Kitobni o'qish: «Смерть в Средневековье. Сражения с бесами, многоглазые ангелы и пляски мертвецов»

Shrift:

Wellcome Collection

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

Предисловие и благодарности. Каждый умирает сам

Идея этой книги появилась благодаря загадке, и нет, речь не о вечной загадке смерти, которая стоит перед каждым человеком. Я сейчас говорю как историк, а не как философ. И загадка, которую я имею в виду, заключается в следующем.

Культура Европы, изучением которой я занимаюсь всю жизнь, – культура христианская. Христианская настолько, что даже если попытаться скальпелем все христианское из нее удалить, оставленная рана, по словам политолога Святослава Каспэ, будет крестообразной. Ядро и суть благой вести, которую несет эта культура, – победа над смертью. Об этом краеугольные тексты и весь Новый Завет. И вся предыстория, изложенная в Завете Ветхом, – об этом же.

И здесь начинается то интересное, что и подвигло меня к этому труду: молчание Библии о смерти и посмертии. Античные мифы Эллады, Рима и Шумера много и подробно говорят о смерти, проводниках в загробный мир, топографии Рая и Ада, богах-повелителях, которые ждут человека на той стороне. Египетская культура, как вам прекрасно известно, делает на теме смерти и посмертия сильнейший акцент. Можно даже сказать, что там вся жизнь подчинена тому, как правильно умереть и правильно похоронить тело.

А вот Библия – молчит. Нет имени ангела смерти, нет четкого и понятного описания посмертной участи. И ее молчание, как мне кажется, можно истолковать как призыв к самостоятельному исследованию и размышлению.

Поясню на примере. Когда Господь создал Адама и поселил его в раю, он не рассказал ему, как зовут всех животных и как называются все растения, – он поручил это самому Адаму. Назвать, то есть изучить, чтобы иметь возможность дать имя.

И лакуна, которую мы видим в Библии на месте смерти, породила великолепную европейскую традицию осмысления смерти, ее изучения и поиска ответа на вопрос, что все-таки ждет человека. Это мертвое поле, к которому нет карты, породило так много мысли и жизни, как мало что еще. Здесь мы найдем художников, богословов, философов, писателей, композиторов, культурологов, архитекторов и урбанистов, великих и посредственных, знаменитых и безымянных, и каждый из них работал над этой темой в меру своего дарования.

Цель этой книги состоит в том, чтобы рассказать читателю об этой работе. Что люди думали о смерти, как выражали свои чаяния на вечность, как хоронили мертвых, чего боялись и какие сказки рассказывали. Как они персонифицировали смерть и как ее образ менялся на протяжении истории. Географически мы ограничим себя Европой, понимаемой достаточно широко: от Америки до России. Можно сказать и иначе: мы ограничим себя северной частью христианского мира. Хронологически же мы постараемся проследить развитие темы смерти от поздней Античности до недавней современности. Это позволит нам взглянуть на вопрос наиболее общим взглядом, однако мы не сможем удовлетворить свое любопытство к изучению мелких деталей. Увы, но есть только два способа написания исторического сочинения: писать обзорную работу или писать работу, посвященную частным вопросам. Я избрал первый путь.

И вот дорожная карта этого пути.

Мы пойдем от феномена смерти, как он представлен в Писании и как о нем говорят Отцы Церкви и последующие философы: что это вообще такое, какова ее природа и как к этому можно относиться. И, пройдя по склепам, кладбищам и картинным галереям, мы закончим феноменом некромантии.

Этот труд построен как цикл бесед о феномене смерти. Цикл университетских бесед. Помните, как в студенческие годы мы заходили (или, если вы еще студент, все еще заходите) на кафедру и там с коллегами и преподавателями могли засидеться за интересующей вас темой допоздна. И уйти окрыленным, с желанием самостоятельно продолжить изучать то, о чем говорили несколько часов.

Vanitas

Герман Хенстенбург, XVII–XVIII вв. The Metropolitan Museum of Art

Я вовсе не имею намерения навязываться вам в преподаватели – ни в коем случае. Но надеюсь, что каждая глава этого труда позволит вам начать собственное интеллектуальное движение в сторону избранной темы. Или, если такое движение уже начато, она будет репликой в диалоге, ответом на ваш вопрос или новым вопросом, который вы перед собой поставите.

Да, я бы желал, чтобы тема смерти и умирания стала для вас торжеством жизни, ибо пока мы мыслим и верим – мы живы. Пока мы беспокоим других вопросами – мы живы, потому что держим живыми других.

