Kitobni o'qish: «Развод. Гори все огнем»
Глава 1
Я пячусь, делаю еще один неловкий шаг назад и даже не чувствую, как снег обжигает босые ступни. Огонь передо мной жжет намного сильней – жар от пламени, пожирающего наш дом, слепит глаза и плавит кожу. Гудит и воет, пожирает светом ночную мглу.
Искры взвиваются от порыва ветра, меня обдает удушливой волной дыма, кашляю еще сильней. Горло и так горит, будто я кислоты глотнула или вдохнула расплавленный свинец.
– Вот… – слышу голос, и что-то опускается на мою голову. Мной крутят как куклой, руки безвольные куда-то запихивают. А меня трясет. Только сейчас понимаю это, но контролировать не могу.
– Костя?! – доходит до меня, ужас затапливает все мое тело с ног до головы и схлопывается сверху. – Костя! – зову мужа в панике. – Костя!
– Он здесь, все хорошо! – кто-то трясет меня за плечи и кричит, очень трудно быть громче, чем пламя, сжирающее наш дом. Огромное, всепоглощающее пламя, уже взвивающееся в ночное небо.
Но я все равно поворачиваюсь на незнакомый голос и сквозь поток слез, разъедающий глаза, вижу наконец мужа. Он согнувшись возле забора, надрывно и шумно кашляет.
– Костя! – бросаюсь к нему, тону по самую щиколотку в глубоком снегу на газоне. Снег как пудра, легкий и не холодный. Или это я ничего не чувствую. Вцепляюсь мертвой хваткой в мужа и обнимаю, комкаю жесткую кожаную куртку на его спине. – Господи, ты живой… Костя… Костя… – хватаю его за лицо, осматриваю, цел ли.
Меня на одной ноте заедает его именем, я тону в ужасе и панике. Все вокруг шумит и плавится, ошпаривает жаром.
– Танька, – вцепляется он в ответ и давит меня в объятьях до хрипа, кашляет. Мы чудом здесь, а не в доме, который полыхает, как факел до самого неба.
Это страшный сон!
Я хочу проснуться!
– Где ключи от машины?! – надрывный крик, кто-то трясет нас.
Машины… какой машины?..
Я не могу разжать рук и выпустить мужа.
– У двери, на крючке, сейчас! – а вот Костя может и он почти отталкивает меня, раздирает мои парализованные ужасом руки. А я не могу!
Не могу!
– Таня, пусти! Я сейчас!
Мотаю головой, ни за что! Не отпущу! Ему нельзя!
– Не пущу! – он пойдет в дом и сгорит! К черту машину! Ни за что!
– Вытащи ее из снега! Я сам! – за ревом пламени снова этот голос, а я зажмуриваюсь. Мне кажется, ничего этого нет! Я не хочу!
Костя ворочается в моих руках, пытается нас куда-то сдвинуть. Я слышу вой сирены где-то рядом. В этот момент раздается грохот и шум, нас словно ударом сбивает с ног, падаем в снег. Костя рефлекторно закрывает меня собой от жара огня и вспышки яркого света.
Я не сразу понимаю, что кричит мой муж, среди бранных слов неподдельный вопль отчаянья. Когда он чуть приподнимается, я тоже вижу, что наш дом уже полностью пожран пламенем, ни кусочка от него не останется, ледяной ветер раздувает огонь все сильней.
Мы строили его долго, выгребали все наши ресурсы, Костя даже из своего скромного бизнеса тянул лишь бы воплотить свою мечту в жизнь.
Свой собственный, двухэтажный, с гаражом и садом вокруг. Тем садом, что горит сейчас вместе с домом, веточки деревьев тлеют как спички. Мы все вложили в этот дом, всех себя. Даже большая часть моего дохода уходила на то, чтобы его отделать и обставить. Столько сил…
Пара месяцев всего, как закончили ремонт и выдохнули. Наконец, можно пожить в комфорте в своем доме, в хорошем районе частного сектора нашего небольшого города.
