Kitobni o'qish: «Мой любимый похититель : путешествие в Азмар»

Глава 1

Билет в Азмар

Алина купила билет в два часа ночи, в тот особенный час, когда любая глупость кажется судьбой.

На кухне пахло остывшим кофе, экран ноутбука резал глаза, а за окном в чёрном стекле отражалась женщина, которую она не узнавала. Волосы собраны кое-как, под глазами синяки, лицо красивое — если смотреть быстро и не слишком внимательно. На столе лежал телефон, перевёрнутый экраном вниз, будто даже он устал сообщать ей новости, которых она не просила.

Письмо с работы она прочитала ещё днём.

Оптимизация штата.

Сокращение отдела.

Спасибо за вклад.

Мы ценим.

Она помнила, как смотрела на эти слова, не чувствуя почти ничего. Ни злости, ни паники. Только странное, ватное онемение, будто кто-то вынул из неё все внутренние органы и аккуратно заменил пустотой. Годами она жила в режиме «ещё немного», «сейчас разгребу», «потом отдохну», «в следующем месяце точно станет легче». Следующий месяц не наступил.

Потом позвонил Егор.

Три года отношений уложились в двадцать три минуты разговора и несколько особенно аккуратных фраз, от которых хотелось смеяться, если бы не было так противно.

— Ты замечательная, — сказал он с той осторожной интонацией, которой сообщают плохие новости тяжело больным родственникам. — Но с тобой в последнее время очень трудно.

Трудно.

Как будто она не человек, а неудобный диван, который жалко выбросить, но в интерьер он больше не вписывается.

Он сказал, что они стали чужими. Что он давно это чувствует. Что, наверное, так будет честнее. Что не хочет продолжать из жалости. И вот за эту фразу ей хотелось особенно врезать — не потому, что он уходил, а потому, что предположил: она могла бы принять любовь из жалости.

Когда разговор закончился, она долго сидела на полу между кроватью и окном, обхватив колени, и слушала, как соседи сверху двигают мебель. Ночью кто-то всегда двигает мебель. Или, может быть, это просто жизнь других людей звучит так громко, когда твоя собственная рушится.

В половине второго Алина встала, умылась ледяной водой и открыла ноутбук.

Она не искала ничего конкретного. Просто листала направления, как будто перематывала возможные версии себя. Стамбул. Тбилиси. Дубай. Афины. Что-то внутри упрямо сопротивлялось предсказуемости. Ей не хотелось города, где все фотографируют одинаковые завтраки и закаты, не хотелось красивого европейского одиночества, в котором можно только особенно эстетично страдать.

Потом на экране всплыл Азмар.

Небольшая прибрежная страна, когда-то популярная у любителей «настоящей экзотики», а теперь почти исчезнувшая из туристических рекомендаций. В предупреждениях мелким шрифтом значились политическая нестабильность, локальные конфликты, ограничения на поездки в некоторые районы. Но курортная зона, как уверял сайт, оставалась безопасной. Море, старый город, рынки, белые дома на склоне, пряный воздух, жаркие вечера, недорогие отели с видом на залив.

Фотографии были такими красивыми, что им нельзя было верить.

Она открыла ещё несколько вкладок. Почитала форумы. Кто-то писал, что всё преувеличено. Кто-то — что никогда не чувствовал себя там живее. Кто-то — что там лучшие закаты в его жизни. Это звучало как издёвка и как приглашение одновременно.

Живее.

Именно это слово зацепилось.

Алина сидела, поджав одну ногу под себя, и смотрела на кнопку «Купить». Нормальные люди не улетают в незнакомую страну после увольнения и расставания. Нормальные люди звонят подруге, берут отпуск, записываются к психологу, едят суп и плачут в терапевтических объятиях цивилизации.

Алина нажала «Купить».

Когда на почту пришло подтверждение, она вдруг рассмеялась. Сухо, коротко, почти зло.

— Ну вот, — сказала она в пустую кухню. — Либо это начало новой жизни, либо окончательно поехавшая версия кризиса.

