Kitobni o'qish: «Орион падает на запад»

Григорий Волков

Shrift:

Глава 1
Человечки

Варя вылепила снежок и сказала:

– Это будет снеговик.

– Какой же это снеговик? – удивился Боря. – У него ведь даже головы нет.

– А я сейчас слеплю большой ком, вот и получится снеговик.

– Вот и не получится! – закричал Боря, схватив снежок.

Посыпались белые крошки.

– Ты глупый. Лучше бы сам что‐нибудь слепил! – сказала Варя.

Но Боря уже убежал.

Варя посмотрела вниз, туда, где Боря раскрошил снеговика. По гладкой, утоптанной тропинке, возле самых Вариных ног, ходили белые человечки.

– Вы, что ли, получились из снеговика? – спросила их Варя.

Но человечки ничего не сказали ей.

«Они почти как эскимосы, только маленькие», – подумала Варя и решила выкопать в сугробе пещеру.

– А то вас тут раздавит кто‐нибудь, – сказала она, и человечки её, наверное, услышали.

Когда пещера была готова, человечки зашли и завели туда своих собак.

Варя спросила у мамы:

– Мам, а что едят эскимосы?

– Наверное, рыбу, – ответила мама.

После обеда Варя утащила из шкафа банку с горбушей и спрятала в сугробе.

Вечером человечки зажгли костёр, и Варя, прижавшись лбом к окну, долго смотрела, как в темноте мерцают голубоватые стены пещеры. Посередине пещеры стоял самый большой человечек и что‐то говорил, размахивая палкой. Его тень доставала до тропинки. Все остальные человечки его слушали.

– На что ты смотришь? – спросил Боря.

– Я просто так смотрю.

И Варя пошла спать. А Боря остался смотреть.

Глава 2
Кошка

Варя хотела пожарить яичницу, но совсем про неё забыла: сначала над сковородкой шёл пар, а потом пошёл дым и всё на кухне собой окутал.

– Открой скорее дверь! – сказала мама, а сама побежала выключать плиту.

Варя открыла дверь, и тогда появилась кошка. Она прямо с улицы прыгнула в дом и легла перед печкой. У кошки были рыжая спина и хвост, а живот белый.

– А ну брысь! – закричала мама, но кошка не стала её слушать.

– Наверное, мы можем отдать ей мою яичницу. Всё равно ведь теперь есть не будем, – сказала Варя.

– Нет уж, если ты сама не будешь есть, то нечего и кошке предлагать. Можешь налить молока. Но после завтрака мы всё равно её выставим.

Потом все сидели за столом и ели овсянку с чаем. Кошка тоже ела овсянку – с молоком – и громко мурчала. Под светящейся шерстью ходили ходуном кошкины мышцы. Хотя, наверное, у кошки это не мышцы, а мускулы. Варя уже запуталась. Рыжий с белым кончиком хвост прыгал из стороны в сторону – так, будто он был сам по себе, а кошка – сама по себе.

– Ты Мурка, – сказала Варя. – Откуда ты?

А Мурка всё ела и ела.

– Не надо давать ей имя. Она скоро отсюда уйдёт, мы не держим кошек.

– Мама, откуда она взялась?

– Я ни у кого такой кошки не видела. Может, хозяева умерли. Какая‐нибудь бабушка.

Худые бока надувались и сдувались. Овсянка в миске уже почти закончилась.

– Пап, у нас кто‐нибудь умер?

– Где? У нас?

– Нет. В деревне.

Папа не знал. Вроде бы никто. Может быть, Мурка пришла из леса?

Когда все закончили завтракать, Мурка села перед дверью и стала ждать.

– Выпусти её, – сказала мама.

И Мурка снова ушла на улицу.

Вечером папа отправился за дровами, и Мурка снова появилась.

– Пусть остаётся. – Мама постелила за печкой старое полотенце.

Мурка осталась.