Теперь я бы хотел сказать несколько слов благодарности.

Я весьма благодарен факультету и тем учителям, которые работали со мной в студенческие годы. Они научили меня задавать вопросы и упорно искать ответ. Особенно хочу отметить отца Валерия Солдатова и отца Максима Попова.

За своевременные и исчерпывающие консультации, связанные с вопросами медицины, я выражаю благодарность доктору Кириллу Газенкампфу.

Неоценимый вклад внес и Павел Шилин – превосходный гебраист. Без его помощи я бы не смог разобраться с терминами на иврите и арамейском.

И конечно же, вы. Я благодарен вам за то, что вы взяли эту книгу в руки. Если она вас заинтересовала, значит, я не работал впустую.

Глава 1. Кто умирает

Так как мы не можем разобраться с понятием смерти напрямую – сказать, что она есть и что ждет человека после того, как покров земного чувства снят, – то придется поступить иначе. Мы поговорим о том, что с этим феноменом связано: кто умирает, как это происходит, кто с точки зрения изучаемой культуры присутствует по обе стороны. Не сумев понять явление изнутри, взятое само по себе, мы попытаемся понять его через родственные явления.

Итак, кто умирает? Точнее, так: что именно умирает, когда кто-то умирает? На эту тему рассуждает Амвросий Медиоланский в своих трудах «О благе смерти» и «Об Исааке», и его мысли важны нам по нескольким причинам. Начнем с того, что это, пожалуй, один из самых ранних и развернутых ответов на наш вопрос, данный невероятно авторитетным для всей последующей европейской традиции богословом и философом.

Святой Амвросий, живший в Италии в IV веке, – один из великих учителей Церкви. Он был классически образованным интеллектуалом поздней Античности, то есть был изощрен и в философии, и в искусствах. Что касается первой, то он осчастливил нас не только упомянутыми выше трудами, но и изрядным числом полемических трактатов, направленных против еретиков-ариан и гностиков, а также прекрасными проповедями для новокрещеных. А что до второго, то и Восток, и Запад до сих пор поют прекрасный гимн «Тебя Бога хвалим» (Te Deum laudamus), написанный миланским епископом. И кроме того, как будто этого мало, он прославлен своим учеником – великим Аврелием Августином (обычно его называют Блаженным), тем самым, который написал «Исповедь» и «О граде Божьем».

Святой Амвросий

Джованни ди Паоло, 1465–1470 гг. The Metropolitan Museum of Art

Как человек, получивший превосходное образование (то есть знающий и Платона, и Аристотеля), святой Амвросий пишет о двусоставности человека, о том, что тот состоит из души и тела – классическое для эпохи начало. Но вот дальше Амвросий становится невероятно оптимистичен.

Он пишет, что смерть можно считать злом в том случае, если она вредит душе. Если она душе не вредит, то ничего страшного в ней нет. Не зря же писал апостол, что смерть для него – освобождение. И подкрепляет Амвросий свою мысль молитвой Симеона Богоприимца.

Праведный Симеон упоминается в Евангелии от Луки. История его такова: жил в Иерусалиме Симеон – муж великой учености и не менее великой праведности. Был он священником и служил в Храме. И было ему обетование, что он не умрет, пока не увидит Мессию, Царя Израилева. И когда Дева Мария и праведный Иосиф принесли Младенца в Храм, Симеону открылось, что это не просто младенец, но – Тот самый. И тогда он сказал:

«Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицом всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля».

К слову, текст этой молитвы очень часто можно увидеть на могильных плитах священников. Это связано с тем, что, снимая в конце службы литургическое облачение, священник произносит именно эти слова, а конец земной жизни тут трактуется именно как конец очень длинной службы.

Итак, смерть, по мнению Праведного Симеона, – благо, она освобождение. Освобождение из темницы тела, что очень антично и очень по Платону. Но она благо не только поэтому. Она хороша потому, что Симеон праведен. И здесь интересный момент: праведник уже умер для греха, то есть смерти нечего брать, и она не заберет человека с собой, ибо он ей не принадлежит.

И тут я предлагаю остановиться на минуту, чтобы мы могли подробнее разобрать мысль Амвросия, которая разделяется и всей христианской традицией. Смерть – не момент конца биологического существования, смерть – не существование за гробом. Смерть – такое состояние, в котором человек может пребывать и здесь, и там. Равно как и жизнь. Смерть – статика греховной закольцованности бытия, когда движение не является развитием, то есть движением в подлинном смысле этого слова. Амвросий и другие авторы называют это смертью души. И страшна именно такая смерть. Страшна она и здесь, и там, но там – страшнее, так как не будет возможности измениться.