А теперь мы сидим на снегу и смотрим, как наша жизнь уничтожается быстро и ярко, словно бенгальский огонь на безумном празднике.
Со скрипом распахиваются наши ворота, во двор врываются желтые всполохи проблесковых и рев мотора большой машины. Кто-то выдергивает нас обоих из снега, и я осознаю, что это пожарные приехали. Опоздали парни, уже ничего не спасти.
Но нас все равно куда-то тащат, под руки выводят со двора, а другие в это же время уже раскатывают длинные серые пожарные рукава. Кто-то кричит команды, шума становится все больше. Хаос.
А я не могу оторвать взгляда от нашего полыхающего дома, пока нас не уводят за забор. Но какой бы высокий и сплошной металлический забор не поставил Костя, из-за него все равно виден масштаб этой, невыразимой словами, катастрофы.
Кто-то из пожарных заворачивает меня в блестящую золотую пленку термоодеяла, и я вцепляюсь в края, чтобы ее не сносило ветром. И все равно почти не чувствую холода, даже ледяной зимний ветер сейчас меня не пробирает.
– Тань… Тань, ну как же… – а вот убитый голос мужа пробирает, и я слепо нащупываю его руку, чтобы сжать холодную ладонь. Хочу обнять и вжаться в Костю, спрятаться от этого кошмара. У меня кроме него ничего больше не осталось.
Но вокруг суета, шум, еще более густой дым, смешанный с паром, валит от пожарища, когда его начинают тушить. Нас оттесняют в сторону еще сильней, и в итоге мы оказываемся в руках фельдшеров из подъехавшей скорой. Костя помогает мне забраться в их раскрытую машину, а сам куда-то убегает.
Он не может оставаться в стороне от пожара, а я не могу оставаться без него. Врачи с трудом меня усаживают на кушетку внутри скорой и заворачивают в одеяло, мои голые ноги уже почти посинели от холода. Пока женщина врач задает вопросы, осматривает и мерит мне давление, второй молодой фельдшер трет мои ступни сквозь одеяло, возвращая им чувствительность. Которая медленно превращается в боль.
– У вас обуви нет? – зачем-то спрашивает он.
Я качаю головой.
– Ничего нет, – до меня начинает доходить. – Вообще ничего нет. Полиса тоже, никаких документов, – мое горло сковывает спазм, – телефонов… – хочется разрыдаться в голос, – мы спали. Как были… – я раскрываю одеяло, под которым только тонкая сорочка, – так и…
– Ну хоть свитер есть, – говорит фельдшер и осекается, виновато смотрит на свою коллегу.
Свитер?
Я опускаю взгляд и вижу на себе белый свитер крупной рельефной вязки. Что? Откуда? Хлопаю глазами, словно во сне.
– Ничего, главное, живы остались, остальное поправимо, – решает успокоить меня врач.
В доме снова что-то хлопает или взрывается, на мгновение дорога, заставленная пожарными машинами, еще ярче освещается оранжевым. Я вижу все это в щель, дверь скорой неплотно задвинута. Это мог взорваться бензобак нашей машины? Или это опять что-то в гараже?
Костя говорил, что там стояла небольшая партия дорогих автомасел, которые должен был забрать один его постоянный клиент. Специально для него заказывал, но тот предпочел забирать не из магазина, которым владеет мой муж, а из нашего дома. Ему по дороге.
От мыслей о том, что все это уничтожено, опять наворачиваются слезы. Глаза горят, будто в них перца насыпали, и фельдшер в итоге предлагает мне их промыть.
Меня продолжают проверять и осматривать, пока не появляется Костя с парой женских белых кроссовок в руках. Сам надевает мне их на отмороженные ноги и снова прячет их в одеяло. Забирается в скорую, усаживается рядом на кушетку, и врачи принимаются за него, пока я жмусь в дальний угол и трясусь, пытаясь не разрыдаться.
Невероятным чудом мы почти целы, ожоги поверхностные, надышались дыма, глаза придется подлечить, но поводов везти нас в больницу нет. Но для порядка врачи все равно спрашивают, поедем ли мы и вообще есть ли нам, куда пойти, учитывая, что дом сгорел и на дворе ночь.
