Kitobni o'qish: «Княжна Тараканова. Сожженая Москва»

Shrift:

* * *

Высокое служение Отечеству

Посредине вполне благополучно складывавшейся служебной карьеры, которой Григорий Петрович Данилевский (1829–1890) придавал немалую важность, уже будучи отмеченным критикой и друзьями как даровитый начинающий литератор, Григорий Петрович стал всерьез мучиться «двойственностью своей теперешней дороги – литературной и служебной». В делах служебных он был удачлив. Закончив московский дворянский институт, знаменитый литературными традициями (здесь в свое время учились Жуковский, Грибоедов, Лермонтов, Тютчев и другие писатели), поступил в Петербургский университет на камеральное (то есть экономическое) отделение юридического факультета. От литературы эти науки были весьма далеки, но они обеспечивали продвижение по чиновничьей лестнице. Двигало Данилевским не одно юношеское честолюбие. Исстари у русского дворянина жило сознание своего долга перед Отечеством, желание посвятить несколько лет своей жизни службе государству.

Данилевский принадлежал к старинному дворянскому роду с большими историческими традициями. Родоначальником его был казак Данило, выходец из Подольска, основавший в конце XVII века на реке Донце слободу и «фортецию» для защиты от набегов кочевников. Перед Полтавской битвой в его доме останавливался Петр I и даже крестил внука (об этом Данилевский написал рассказ «Прабабушка»). А прабабушка писателя была фрейлиной Екатерины II, бабушка происходила из рода Рославлевых, принимавших участие в дворцовом перевороте 1762 года.

В 20-е годы XIX столетия род Данилевских утратил прежнее политическое значение. Григорий Петрович захотел продолжить традицию своих предков – служить Отечеству.

После университета он поступил в Министерство народного просвещения в должность канцеляриста, через год уже стал чиновником особых поручений при министре. По надобностям службы выезжал на юг России.

Знакомство с людьми, народными обычаями, заботами и нуждами – все эти впечатления не прошли впустую. Он и раньше пробовал свое перо в поэзии, в переводах. Получалось довольно слабо. Теперь Данилевский начал писать рассказы и повести из украинской жизни. Взыскательный некрасовский журнал «Современник» опубликовал его святочный фантастический рассказ «Повесть о том, как казак побывал в Бахчисарае». В рассказе заметно влияние Гоголя, которого Григорий Петрович очень любил (познакомились в 1851 году) и ценил его творчество. Больший успех имел сборник «Слобожане» (1853), где изображались жизнь поместных украинских дворян, трудовые будни и праздники крестьян Слободской Украины, их обычаи, переходившие из поколения в поколение. Произведения такого плана современная Данилевскому критика называла «художественной этнографией». Сборник одобрил журнал «Отечественные записки», хотя и отметил некоторые промахи автора.

В последующие годы публиковались новые рассказы, сказки, очерки Данилевского. Но он так и оставался на уровне начинающего многообещающего литератора.

В 1857 году он достиг высокого чина – надворного советника, равного подполковничьему званию в военной службе. Надворный советник и… начинающий сочинитель. Что же дальше? Данилевский приходит к заключению: литератор – «тот же честный чиновник великого Божьего государства, но его поприще выше всякого другого». И делает решительный выбор: литература! – она больше отвечает его гражданским интересам. Он пишет матери: «Литератор – выше всякого чиновника… Мне необходимо изучение людей, сердец, страстей и помыслов современности и моей родины; этого ничего я не изучу и даже не увижу в Петербурге». Данилевский подает в отставку, думал – на три года, а вышло – на целых двенадцать лет. Он отправился на родину, в свое имение в Харьковской губернии.

Была пора (конец 50-х – начало 60-х годов), когда в стране готовилась, а затем проводилась крестьянская реформа. Во всех губерниях империи создавались комитеты выборных от местных дворян, собиравшие сведения о земельных владениях помещиков и наделах крепостных, о крестьянских повинностях. Данилевский был избран в Харьковский комитет от дворян своего уезда, позже – в Харьковское земство, ведавшее, под надзором губернатора, местными делами – народным образованием, здравоохранением, благоустройством и т. д. С введением в действие судебной реформы (1866) Данилевский был выбран почетным мировым судьей. Общественная деятельность давала писателю новые темы, материал, заряжала творческой энергией.

Московский «Журнал землевладельцев» напечатал аналитическую статью Данилевского «Харьковский крестьянин в настоящее время». Автор решительно выступал против крепостного права. Однако радикальные, республиканские взгляды ему были чужды: он был убежден, что монархия должна оставаться неприкосновенной.