Глава 3
Звёзды и вопросы

По ночам Орион вставал перед Вариным окном, и его было видно в щёлку между занавесками. Восемь звёзд больших и ещё три – тонкие‐тонкие. В щёлку было видно только половину. Правую половину, если, конечно, Орион стоит лицом к Варе. Перед вторым окном поднимался красноглазый Телец. Его было видно хорошо, потому что занавески мама вечером забрала в стирку. Почему только эти занавески – Варя не знала и мама не сказала. Может, они испачкались как‐то по-особенному или просто всё сразу в машинку не влезло. А может быть, это всё какая‐то тайна, которую боятся рассказывать детям.

Варя выбралась из кровати и нырнула под занавеску. От подоконника тянуло морозом, а на стекле, прямо перед носом, расплывались и схлопывались туманные пятнышки. Орион и Телец стояли теперь вдвоём в чёрном, безлунном небе. Бесстрашный Телец и разъярённый Орион. Когда‐нибудь они наконец сойдутся и будут драться, а пока могут только стоять вот так. У Ориона правое плечо стало каким‐то тускловатым. Странно.

Что‐то коснулось Вариной ноги, и Варя хотела крикнуть – но не закричала. Борю будить нельзя. Во-первых, он устал и должен выспаться, а во‐вторых, он придёт и будет мешать. На подоконник забралась Мурка. Она тоже смотрела в небо, и её тёмные широкие глаза сделались как два крошечных неба. На каждом небе стояли маленькие Телёнок и Ориончик. Казалось, что Орион уже вовсе не сражается с Тельцом, а просто хочет его погладить или угостить горбушкой. Варя никогда не видела, чтобы в глазах у кошки чтонибудь вот так широко отражалось, и она не могла понять, как так получается.

Почему мама решила оставить Мурку, Варя тоже не знала. Мама никогда не соглашалась взять домой кошку, даже не уличную, а чью‐нибудь. Почему сейчас она согласилась?

Вокруг было много разных загадок и вопросов, которые было некому задать, кроме разве что Мурки или снежных эскимосов. Но сейчас, ночью, Мурку не спросишь – можно разбудить Борю. Днём Мурка только мяукнуть может, не поговоришь с ней. А где теперь прячутся снежные эскимосы, Варя понятия не имела. Их пещера растаяла три дня назад, когда ветер с юга пригнал синюю дождевую тучу.

Глава 4
Следы

В лесу были волки, и Варя находила возле оврага их следы. Боря говорил, что это, наверное, ходили собаки. Варя тоже так думала, но потом ей подарили книжку про зверей. Проверила в книжке. Оказалось, лисица.

– Лисица – это, конечно, не волк, но тоже просто ужасно, – сказала она Боре в тот же день. – Лисица может укусить бешенством, и тогда человек умрёт даже от воды: выпьет воды, и умрёт.

С тех пор Боря везде ходил с палкой и вообще перестал бывать в лесу, а вместо воды на всякий случай пил молоко.

Маме Варя про следы не рассказала и папе тоже, иначе ей не разрешили бы к оврагу ходить.

Конечно, волки там не жили, они вообще редко выходят к людям – так в книжке написано. Но всё равно Варя уже два раза слышала, как они воют за рекой. Из-за этого она всегда носила в кармане спички и складной нож. Нож был старый, сломанный и совсем уже сточился. Про него мама тоже ничего не знала.

Снег теперь шёл каждый день. Варя сделала себе тетрадку и туда перерисовывала все следы, которые находила. Больше всего было заячьих: как будто много-много восклицательных знаков. Такие же, но поменьше, были следы у белки.

Однажды на косогоре попались лосиные, и Варя долго шла за ними, пока не вышла к берегу. «Это значит, что лоси ходят через реку», – написала она в тетрадке и пририсовала карту, как ходят лоси.