Пожарные настаивают, чтобы мы не торчали на улице и не мешали тушить. Да и мороз в два часа ночи уже перевалил за десятку градусов, а на нас почти нет одежды.
– Есть куда, мы подпишем отказ, – Костя держится лучше меня, выглядит растрепанным, чумазым и таким же раскрасневшимся, но взгляд уже серьезный, руку мою жмет пытаясь передать уверенность, что наша жизнь еще не закончилась. – Я только оставлю координаты пожарным и вернусь.
Исчезает куда-то и не возвращается довольно долго, пока врач заполняет документы. И она, и фельдшер смотрят на меня с сочувствием, но помочь я знаю, все равно никто не в силах.
Через несколько минут Костя забирает меня от врачей и настойчиво не дает смотреть на то, что осталось от нашего дома. Он все еще горит, но уже не так ярко, теперь больше дыма и скрытых очагов, которые проливаются тугими широкими струями парящей на морозе воды.
– Идем, пока не замерзли окончательно.
– Куда мы? – я растерянно оглядываюсь, вижу парочку соседей, которые жмутся на расстоянии, но так и не подходят. Эти живут через пару домов, тех, что вплотную рядом, нет, они в отпуск уехали. Не перекинулось бы пламя на их дом…
Костя обнимает меня за плечи, заворачивает плотней в «фольгу» термоодеяла и ведет куда-то в противоположную от всего хаоса сторону. Голые коленки мерзнут на ветру, когда пленку раздувает в стороны.
Костя, одетый в пижамные штаны, теплые носки и незнакомую кожаную куртку, идет рядом и упрямо смотрит вперед. На его красивом лице с высокими скулами застыла как маска одна нечитаемая эмоция. Глаза темнее обычного, бледные губы сжаты в тонкую линию.
Спустя несколько минут пути мы останавливаемся на соседней улице у высокого зеленого металлического забора, очень похожего на наш, у калитки висит маленький блок домофона. Костя жмет кнопку и как только слышит щелчок поднятой трубки, опережает вопрос:
– Это я, открой.
Раздается писк, и мы открываем дверь. У меня уже нет сил ни удивляться, ни бояться, я выжата и высушена по эмоциям на год вперед. Я просто шокировано и обморожено трясусь, не в силах остановить этот физический кошмар со своим телом.
Домик за забором небольшой, но добротный, из серых пеноблоков, одноэтажный. Поднимаемся на крыльцо, и нам навстречу распахивается входная дверь. За ней в ярком свете прихожей стоит растрепанная женщина в халате.
– Кость? Боже… что случилось?
– Пожар, наш дом сгорел, – он толком ничего не объясняет, а напролом входит в дом, не спрашивая разрешения, тащит меня за собой, крепко держа за руку.
– Как сгорел? – накрывает ладонями рот, – прямо сейчас?
– Ань, мороз на улице, дай нам согреться, – захлопывает за нами дверь, скидывает свою «фольгу», – иди налей горячую ванну, Танька совсем раздетая, надо согреть. И полотенца давай.
От него летят команды, он скидывает отсыревшие грязные носки и трет свои замерзшие ноги. А я растерянно хлопаю глазами в чужом доме и не могу понять, откуда знаю хозяйку. Шок у меня что ли. Костя разговаривает с ней так просто, будто…
– Это Аня Жукова, – муж чувствует мое недоумение, – мой бухгалтер. Забыла что ли?
– Да? Ой… – мне неловко. Жукову я знаю давно, она столько лет работает на моего мужа, что уже давно свой в доску человек, хоть и видимся нечасто. Муж не любит, когда я лезу в дела его магазина, я там бываю очень редко, потому и не узнала Анну в таком домашнем виде.
– Я просто… – она приглаживает растрепанные волосы, запахивает халат, – не накрашенная. Спала. Поэтому… не узнали меня, Татьяна… Викторовна, – повторяет он вслух мои мысли и кидает странные взгляды на Костю.