Данилевский писал: «Освободительная пора пятидесятых годов дала мне возможность посвятить свои первые романы рассказам о судьбе крепостных людей, исстари искавших спасения и лучшей жизни в бегстве на новые далекие, привольные места». В журнале братьев Достоевских «Время» были опубликованы романы Данилевского «Беглые в Новороссии» (1862), «Воля» (1865). После бури шестидесятых годов темы произведений Данилевского изменились. Он пишет «бытовые романы» – «Новые места» и «Девятый вал», – главным героем которых стал «деловой человек», «рыцарь наживы» – порождение нового, капиталистического, уклада.

Данилевский интересовался украинской культурой. Он выпустил сборник «Украинская старина», в который вошли биографические очерки об украинских просветителях и ученых: философе и поэте Григории Сковороде, основателе Харьковского университета Василии Каразине, писателе Г. Ф. Квитко-Основьяненко.

В 1869 году Данилевский вернулся в Петербург, снова к чиновничьей деятельности, но уже близкой его литературным интересам. Он был назначен сначала помощником редактора газеты «Правительственный вестник», а затем и главным ее редактором. Григорий Петрович стремился придать этому официальному изданию литературный характер: помещал статьи и рецензии, «превозносил книги, которые с правительственной точки зрения вряд ж этого заслуживают» (воспоминания публициста Р. И. Сементковского).

Данилевского, уже имевшего репутацию сложившегося даровитого писателя, в 70-е годы увлекла новая тема. Он обратился к истории.

Во второй трети XIX века русская историческая проза блистала замечательными произведениями. Начало положил М. Н. Загоскин своим незабвенным романом «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году», затем последовал его «Рославлев, или Русские в 1812 году». Пушкин сразу отозвался своим «Рославлевым», правда, незавершенным. Затем засверкали его «Капитанская дочка», «Тарас Бульба» Гоголя, «Ледяной дом» Лажечникова…

К концу сороковых годов исторический роман уступил первенство произведениям на темы современности.

Возрождение исторического жанра в искусстве пришлось на 60-е годы. Историческая драматургия А. К. Толстого и А. Н. Островского, живопись Сурикова, творчество композиторов «могучей кучки»… И наконец – «Война и мир» Л. Н. Толстого (1869) – вершина исторической прозы русской и мировой литературы.

Тяга Данилевского к родной старине определилась еще в начале 50-х годов. Были написаны рассказы «Царь Алексей с соколом», «Вечер в тереме царя Алексея». Затем, один за другим выходят романы: «Мирович» (1875), «Потемкин на Дунае» (1876), «Княжна Тараканова» (1883), «Сожженная Москва» (1886), «Черный год» (1887), остались незавершенными романы «Восемьсот двадцать пятый год», «Царевич Алексей».

Данилевского особенно привлекал XVIII век. Дворцовые перевороты, заговоры, таинственные убийства, борьба за власть, самозванство, столкновение страстей – все это придавало сюжетам остроту, авантюрность, которую так любил писатель. Данилевский был большим знатоком того столетия. И не только по обширным историческим материалам, которые изучал со вниманием и кропотливостью ученого, но и по живым семейным преданиям.

И собственные его впечатления тенью прошли по его романам. Случай однажды сыграл с ним недобрую шутку. В туманную апрельскую ночь 1849 года, по приказу шефа жандармов Орлова, двадцатилетний студент Петербургского университета Григорий Петрович Данилевский был арестован по делу петрашевцев и заключен в одиночный каземат Алексеевского равелина Петропавловской крепости. В кружке, образованном вокруг М. В. Буташевича-Петрашевского, изучались идеи утопического социализма, велись разговоры о народной революции в России. Ф. М. Достоевский за чтение письма Белинского к Гоголю был осужден на смертную казнь, замененную четырьмя годами каторги. Данилевского обвиняли в том, что он якобы знал о намерении одного из петрашевцев – Катенева – разбросать на студенческом вечере листки с надписью: «В Москве был бунт и убит государь император». При обыске у него была обнаружена книга, данная, видимо, Катеневым, на которой Данилевский сделал выписки из работ утопического социалиста Луи Блана.