Кухня не возражала.

Через неделю она уже стояла в аэропорту с рюкзаком, чемоданом и стойким ощущением, что наблюдает за собой со стороны. Как будто кто-то снял про неё фильм и забыл предупредить актрису, чем всё закончится.

Мать по телефону сказала:

— Алиночка, ты уверена, что тебе именно туда надо?

— Нет, — честно ответила она.

— Тогда зачем?

— Потому что я больше ни в чём не уверена. А сидеть дома и ждать, пока мне станет легче, уже не работает.

Мать помолчала. Она умела молчать так, что в этом молчании было больше любви, чем во многих правильных словах.

— Пиши мне каждый день, — сказала она наконец.

— Буду.

— И не гуляй одна по вечерам.

— Мам.

— Я серьёзно.

— Хорошо.

Она почти забыла об этом разговоре, когда самолёт начал снижаться.

Азмар встретил её слепящим солнцем, воздухом, густым от соли, пыли и пряностей, и странным ощущением, будто она прилетела не просто в другую страну, а в пространство, где все цвета выкручены сильнее, чем нужно. Небо было слишком синим. Море — слишком ярким. Белые стены домов на холмах сияли так, будто их только что нарисовали.

В аэропорту всё оказалось одновременно хаотичным и медленным. Очереди двигались рывками. Люди говорили громко, перебивая друг друга. Где-то плакал ребёнок. Мужчина в форме лениво листал её паспорт, будто решал, стоит ли впускать её в собственное настроение.

На выходе её ударило жарой так, что она на секунду перестала дышать.

Таксист, маленький пожилой человек с очень серьёзными глазами, погрузил чемодан в багажник и спросил по-английски с тяжёлым акцентом:

— Первый раз в Азмаре?

— Да.

Он кивнул так, будто этим многое объяснялось.

— Красиво, — сказала Алина, глядя в окно, когда машина выехала на дорогу вдоль побережья.

— Красиво, — согласился он. — Но надо смотреть внимательно.

Она не поняла, что он имел в виду, и не стала переспрашивать.

Отель оказался небольшим, выцветшим, с коваными перилами, внутренним двориком и видом на залив, который был настолько прекрасен, что его хотелось немедленно выложить куда-нибудь с подписью «я справилась». Но Алина не выложила ничего. Ей не хотелось превращать эту поездку в доказательство.

Номер был простой: широкая кровать, старый кондиционер, зеркало в тёмной раме, балкон с двумя пластиковыми стульями и столиком, на котором кто-то когда-то прожёг круг сигаретой. В ванной пахло мылом и хлоркой. На покрывале лежала маленькая открытка с нарисованным маяком и неровной надписью: Добро пожаловать в Азмар.

Она долго стояла у балкона, глядя вниз.

В порту качались лодки. На набережной двигались люди — медленно, как всегда двигаются люди в жарких странах, где день слишком длинный, чтобы спешить. Где-то снизу доносилась музыка, тонкая, тянущаяся, почти гипнотическая. Вдалеке кричали чайки, и всё вместе было так красиво, что у неё защемило в груди.

От красоты иногда тоже хочется плакать. Особенно когда внутри всё ещё слишком живое.

Первые дни прошли почти мирно.

Алина спала долго, завтракала на террасе отеля, обжигалась кофе, ходила к морю, фотографировала облупленные ставни, чьи-то руки за прилавком с апельсинами, кошек, лежащих в тени мотоциклов, женщин в ярких платках, детей, играющих у старых лестниц. Ей нравилось смотреть через объектив: так мир снова становился выносимым, потому что оказывался помещён в рамку.

Иногда она разговаривала с людьми. С хозяйкой лавки, где продавали специи и мыло ручной работы. С барменом, который упорно называл её madame photographer. С девушкой из Франции, у которой был загар, идеальные ключицы и привычка говорить о местах, как о мужчинах: «Марокко был красивый, но тяжёлый. Португалия — уютный. Здесь пока не понимаю».