Тот уходит на кухню, точно зная, куда идти. Слышу, как щелкает чайник.
– Аня! Ванну давай! – кричит раздраженным голосом.
– Простите, мне так неудобно, уже ночь, – меня накрывает какой-то тупостью, будто мы ворвались среди ночи чаю попить, а не пытаемся от окоченения на улице в мороз спастись. Это все шок, не иначе.
– Да что ты… вы, – отмахивается, глаза бегают, – проходите, – указывает на кухню,– я сейчас.
Я стаскиваю кроссовки с ног, наступая мыском на пятку. Пол для моих отмороженных босых конечностей невыносимо теплый. Пальцы все еще болят, оттаивая.
Я прохожу в кухню к мужу, и он почти сразу ловит меня за плечи, усаживает на стул с высокой спинкой у обеденного стола. Еще немного и я упала бы, если бы Костя не сделал этого. Меня снова начинает трясти, холод и адреналин, схлынув, оставляют слабость и опустошение.
Слышу, как где-то в ванной шумит вода, падают какие-то пластиковые бутылочки, хозяйка тоже не в меньшем шоке, чем мы. Но надо быть ей благодарной за то, что приютила нас в такой ситуации. Я и не знала, что она живет так близко. Или знала, но забыла. Мысли путаются от пережитого.
– Вот, – Костя ставит передо мной на стол чашку с парящим горячим чаем, – пей, пока не заболела. Сейчас тебя отогреем.
– Кость… – у меня руки трясутся, я даже чашку не могу взять, на глаза снова наворачиваются слезы. – Как мы теперь? Он же… совсем сгорел, – губы дрожат. Мой мир разрушился у меня на глазах, только Костя и остался, как последняя опора.
Присаживается передо мной на корточки, такой же бледный и с красными от дыма глазами, смотрит снизу вверх и гладит ладонями мои бедра, чтобы отогреть.
– Все будет хорошо, мы живы, – кивает, будто и себя убедить хочет, – главное, что выбрались и мы вместе. Да? Главное, что мы вместе! – уже воодушевленней.
Вижу краем глаза какое-то движение в дверях кухни, рефлекторно поворачиваюсь туда. В проходе стоит карапуз лет трех в цветастой пижамке и сонно трет глаза от яркого света. Мы разбудили малыша.
Вдруг распахивает глаза шире, смотрит на меня, потом на Костю, чуть улыбается.
– Папа! – и бежит к нему.
Глава 2
– Да блин, – Костя подхватывает малыша подмышки и мгновенно вылетает из кухни. – Аня! – раздается строгое из коридора.
А я сижу и шокировано хлопаю глазами. Он что… сказал?
Папа?!
Муж снова передо мной, наклоняется, берет за руки и поднимает со стула.
– Ледяная какая, идем, согреем тебя.
– Кость?.. – мой вопрос застревает на губах, будто примерз.
– Это Ваня, Анин сын, – объясняет торопливо, – показалось ему спросонья! Привиделось мелкому!
Я слышу, как где-то в других комнатах этот мелкий капризничает, ноет тонким голоском: «пап, папа».
Костя нервно облизывает губы, ноздри раздуваются, будто он зол. Хотя голос совсем иной. Заботливый.
– Идем, ванна наливается, – тянет меня за руку в коридор, потом за приоткрытую слегка дверь. Это оказывается ванная комната, маленькая, но уютная, светлая, раковина с зеркалом и ванна, что наполняется голубоватой водой.
Внутри так тепло и влажно, Костя закрывает дверь и обнимает меня за плечи, вжимает лицом в свою грудь и начинает гладить по затылку. Футболка на нем пахнет дымом. Мы оба пахнем.
Прячу лицо, чувствуя, как слезы снова накатывают удушливой волной, обнимаю его за пояс и пытаюсь глубоко дышать, а не рыдать в голос. Любые мысли о том, что осталось в нашем доме, я гашу на подходе в сознание, потому что если начать все это вспоминать и перечислять, то остановиться будет уже невозможно.