Мать Данилевского, благодаря своим связям, сумела добиться освобождения сына. Она предъявила недавнее его письмо к ней, в котором решительно осуждались европейские революции. Невиновность Данилевского была доказана. Следственная комиссия, определив освободить заключенного, обратилась к императору Николаю I и просила, чтобы арест студента не имел влияния на его будущее. Государь удовлетворил эту просьбу. С Данилевского была взята подписка о невыезде из Петербурга, его переписка подлежала просмотру в III Отделении собственной канцелярии Николая I, занимавшейся политическими делами, и какое-то время он находился под негласным надзором полиции.

Происшествие закончилось благополучно. Но три мрачные месяца, проведенные в одиночном каземате, через два с половиной десятилетия откликнулись почти во всех исторических произведениях Данилевского.

В 1883 году Данилевский издал роман «Княжна Тараканова».

Почти целое столетие держалась в строгой секретности история женщины, называвшей себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны и ее тайного супруга А. Г. Разумовского и претендовавшей на Российский престол. В секретных бондах государственных хранилищ имелись сведения и находились бумаги этой особы, изъятые у нее при аресте. Но доступа к ним не было, для общества тайна так и оставалась тайной. И только младший внук Екатерины II – император Николай I – пожелал ознакомиться с этими документами. Однако содержание их обнародовано не было. Лишь в начале 60-х годов XIX века в печать впервые проникли сведения о так называемой самозванке. В 1863 году в Лейпциге появилась написанная по документам польского архива книга А. П. Голицына «О мнимой княжне Таракановой». Через год на выставке Академии художеств была представлена картина К. Д. Флавицкого «Княжна Тараканова в Петропавловской крепости во время наводнения» (картина находится в Третьяковской галерее). Художник изобразил гибель самозванки от наводнения, которое в действительности произошло в 1777 году, то есть спустя два года после ее кончины от чахотки. Возможно, такая версия дошла до художника и привлекла его своей мрачной эффектностью. При этом художник дал авантюристке имя, которым она сама себя не называла. Не случайно А. П. Голицын в самом заголовке своей книги назвал самозванку «мнимой княжной Таракановой». Потому что существовала и другая загадочная женщина, в которой многие подозревали дочь Елизаветы Петровны.

В том же 1863 году, что и книга Голицына, была издана книга И. Снегирева «Новоспасский ставропигиальный монастырь в Москве», в которой излагалась любопытная история.

В 1785 году в Ивановский женский монастырь в карете с опущенными занавесками, в сопровождении конного эскорта, была доставлена женщина. Ее поместили в заранее построенный вблизи палат игуменьи отдельный домик. Вскоре ее постригли в монахини под именем Досифеи. Происхождение ее и жизнь в монастыре были окутаны тайной. Просочились лишь сведения, что в детстве она была отправлена за границу, где и находилась до той поры, пока по приказу Екатерины ее привезли в Россию и поместили в монастырь. Целых двадцать пять лет прожила она в монастыре, общаясь только с игуменьей и келейницей, в церковь ее водили по ночам, когда не было народа. Для ее содержания выдавались большие суммы из казны и поступали средства «от лиц неизвестных». На ее портрете, хранившемся после смерти в келье настоятеля Новоспасского монастыря, была надпись: «Принцесса Августа Тараканова, во иноцех Досифея, постриженная в Ивановском монастыре». На похоронах монахини в 1810 году присутствовала московская знать, заупокойное богослужение совершало высшее духовенство Москвы. Погребли ее не в Ивановском монастыре, где она приняла постриг, как того требовали церковные правила, а в Новоспасском, невдалеке от усыпальницы бояр Романовых.

Все эти факты дали некоторым исследователям основание считать монахиню Досифею дочерью Елизаветы Петровны. Чтобы прекратить недоумения и пересуды в связи с картиной Флавицкого, главноуправляющий II отделения собственной канцелярии Александра II напечатал в «Чтениях в императорском обществе истории и древностей российских» доклад, в котором приводились некоторые скрываемые источники. В частности, он указал на то, что самозванка не называла себя княжной Таракановой.

Эта загадочная история заинтересовала Данилевского. Сведения о Таракановой уже стали хорошо известны публике, утратили свою новизну и свежесть. Как же привлечь читателя к задуманному роману? Данилевский использовал очень удачный прием. Он построил свое произведение на контрасте: с одной стороны – люди, одержимые властолюбием, корыстные, лживые, лукавые; с другой – молодой дворянин лейтенант Концов, преданный Православной вере и России. Его жизнь, полная злоключений, случайно соприкасается с судьбой претендентки на престол, сюжет раскручивается с непредсказуемыми поворотами. Главным персонажем романа стала не «княжна Тараканова», а отважный русский офицер, участник русско-турецкой войны, проявивший необыкновенную смелость в Чесменском бою. Для большей убедительности писатель переделал строчку из оды М. Хераскова, воспевавшую подвиг действительного участника Чесмы Клокачева, и адресовал ее своему герою.