Алина тоже пока не понимала.

Днём Азмар казался усталым и чарующим. Вечером — чуть более настоящим. Когда спадала жара, город словно поднимал голову. На улицах становилось больше людей, открывались лавки, над площадями зажигались гирлянды, дым от жаровен смешивался с запахом рыбы, лимона и сладкого табака.

На третий вечер Алина пошла гулять одна.

Это не было смелостью. Скорее, обычной городской привычкой — выйти без цели, просто чтобы раствориться в движении, дать ногам вести, а мыслям распутываться самостоятельно. Она надела лёгкое тёмно-синее платье, кроссовки, взяла маленькую сумку через плечо, телефон и камеру. На ресепшене кто-то что-то сказал ей вслед, но она не расслышала.

Сначала всё было как в открытке.

На площади играли музыканты. Дети носились между столиками. Пожилые мужчины пили чай в стеклянных стаканах и смотрели на прохожих с тем достоинством, которое даётся только возрастом и привычкой никуда не торопиться. В одной лавке ей продали сладость в мёде и орехах, настолько липкую, что пришлось вытирать пальцы салфеткой на ходу. Она смеялась сама себе, когда сироп потёк на запястье.

Потом она свернула не туда.

Если бы её спросили позже, в какой именно момент город изменился, она не смогла бы ответить. Такие вещи не происходят резко. Просто в какой-то момент музыка осталась позади. Света стало меньше. Туристов — тоже. Улицы сузились, дома приблизились, тени стали плотнее.

Алина остановилась у перекрёстка и посмотрела в телефон. Карта загружалась медленно. Интернет едва ловил. Она подняла голову. Где-то впереди всё ещё виднелось более яркое освещение, и ей показалось, что стоит пройти ещё немного — и она снова выйдет к набережной.

Из открытого окна сверху кто-то громко спорил. На балконе сушилось бельё. Мимо пробежал мальчишка с пластиковым пакетом, даже не взглянув на неё. Ничего по-настоящему страшного не происходило. Только это странное ощущение, знакомое каждой женщине: мир вроде бы тот же, но воздух уже другой. И тело понимает это быстрее головы.

Она пошла быстрее.

Позади послышались шаги.

Алина не обернулась сразу. Сначала сказала себе, что это совпадение. Потом — что если обернётся, то только выставит себя нервной туристкой. Потом шаги ускорились.

Она резко повернула голову.

Двое мужчин. Обычные. Настолько обычные, что именно это и было страшнее всего. Один говорил что-то другому. Второй посмотрел прямо на неё и отвёл взгляд.

Ничего.

Может быть, правда ничего.

Алина сжала ремешок сумки и свернула за угол, туда, где, как ей казалось, должна была быть более широкая улица.

Улицы не оказалось.

Вместо неё был тупик с металлическими воротами, мусорными контейнерами и стеной, на которой когда-то была реклама, а теперь только облупившаяся краска.

Секунда тишины.

Потом шаги за спиной.

Она развернулась слишком резко. Один из мужчин уже был близко. Слишком близко.

— Sorry, — сказала она автоматически, делая шаг в сторону, будто всё ещё можно было разойтись как незнакомцы.

Он что-то ответил на своём языке.

Второй появился слева, перекрывая выход.

И тогда страх стал не ощущением, а фактом.

Настоящий страх не кричит. Он делает мир предельно чётким. Алина увидела всё сразу: грязный шов на рукаве первого мужчины, вмятину на крышке контейнера, сломанный ноготь на своей левой руке, тень от решётки на стене. Всё стало резким, как фотография с выкрученной контрастностью.

— Нет, — сказала она уже по-русски, хотя это не имело значения. — Нет.

Она дёрнулась вправо, пытаясь проскользнуть между ними, но кто-то схватил её за локоть. Сильно. Так сильно, что в руке вспыхнула боль.

Она закричала.

Один звук — короткий, сорванный — и ладонь мгновенно легла ей на рот.