Вся наша жизнь…
– Тшш, все будет хорошо, – укачивает меня в объятьях, а голос у самого дрожит.
Мысли о ребенке и этом коротком слове вылетают у меня из головы. Там нет сейчас места для чего-либо кроме катастрофы с нами случившейся.
– Так, все, все, – отстраняется, смотрит на меня красными глазами, – раздевайся и полезай греться, я принесу твой чай. – Решает помочь и вдруг застывает, так же как и я, недоуменно глядя на свитер. – Это чей?
И я смотрю на свитер.
– Я не знаю… – шепчу хриплым голосом.
Костя проводит руками по мягкой вязанной ткани на моих плечах, будто что-то пытается вспомнить. А я почему-то вспоминаю кожаную куртку, что была надета на муже. Я такой раньше не видела.
– А куртка у тебя откуда?
– Куртка? – задумчиво поворачивается в сторону двери, хмурится, – мужик тот дал.
– Мужик?
– Который… – снова смотрит на меня, – вытащил нас из дома. Окно разбил, помнишь?
Я раскрываю шире глаза… не помню!
Помню, как просыпаюсь в кровати от жара и того, что горло дерет от кашля. Открываю глаза и вижу, что по потолочным панелям ползет оранжевое голодное пламя. Гул и звон в ушах.
А потом все как в тумане, будто кусок моей жизни вырезали при монтаже. Голова кружится, покачиваюсь.
– Так, это все потом, снимай его, – отмирает Костя и стягивает с меня свитер через голову. Кидает на тумбу, помогает снять все остальное, трогает воду пальцами. – Давай, – придерживает под локоть, помогает забраться внутрь и прилечь. Спине холодно от стенки ванной, ногам больно от горячей воды.
– Ай, – морщусь я, но ложусь.
– Вот, так будет лучше, – Костя удовлетворенно кивает, потом начинает по-хозяйски рыться в зеркальном шкафчике, достает оттуда какие-то бутылочки и выдавливает густой желтый гель в воду под струю из крана. Оттуда сразу расползается пена. – Это успокаивает. Вроде. Сейчас.
Уходит, оставив меня одну. Я сползаю по ванне и закрываю глаза, она еще не наполнилась, и плечи мерзнут от контраста. Опять начинает трясти нездоровым нервным ознобом. Пена пахнет ромашкой и чем-то еще сладким, детским.
Я открываю глаза и зачем-то снова думаю о ребенке. Папа.
Горло сводит, не могу ни вздохнуть, ни сглотнуть.
Если бы у нас были дети и они спали в другой комнате, мы могли бы не успеть их спасти. Наша спальня на первом этаже в углу дома, туда огонь добрался последним, это спасло нас. И тот, кто разбил окно, кажется, тоже.
А дети…
Закрываю лицо руками и пытаюсь не зарыдать.
Что рыдаешь, дура? То, что вы с мужем так и не смогли родить, сейчас оказалось благом, иначе все было бы еще страшней.
И господи! Какая же это невыносимая боль, находить плюсы в собственном бессилии завести детей. Семь лет мы с Костей женаты, а так ничего и не получилось.
За дверью вновь капризничает проснувшийся ребенок, я слышу приглушенные голоса мужа и Ани, они явно проходят с малышом на кухню, будто пытаются его успокоить.
Я умываюсь горячей водой из ванны, смывая ладонями с лица соленые слезы и копоть, въевшийся запах дыма. Не думать о детях. Не думать о том, что могло случиться с ними. Не случилось! Их нет! Это счастье!
Хватит истерить…
Прохладный порыв воздуха касается моей кожи, и я резко убираю руки от лица, чтобы Костя не видел, как снова плачу. Но меня ждет очередной сюрприз. В открытой двери ванной комнаты стоит еще один ребенок. Уже больше, лет пяти, но тоже мальчик и я, резко вдохнув, прикрываю грудь.
– Ма-а-м! – зовет он так и стоя в дверях, – мама!
– Да что ж ты кричишь? – Аня появляется со стороны кухни и уводит сына, – Кирюша, ты зачем встал? Извините, – кидает мне через плечо.