Данилевский с блеском показал интриги, которые закипели в связи с арестом самозванки. Причем не только со стороны событийной, но и проникая в психологию своих персонажей, раскрывая те внутренние причины, которые заставили графа Орлова проявить двоедушие и жестокость, а авантюристку попасть в сети ловкого царедворца и дипломата.

Используя условность жанра, допускаемую в историческом приключенческом романе, Данилевский сблизил события: граф Орлов в «Княжне Таракановой» раздумывает о судьбе монахини Досифеи, хотя появление этой монахини и смерть княжны Таракановой разделял десяток лет.

Кто же была княжна Тараканова – претендентка на Российскую корону? Авантюристка или истинная дочь Елизаветы Петровны? Данилевский не дает ответа на этот вопрос, предоставив читателям сделать вывод.

Роман «Сожженная Москва» появился в печати (впервые – в журнале «Русская мысль») спустя полтора десятилетия после выхода в свет «Войны и мира» Л. Н. Толстого. Гениальная эпопея, естественно, не могла не оказать влияния на работу Данилевского. Но Данилевский не копировал своего великого предшественника. Многие исторические оценки к тому времени стали общепринятыми и совпали у обоих писателей (оценки Наполеона, характера народной войны, партизанского движения и т. д.).

В романе Данилевского нет того эпического масштаба событий «грозы двенадцатого года», какой дан у Толстого. Судьбы всех персонажей романа связаны с пожаром Москвы. Пылающая древняя русская столица представлена писателем как символ патриотического подъема русского народа, той силы, благодаря которой он выстоял и победил.

Как всегда, Данилевский, работая над романом, углубился в исторический материал – мемуары, документы, устные рассказы очевидцев. Использовал «Записки В. А. Перовского о пребывании в плену в 1812 году» (1865), к которым обращался и Толстой. Автор этих записок, русский офицер, попал в плен к французам, прошел весь путь отступления наполеоновской армии и был освобожден русскими войсками после взятия Парижа. Перовский стал прототипом героя «Сожженной Москвы».

Кто поджигал в 1812 году древнюю столицу России – русские или французы? Как расценивать этот факт: проявление ли патриотизма русских или изуверство захватчиков? По горячим следам в 1812 и 1813 годах виновниками пожара русские обвинили французов и Наполеона, французы обвиняли москвичей и военного губернатора Москвы графа Ростопчина. Ростопчин отрицал свою причастность к поджогам, даже издал в 1823 году специальную книгу, посвященную московскому пожару. Но он не отрицал, что жители поджигали свои дома, подтверждая это тем, что «главная черта русского характера есть не корыстолюбие, а готовность скорее уничтожить, чем уступить, оканчивая ссору сими словами: не доставайся никому». К концу 20-х годов версия о сожжении Москвы русскими утверждалась уже с гордостью: «Пожар Москвы произведен был русскими. И будем ли мы отрекаться от того, что составляет нашу славу и что, как сам Наполеон после признавался, всего более способствовало к его погибели?» («Московский телеграф», 1828, № 24).

Этой точки зрения придерживался и М. Н. Загоскин, автор первого в России романа о «грозе двенадцатого года» – «Рославлев, или Русские в 1812 году». Вслед за ним Пушкин в своем «Рославлеве» восторгается патриотическим подвигом русского народа, который «рубит сам себе руки и жжет свою столицу».

Однако и тогда высказывалось мнение о «самозарождении» московского пожара, поскольку пожары вообще часто сопряжены с войной. Так считал и Л. Толстой. Но Данилевский твердо следовал за Загоскиным, Пушкиным, Лермонтовым («Недаром Москва, сожженная пожаром, французу отдана?»).

«Знаю теперь, кто поджигает Москву», – говорит один из персонажей романа Данилевского – художник Тропинин, случайно подсмотрев, как дворник поджигал дом. Художник «радовался и вместе боялся смутить поджигателя тем, что видел его тайный подвиг». И таких поджигателей, совершавших «тайный подвиг», среди жителей столицы было немало. Они жертвовали своей жизнью: французы беспощадно расстреливали поджигателей.