Телефон выпал из руки на камни.

Дальше всё произошло слишком быстро и одновременно слишком подробно.

Запах чужой кожи.

Грубая ткань у лица.

Сердце, бьющееся где-то в горле.

Попытка укусить.

Чужое ругательство над ухом.

Рывок назад.

Небо полоской между крышами.

Мысль — дикая, нелепая, абсолютно ясная:

Мама сказала не гулять одной по вечерам.

Она ударила кого-то пяткой, забилась, почувствовала, как ремень сумки врезается в плечо. Её потащили. Мир качнулся. За углом, совсем рядом, хлопнула дверь. Кто-то засмеялся далеко-далеко, как будто в другой реальности.

Она хотела запомнить дорогу. Хотела считать повороты. Хотела хоть что-нибудь сделать правильно.

Но страх уже заливал всё изнутри, как чёрная вода.

Последнее, что она увидела перед тем, как ей натянули что-то на голову, был кусок ночного неба — тёмно-синий, почти бархатный, с одной очень яркой звездой.

Потом стало темно.

Глава 2

Место без имени

Сознание возвращалось к ней медленно, как вода в пересохший колодец: сначала боль, потом звук, потом жар.

Жар был первым, что стало неоспоримым.

Он лежал на коже тяжёлой, неподвижной ладонью, проникал под веки, в горло, в самые кости. Воздух был сухим, душным, с примесью пыли, ржавчины и чего-то горького, похожего на старый дым. У Алины слиплись губы. Язык казался чужим, тяжёлым. Она попробовала сглотнуть и поморщилась — горло саднило так, будто она долго кричала.

Потом пришёл звук.

Металл. Шаги. Чьи-то голоса — глухие, незнакомые, слишком далёкие, чтобы разобрать слова. Где-то рядом звякнула посуда. Хлопнула дверь. Женщина кашлянула сухо, сдержанно, будто даже кашель здесь нужно было прятать.

Алина открыла глаза.

Сначала она увидела только свет — выжженный, белый, такой яркий, что пространство расплывалось по краям. Она лежала на тонком матрасе, брошенном прямо на бетонный пол. Над ней был потолок из волнистого металла, прорезанный полосами света. Где-то наверху медленно вращался вентилятор, но толку от него почти не было: он только гонял горячий воздух по кругу.

Алина резко села — и мир качнулся.

Голову пронзила боль. Желудок свело. Она выставила руку в пол, чтобы не упасть, и только тогда заметила, что ладони в пыли, а на запястье — тёмный след, словно от крепкой хватки или ремня сумки, впившегося слишком глубоко.

Она не сразу поняла, где находится.

Последнее, что вспоминалось отчётливо, — узкая улица, фонарь, тупик, ощущение, что воздух внезапно стал чужим. Дальше память рассыпалась на обрывки: резкий рывок, чья-то ладонь, запах ткани, тьма. Ни дороги, ни лиц, ни времени.

Комната — или, скорее, длинное низкое помещение — была почти пуста. По одной стене лежали ещё матрасы, тонкие, потрёпанные, накрытые серыми одеялами. У дальней стены стояли пластиковые канистры, два ведра, стопка алюминиевых мисок. Окна были под самым потолком, узкие, затянутые решёткой или сеткой так плотно, что наружу было не разглядеть почти ничего, только белое небо.

И женщины.

Их было человек десять, может больше. Кто-то сидел, прислонившись к стене. Кто-то лежал, отвернувшись лицом к бетонному полу. Одна женщина аккуратно складывала тонкую ткань, словно это занятие удерживало её в реальности. Другая — совсем молодая, почти девочка — смотрела в одну точку перед собой так неподвижно, что Алина сначала подумала, будто та спит с открытыми глазами.

Никто не подошёл.

Никто не спросил, как она. Никто не удивился, что она очнулась. Это было страшнее любой паники — то, насколько привычным для них было её появление.

Алина попробовала встать.