По мысли Амвросия, нужно уже здесь, во время земной жизни, умереть для греха, чтобы иметь жизнь вечную. И теперь встает еще два вопроса: что именно будет жить вечно, какая именно часть нас, ведь очевидно, что тело истлеет? И что такое тот самый грех, для которого нужно быть мертвым?

Ответ на первый вопрос интуитивно понятен: жить после конца земного бытия будет душа. Но что это такое? Отвечая, мы должны будем открыть и упомянутый выше труд святого Амвросия, и еще несколько книг, которые помогут нам пролить свет на интересующий нас предмет.

И начнем мы очень издалека. От времен Гомера и Гесиода. Почему? Потому что Амвросий – человек греко-римской культуры. И его христианство легло на ее базу. По этой причине нам предельно важно понимать, что греки мыслили под душой.

Начинается все очень красиво. Душа – Психея, да-да, та самая вечная возлюбленная Эроса. Мы с вами часто видели их союз, изображенный на классических полотнах, высеченный из мрамора и отлитый в бронзе. Он – прекрасен как бог (а он и есть бог), она – невероятно легка и воздушна, и все пасторально и идиллически настолько, насколько это вообще возможно. Но этот сюжет совсем не прост и, смею полагать, привлекал художников не только красотой юных тел.

Эрос – бог с крайне непроясненной биографией. Каждый, кто излагал миф о нем, отмечал в графе «родители» разное. Акусилай писал, что его родили Эреб (Мрак) и Никта (Ночная Тьма). А были те, кто называл Эреба его родным братом, а вовсе не отцом. Сапфо же полагала, что его родила Афродита от Урана. Симонид с ней соглашался, но лишь наполовину: в отцы Эроса он записывал Ареса. И это далеко не все версии: в орфической традиции считалось, что Эрос родился из яйца, которое сотворил Хронос. Но мне ближе всего изложение Гесиода. Он полагал, что Эроса вообще никто никогда не рождал, а сам Эрос, наравне с Тартаром, Хаосом и Геей, – одна из четырех космогонических сил. То есть наш мир рожден при его непосредственной помощи. Этот вариант мифа мне нравится по той причине, что боги и титаны именно рождают этот мир, а не делают его руками и не приказывают ему явиться и быть. А раз они рождают, значит, должен быть некто, кто их на то подви́г.

Купидон и Психея

Антонио Канова, 1794. The Metropolitan Museum of Art

Стоит иметь в виду, что все описанное выше – не точные философские или богословские дефиниции, а прозрения мистиков и поэтов, мысли на грани немыслимости.

Итак, Эрос влюбляется в Психею, крадет ее, селит в своем восхитительном дворце, но остается для нее незримым. И все у них замечательно и обоюдно, кроме одного: она не видит своего возлюбленного. И Психея, одолеваемая любопытством, однажды идет рассмотреть своего спящего похитителя. Берет свечу и крадется к его ложу. И случайно капает на него горячим маслом, пролившимся из светильника, чем причиняет Эросу нешуточные страдания, которые мучают его еще достаточно долго.

И вот это важный, на мой взгляд, момент. Есть душа, а в ней – силы, чтобы задеть самого Эроса. Ей удается, пусть и случайно, причинить боль тому, кто сам бог и даже (по Гесиоду) больше чем просто бог. Это приводит нас к красивой мысли, что душа есть нечто сильное, хоть и не осознающее своей мощи или не умеющее ею пользоваться. Красиво и другое: душа не видит предмета своего стремления. И третье, не менее красивое: в конце концов наши влюбленные вступят в законный брак, и смертная Психея станет бессмертной, что очень важно для нашей истории.

Теперь перейдем к Гомеру. Он считал, что душа не существует до момента смерти, до ее отделения от тела. Именно в смерти проявляется бессмертная душа. То единственное в человеке, что не умирает. Хотя тут спорно, так как не умирает, по Гомеру, еще и разум, но неясно, можно ли считать его частью души или он самостоятелен.

В книге современного норвежского философа Оле Мартина Хёйстада «История души» эта мысль развивается интереснейшим образом. Хёйстад замечает, что душа нужна не только для смерти, то есть фигурирует не только в момент умирания, но и в любой момент разделения души и тела. Этими моментами он называет моменты религиозного экстаза, пророческого откровения или сложного морального выбора. А нам важно отметить, что в рамках эллинистической культуры все вышеперечисленное обозначается одним словом – кризис. Слово это имеет еще одно значение: суд. Можно сказать, резюмируя мысль Хёйстада, что душа не проявляется вне точки кризиса, вне точки суда.