В образах народных мстителей Данилевский раскрыл существо, стержень русского характера: христианское понимание долга перед Отечеством, жертвенность, самоотверженность. Верный исторической правде, Данилевский пишет и о настроении некоторых крестьян, полагавших, что Наполеон – «потайной» сын Екатерины II – пришел в Россию забрать полцарства и на своей половине освободить мужиков. Данилевский осудил подобные мысли так же, как и Загоскин в романе «Рославлев», как позднее Достоевский в «Братьях Карамазовых».

Прославленная победами армия Наполеона превратилась в Москве в толпу мародеров и грабителей. Писатель показал страшные картины надругательства «просвещенной нации» над нашими святынями: расхищение Архангельского собора, устройство конюшен в церквях, взрыв Кремля перед уходом врагов из Москвы.

С большой точностью и психологической тонкостью Данилевский передал двойственное отношение русского образованного общества к Наполеону накануне войны. Одни считали его порождением французской революции, «корсиканским чудовищем», другие превозносили как политического гения, испытывая благоговение к «укротителю террора и якобинцев, цезарю-плебею». В «Сожженной Москве» показано, как в прах развеиваются подобные идиллические представления Перовского. Замечательна сцена прощальной прогулки Перовского и его любимой Авроры. Они смотрят в сторону Москвы на фоне заката. Столица как бы в пожаре, кресты и колокольни над нею – «точно мачты пылающих кораблей». Аврора спросила Базиля, собиравшегося на войну: «Что же, полагаю, вам тяжело идти на прославленного всеми гения?» С горечью признается Перовский: «Я… заблуждался и никогда себе это не прощу… Предатель и наш враг; жизнь и все, что дороже мне жизни, я брошу и пойду, куда прикажут, на этого врага».

Испытания, которые выпали на долю Перовского, – трудности армейской службы, тяжелое ранение, вынужденное пребывание в горящей Москве, плен – все это стало как бы расплатой за его прежние заблуждения, очистило и закалило душу.

Развенчивая «наполеоновскую легенду», Данилевский показал Бонапарта в отталкивающем виде: «некрасивая несоразмерность его длинной талии и коротких ног», «холодное и злое выражение глаз и насупленного желтого лица». Еще отвратительнее его внутренний облик: властолюбие, жестокость, эгоизм, предательство – в России он бросил обескровленную армию, спасая бегством собственную жизнь. С этим злодеем один на один идет сражаться героиня романа Аврора Крамалина. Аврора Крамалина – персонаж вымышленный, но ее образ связан с реальной участницей военных событий – «кавалерист-девицей» Надеждой Дуровой, имя которой называет Данилевский: «В толках о партизанах стали упоминаться и женские имена. В обществе говорили об отваге и храбрости девицы Дуровой, принявшей имя кавалериста Александра Дурова, и о других двух героинях, не оставивших потомству своих имен».

Никто до Данилевского в русской литературе не изображал так ярко, психологически точно русскую женщину в войне 1812 года. Начал было Пушкин: Полина из его «Рославлева» горит патриотическими чувствами, готова своей рукой уничтожить Наполеона. Но Пушкин не закончил произведение, не показал в действии героиню. Эту задачу с честью выполнил Данилевский, поведав правдивую историю «юнкера Крама» – Авроры Крамалиной.

Примечательна подробность: Аврору воодушевил подвиг старостихи Василисы, о которой дьякон в разговоре с юной дворянкой отозвался так: «Сущая, можно сказать, Марфа Посадница, а по храбрости – амазонка или даже, по своему подвигу, библейская Юдифь… Эта старостиха собрала сычевских мужиков с косами, с топорами и с чем попало, села верхом на лошадь и во главе их пошла…» Переодевшись в мужской костюм, взяв оружие, Аврора поступила в партизанский отряд Сеславина, а потом Фигнера. В прощальном письме родным она пояснила, что стремится исполнить долг «тех истинных патриотов, кто искренне любит и чтит нашу, поруганную теперь, родину, за которую пролито столько крови».

Роман «Сожженная Москва», даже после толстовской эпопеи, занял заслуженное место в замечательной русской прозе о подвиге России в «грозе двенадцатого года».

Григорий Петрович Данилевский в жизни своей достиг поставленной когда-то в молодые годы цели. На лестницу государственной службы он поднялся в чине тайного советника. Любимому отечеству он плодотворно послужил и в «чине писателя». Книги его – живая русская проза.

Елена Еремина