Ноги дрогнули. Колени подломились, но она удержалась, вцепившись в край матраса. В висках стучало. На секунду ей показалось, что если она сейчас не начнёт действовать, не закричит, не потребует объяснений, то просто растворится в этом воздухе вместе с остальными.

— Где я? — спросила она хрипло, по-русски.

Тишина.

Она облизнула пересохшие губы и повторила по-английски:

— Where am I?

Женщина у стены подняла на неё глаза.

Ей было около сорока, может чуть больше. Тёмные волосы собраны в низкий узел, скулы резкие, взгляд уставший, но совершенно ясный. На ней было выцветшее длинное платье, слишком большое по размеру. Она смотрела на Алину несколько секунд, словно решая, стоит ли тратить силы на ответ.

— Не задавай громких вопросов сразу, — сказала она наконец по-английски с мягким акцентом.

Её голос был тихим, но в нём чувствовалась привычка быть услышанной.

— Где мы? — прошептала Алина.

— Далеко.

— Что это за место?

Женщина отвела взгляд.

— Такое, у которого нет названия для тех, кто внутри.

От этих слов у Алины похолодело под рёбрами.

— Меня ищут, — сказала она, и собственный голос показался ей детским, нелепым. — У меня отель, телефон мать я должна

— Телефона у тебя больше нет, — перебила женщина спокойно. — И если тебя ищут, то не здесь.

Алина стояла посреди раскалённого помещения, босая, растрёпанная, с шумящей головой, и впервые позволила себе подумать то, что до этого всё ещё отталкивала:

это не ошибка.

Не ограбление, не случайность, не дурной сон после жары и стресса. Её вывезли. Спрятали. Отрезали.

Она посмотрела на дверь.

Дверь была металлическая, крашеная когда-то в зелёный, теперь облупившийся и ржавый по краям. Снаружи, судя по всему, висел засов — при каждом открытии слышался тяжёлый скрежет. Даже отсюда Алина видела: у выхода нет ручки с внутренней стороны.

— Как тебя зовут? — спросила женщина у стены.

— Алина.

— Я Мириам.

Имя прозвучало как что-то древнее и упрямое, пережившее уже слишком многое.

Мириам кивнула на пластиковую бутылку возле своего матраса.

— Пей медленно. Иначе станет хуже.

Алина взяла бутылку так жадно, что руки дрогнули. Вода была тёплая, почти горячая, с привкусом пластика, но лучше ничего в мире она в тот момент не пробовала. Она сделала несколько глотков и почувствовала, как по телу расходится не облегчение даже, а возможность не упасть прямо сейчас.

— Сколько я — она осеклась. — Сколько времени прошло?

— Не знаю точно. Может, ночь. Может, больше. Тебя привезли под утро.

— Куда?

Мириам едва заметно качнула головой.

— Я не знаю. И даже если бы знала, не сказала бы это вслух.

Алина нахмурилась.

— Почему?

На этот раз ответила не Мириам.

Из угла донёсся голос — молодой, почти шёпот:

— Потому что стены здесь тоже слушают.

Алина обернулась.

Говорила та самая девочка, которую она сначала приняла за спящую. Ей могло быть шестнадцать, восемнадцать, трудно понять. Лицо слишком худое, глаза слишком большие. Она сидела, обняв колени, и смотрела на Алину с тем выражением, которое бывает у тех, кто давно перестал ждать хороших новостей.

— Как тебя зовут? — спросила Алина.

Девочка колебалась.

— Самира.

— Ты давно здесь?

Мириам резко посмотрела на неё.

Самира замолчала и опустила глаза.

Алина начала понимать.

Не просто страх. Режим страха. Выученный. Отточенный. Здесь вопросы были опасны сами по себе. Не только ответы. Каждое лишнее слово могло что-то стоить — еду, воду, возможность выйти, отсутствие наказания, хрупкое право пережить следующий день без лишнего внимания.

В дальнем конце помещения кто-то тихо заплакал.

Никто не повернул головы.