Итак, отметим первый важный момент: душа есть нечто, что проявляется в кризисе.

Второй вехой в понимании души будет личность Одиссея в произведениях Гомера. Как мы помним, царь Итаки отправится под стены Трои, откуда будет возвращаться домой долгие годы. И его возвращение можно трактовать как историю странствий души. Например, так поступает прекраснейший знаток темы, писатель, богослов и церковный иерарх кардинал Джанфранко Равази. И это странствие, это возвращение он трактует как «образумливание», опираясь на то, что слова nostos («возвращение») и noos («разум») в греческом языке имеют один и тот же корень.

И он рисует пред нашим мысленным взором следующую картину: Одиссей, возвращаясь на родную Итаку, претерпевает череду кризисов, в которых проявляется его, Одиссея, душа. Он может натворить глупостей, поддавшись своим страстям, и тогда погибнет. Но может проявить самообладание, удержать воздушную и легкую душу от первого порыва и тем ее образумить.

Здесь мы видим и отмечаем второй важный момент: душу нужно сберечь, а для этого постоянно образумливать ее, удерживая от порывов страсти. Заметим и то, что речь еще не идет о христианском спасении души, но о сохранении ее.

Чтобы понять, что именно в душе необходимо сохранить, нам нужно оставить Гомера и уделить внимание Гераклиту. Этот философ считал, что Психе – душа – принадлежит Эфиру и божественному огню. Она глубока, и ее границы столь трудно отыскать, что можно считать ее безграничной. Изначально душа рождается из воды, она влажна, холодна и глупа. Но голос разума и божественный Логос зажигают ее, и она становится сухой и горячей, такой, какой ей и должно быть.

Именно этот божественный огонь, столь ярко возгорающийся в моменты кризисов для эллинов, важно удержать и сохранить, так как он имеет божественную природу. И по этой причине он нуждается в особой заботе и разумном с собой обращении.

И, опираясь на представления Гераклита, мы можем сказать, что душа есть некая драгоценность. Драгоценность, требующая времени. А раз она такова, то ее нужно суметь проявить и сберечь. И в этом вопросе эллины были подлинными гениями.

Первым и самым ярким текстом, повествующим о душе и заботе о ней, можно назвать «Первый Алкивиад» – первый диалог Сократа со своим учеником Алкивиадом. Уже одному этому тексту можно посвятить книгу, которая будет лежать на стыке психологии, педагогики, философии и религии, – полидисциплинарный шедевр. Увы, не он сегодня предмет нашего интереса. Могу лишь адресовать вас к трудам Владимира Соловьева и Мишеля Фуко, которые уделили ему должное внимание.

Если говорить коротко, то Сократ, используя метод майевтики (метод спора, где вопросы задаются таким образом, что собеседник сам приходит к искомому ответу), приводит юного ученика к мысли о том, что подлинная забота о себе – не забота об имуществе или о теле, а забота именно о душе, которая выражается в кризисном повелении Аполлона, гласящем: «Познай себя». И в этом кризисе проявляется душа – и как результат познания, и как предмет заботы.

Требование познать себя, к которому человек отнесся серьезно, порождает нешуточную внутреннюю работу и такое же сопротивление. Как сопротивление самого человека (ведь ему в целом неплохо жилось), так и сопротивление людей вокруг, которые обязательно не поймут. Ибо, по Гераклиту, у большинства людей мокрые души, которые не слышат слов оракула в Дельфах, того самого, что призывает заботиться о себе. И люди эти впадают в ярость, когда слышат голос Логоса. И что с этим делать? Платон полагает, что подлинная забота о себе, о своей душе, – исключительно элитарная практика. Она для тех, кто может себе позволить общаться лишь с такими же людьми, предаваясь атлетике тела и аскезе духа. Демокрит избирает одиночество, говоря, что и один для него тысяча, если он наилучший. Свое слово здесь скажут и стремившиеся пробудить всех киники, бывшие бичом античных нравов, и стоики, и эпикурейцы.

Но некоего единого и сильного ответа не предложит ни одна из философских школ.