Костя на мгновение мелькает перед дверью, ловит ручку и громко захлопывает. Я медленно моргаю, все еще не отнимая от себя рук. Мне показалось или он нес на руках того маленького, что плакал?
Не проходит и пары минут, как Костя возвращается с кружкой в руках, той самой, куда он налил мне чай. Закрывает за собой дверь.
– Тут замков нигде нет, чтобы дети не могли запереться. Придется потерпеть, – присаживается на край ванны и протягивает кружку. От него мне не нужно прятаться, поэтому беру ее и все еще дрожащими руками подношу ко рту. Отпиваю сладкий крепкий чай с легкой горчинкой. – Я успокоительного тебе накапал, чтобы ты могла отдохнуть. Тебя всю трясет.
От одной только мысли о причине моего нервного срыва губы снова начинают дрожать.
– Пей еще, – подталкивает кружку за донышко, – не терзай себя. Мы ничего не могли поделать, теперь нам с этим жить.
Я пью, как могу, словно это важная миссия, может быть, это успокоить моего мужа, потому что он за меня переживает больше, чем за дом, который все еще горит, наверное. Но это очень эгоистично так думать, я вижу, как его взгляд застывает в одной точке, его жизнь так же разрушена, как и моя.
Он строил этот дом, это была его мечта. Построил дом, посадил дерево, целый сад даже. Только с сыном не получилось. А теперь…
– Давай, – Костя забирает у меня кружку и отставляет на раковину. Берет мою руку в свою и целует, прижимает кистью к щеке. – Я тебя так люблю, – говорит и закрывает глаза, – я хочу, чтобы ты помнила об этом всегда. Что бы ни произошло.
– О чем ты? – почему мне страшно от этой фразы, – больше ничего не произойдет. Хуже уже некуда, – усмехаюсь сквозь желание разрыдаться, обнимаю его руку своей второй, – я тоже тебя люблю. Мы справимся со всем этим.
Молча кивает, сжимает губы, кусает нижнюю. За дверью снова слышится плач ребенка.
– Кажется, мы всех перебудили, мне так неловко.
– Не думай об этом, пойду, постелю тебе на диване, а ты отдыхай, сколько тебе будет нужно. – Он встает с края, оглядывается, берет с крючка большой полосатый халат и кладет его на край раковины. – Вот, надень его. И шампуни можешь брать любые, все что хочешь, бери. Зови, если что.
И уходит из ванной. Я сползаю в воду глубже и накрываю грудь рукой, сердце грохочет под ребрами, не желая успокаиваться даже после чая с каплями. Как после всего можно успокоиться. Дотягиваюсь до кружки и допиваю все еще горячий чай. Хотя бы дрожать от холода перестаю.
Долго лежать не могу, начинает клонить в сон, поэтому моюсь не глядя какими средствами, и вылезаю из ванной, надеваю махровый халат и понимаю, что он мужской, пахнет гелем для душа, как у Кости. Наверное, мужа Ани, которого сейчас нет дома.
Мне становится опять неловко стеснять Аню и ее семью.
Осторожно выхожу из ванной, прислушиваясь к тишине. Дети, надеюсь, уснули. Прохожу по короткому коридорчику в сторону кухни, надеясь, что там Костя. Свет горит…
– Ну что ты дуешься? Что мне еще оставалось делать? – слышу его голос. – Куда еще идти? У меня дом сгорел!
– Не знаю, – эмоционально отвечает Анна, – не знаю я! А мне теперь как?
– Разберемся! – чуть рычит Костя.
Меня заливает жаром стыда, мы явно мешаем жизни этой семьи. Сейчас еще хозяин вернется, а тут не прошеные гости. Надеюсь, он адекватный человек и войдет в наше положение. Не выгонит хотя бы несколько дней, ведь мы не можем ни в гостиницу поехать, ни квартиру снять, у нас даже паспортов не осталось. Все сгорело.
– Как я им скажу, чтобы они к папе не подходили?