Это потрясло Алину больше всего. Не бессердечие — его как раз не было. Напротив. Здесь словно существовало молчаливое соглашение: не смотреть на чужую боль слишком долго, иначе не выдержишь своей. Женщины берегли друг друга тем, что не заставляли никого объяснять слёзы.

Снаружи послышались шаги.

Все в комнате изменились мгновенно.

Это было почти неуловимо: кто-то выпрямился, кто-то, наоборот, опустил голову, кто-то убрал руки с коленей. Но пространство сразу стало жёстче, напряжённее, как кожа перед ударом грома.

Скрежетнул засов.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина в тёмной одежде с покрытой головой и жёстким, неподвижным лицом. За ней — двое вооружённых мужчин, видимых только силуэтами на фоне ослепительного света.

Женщина быстро обвела помещение взглядом, задержалась на Алине на долю секунды дольше, чем на остальных, и сказала что-то на местном языке. Тон не оставлял сомнений: это был приказ.

Мириам едва слышно перевела:

— Встать. Всем.

Алина поднялась вместе с другими.

Голова всё ещё кружилась, но теперь это уже не имело значения. Женщины одна за другой двинулись к выходу, не толкаясь, не оглядываясь. Как будто давно знали маршрут собственного унижения и старались пройти его с минимумом потерь.

Алина оказалась в ослепительном дворе.

Солнце ударило по глазам так сильно, что она зажмурилась. Когда зрение прояснилось, она увидела высокий забор из металла и бетона, проволоку поверху, несколько длинных низких строений, цистерну с водой, навес, под которым стояли ящики и мешки, старый грузовик у дальней стены. Вокруг — сухая, выжженная земля и ни намёка на город. Ни морского воздуха, ни шума улиц, ни случайных голосов, ни жизни за пределами этих стен.

Только белое небо, пыль и люди с оружием.

От ужаса всё внутри Алины на секунду стало ледяным и неподвижным.

Она сделала то, что делают люди, когда разум ещё не успевает принять реальность до конца: начала искать детали, которые можно было бы объяснить. Может быть, это временно. Может быть, их сейчас куда-то повезут. Может быть, здесь есть полиция. Может быть, это не то, что кажется.

Но забор был слишком высокий. Мужчины у ворот — слишком спокойны. Женщины рядом — слишком молчаливы.

Мириам стояла слева от неё, глядя строго перед собой.

— Не смотри им в глаза без необходимости, — сказала она почти не разжимая губ. — Не спорь в первый день. Наблюдай. Запоминай. Дыши.

— Что они с нами сделают? — так же тихо спросила Алина.

Мириам ответила не сразу.

Её лицо не изменилось, только взгляд на мгновение стал ещё тяжелее.

— Сначала, — сказала она, — заставят понять, что отсюда нельзя выйти просто потому, что ты этого хочешь.

Во дворе началось движение. Женщина в тёмном что-то распределяла, указывая рукой то на одно здание, то на другое. Нескольких пленниц увели сразу. Остальных построили в неровную линию.

Самира стояла на другой стороне двора, бледная как бумага.

Алина поймала её взгляд — короткий, почти случайный. В нём не было ни приветствия, ни надежды. Только одно тяжёлое, взрослое знание: здесь каждый новый человек сначала думает, что сможет остаться собой. Потом понимает цену этого желания.

Сухой ветер поднял пыль с земли и бросил ей в лицо.

Алина медленно вдохнула.

Страх никуда не делся. Он сидел в груди плотным, острым комом. Но под ним, глубже, уже шевелилось что-то ещё — не смелость, нет. Скорее, отказ исчезать внутри этого места.

Она ещё не знала правил. Не знала, кто здесь главный, как устроены дни, сколько у них воды, еды, времени, шансов. Не знала, кому можно верить. Не знала, увидит ли когда-нибудь море снова.

Она знала только одно:

если у этого места нет имени, значит, кто-то очень старался, чтобы люди, попавшие сюда, переставали быть собой.

И именно этого она не должна была позволить.