И в эту интеллектуальную картину эпохи, которую мы обрисовали очень крупными мазками, входит христианство. Да, Гомеру, Гесиоду и Платону стоило бы посвятить тома, но мы успокоим свою совесть тем, что люди лучшие, чем мы, уже это сделали. Наша же задача – описать то представление о душе, которое могло сформироваться у святого Амвросия благодаря его классическому образованию. И на какую почву легли его христианские представления.

У нас могут спросить, почему мы не остановились лишь на представлениях поздней Античности и не сказали больше о Платоне и Аристотеле, а разворачивали свое повествование от Гомера. Дело в особенностях образования той далекой эпохи: не было одного правильного и неоспоримого ответа на вопрос из учебника. Как и самого учебника. Были поэтические произведения разных авторов и трактаты различных философов, с которыми человек знакомился, пока получал образование.

Итак, христианство. Христианская традиция еще со времен Ветхого Завета утверждает единство человека во всей его полноте, то есть и души, и тела, и духа, и сердца. В первой главе Книги Бытия мы читаем: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину создал их». Обратим внимание, что здесь нет отдельного описания сотворения тела и отдельного описания вдыхания души, которые есть у эллинов. Человек создан цельно. И это важно, так как это серьезно отличает библейскую концепцию от того, что нам поведали афиняне.

Сотворение Адама

Мастер Жана де Мандевиля, ок. 1360–1370 гг. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 1, v1 (84.MA.40.1), fol. 6v

Но хоть человек и создан цельно и все в нем хорошо, иудеи видели в нем разные части. Интересующая нас душа обозначена разными словами. Она и nefesh – душа в совокупности всех ее проявлений, и ruah – дух. Но давайте рассмотрим эти слова немного подробнее.

Nefesh, по меткому замечанию Хёйстада, – само дыхание жизни, так как это слово означает и горло, и гортань – места сосредоточения дыхания и артерий. Места очень важные и очень хрупкие, они вместилище голоса как способности заявить о себе, своих мыслях и желаниях. Желание и вожделение – еще два значения слова nefesh.

Очень важно для миропонимания древнего иудея осознать семантическую близость горла и души. Великий Давид в пятнадцатом псалме пишет: «Возрадовалось сердце мое и возвеселился язык мой, даже и плоть моя успокоилась в уповании». Сразу две важные вещи мы видим здесь: единение языка и сердца для описания души. Это первое. А второе то, что душе вторит плоть. Она не темница души и не противопоставлена ей, как это делает Платон, но созвучна голосу сердца. Этот стих – не единственное у Давида свидетельство указанного единства. В сто первом псалме он пишет о высохших костях своих и иссушенном сердце, а в сто втором он с восторгом поэта восклицает о радости души и всего состава своего.

Ruah – слово очень по смыслу близкое. Оно означает ветер, дух, то, что вдыхает в человека жизнь и животворит его. То, что с голосом и словами выносит сокровенное человека навстречу другим людям. И то, что выносит nefesh человека после смерти, возвращая ее Богу Живому, источнику всякого дыхания и всякой жизни.

Разница между nefesh (душой) и ruah (духом) довольно трудноуловима, но я бы описал ее так: душа есть голос человека. Голос в том смысле, в каком мы говорим о руке человека, его стиле и слоге, разумея под всем этим его неповторимость и оригинальность. Согласно христианскому и иудейскому пониманию Писания, всякий человек создан как Адам: всякий адам (человек) есть Адам (первый человек). То есть каждый человек – единственный в своем роде. Каждый имеет право сказать, что для него создан этот мир. Каждый имеет свой голос. К слову, именно по этой причине Библия так строго относится к убийству: всякий убийца убивает единственного человека, то есть все человечество. Я делаю особый акцент на этом по той причине, что для античного мира это очень нехарактерная мысль: в греко-римской ойкумене есть люди и есть герои, отличные от других тем, что в их венах течет кровь богов, и потому у них всё совсем не как у остальных. Но традиция Писания поднимает до уровня героя всех, даруя право уникального голоса и уникальной жизни каждой душе. И эта уникальность актуализируется посредством ruah – духа, исходящего от Источника всякой жизни.

А вот теперь, с вашего позволения, я свяжу греко-римскую Античность и ее представления о душе с идеей, заложенной в Писании. В первой строке Евангелия от Иоанна сказано: «В начале было Слово». Слово по-гречески Λόγος – тот самый Логос, а на латинском Verbum. Прошу простить за эту сложность, но интеллектуалы той далекой эпохи мыслили часто именно на трех классических языках, и нам важно понимать оттенки смысла ключевых терминов.

Bepul matn qismi tugad.