при этом сами не создаём им условия для взросления. Самое важное условие – это свобода ребёнка от страха за отношения с родителями. Надёжные и безопасные отношения привязанности, ответственность за которые несут взрослые.