Мышиные следы можно было найти возле сарая и в дровянике: как будто длинная полоска в снегу – от хвоста – и рядом точки. Такие следы не считались. Птичьи следы не считались тоже – их было много, особенно возле ягодных кустов. Если всё перерисовывать, то тетрадка быстро кончится. Поэтому Варя записывала только дятлов; за ними всегда оставались опилки и щепки, особенно возле пруда, под сухими деревьями. Когда мама повесила за окном сало на бечёвке, дятлы стали прилетать к дому. И они тоже перестали считаться. Зачем записывать тех, кого и так видишь каждый день?

Волков Варя больше не слышала. Может быть, они даже ушли. Лисица тоже давно не появлялась, только Боре Варя про это не сказала. Пусть пока побоится.

Глава 5
Снежные тропы

Утром, ещё перед тем, как солнце появилось в небе, Мурка пропала на синей улице. По её следам Варя добралась только до калитки; дальше следы почему‐то тоже исчезли, наверное вместе с Муркой. Эскимосов можно было бы найти по следам, но их следы растаяли, как пещера. Куда пойдут эскимосы, если им нужно спрятаться? Там должно быть холодно и темно, есть лёд и можно развести огонь. На сеновале, конечно, холодно, но костёр не зажжёшь – опасно. Значит, где‐то на земле. Или под землёй. А что, если кто‐то из них вернётся к пещере? И Варя пошла искать в бывшей пещере.

Теперь там стояла только низенькая стенка, и сугроб посередине. Войти туда уже никто бы не смог. Вокруг тоже не было ни души.

Но посреди сугроба оставалось какое‐то чёрное пятно – сажа. Всё‐таки здесь недавно побывали. Всё‐таки был огонь. Сверху, на ветке орешника, закачалась первая синица: синь-синь. Но синего уже ничего не было, потому что солнце вышло из-за леса и осветило снег. Замигали серебряные искры – как будто кто‐то жемчужинки рассы́пал, засы́пал весь снег. И среди этих мигалок и блестелок Варя смогла наконец увидеть новые следы. Маленькие, совсем неглубокие, они выходили из сугроба прямо через стенку, к бане. Они были как мышиные – но не мышиные, потому что без полоски посередине. После мышей всегда остаются полоски, от хвоста. А тут только ноги отпечатались. У эскимосов хвостов нет. Они же люди, не обезьяны.

Варя стала пробираться по следам, но аккуратно, чтобы не затоптать цепочку. Одна нога ступала слева от следов, а другая – справа. Слева – справа. Слева – справа. Потом следы исчезли. Здесь была дыра в снегу. Эскимосы ушли в неё. Как узнать, где кончается эта нора? Варя не знала. Никто не знал. Тайна.

Глава 6
Снеговик

Влас, хозяин дома с синей крышей, стоял возле своей калитки и скрёб ледяную дорожку лопатой.

«Доброе утро!» – подумала ему Варя.

Влас ничего не подумал в ответ. От него пахло дымом, как от кочегара. Как кочегар, Влас сгребал на земле холодные угли и бросал их в пустой мороз – топил Зиму. Его дом тоже был похож на ледышку: тёмный, занавешенный, и труба не дымится.

Варя пустила изо рта белое облачко. Облачко было тёплым и испачкало ей нос водой. Солнце отражалось в воде и било Варе в глаза.

А у Власа на носу никакого солнца не было.

– Доброе утро! – крикнула Варя, но Влас молчал.

Варя перешла через улицу и сказала снова:

– Доброе утро! – Надо было, чтобы Влас ответил.

Влас не ответил. Будто бы Вари здесь вообще не было. «Он служил – у него четыре осколка внутри», – говорила мама. Из-за этого он не слышит?

Варя посмотрела Власу на брови и отыскала под ними два чёрных глаза. Глаза на неё не смотрели, они вообще никуда не смотрели. Просто вперёд. Варя всё равно туда заглянула.

– Доброе утро! – сказала она и Власу прямо в глаза посмотрела.

Опять глаза промолчали.

Влас никогда ничего не говорил Варе или Боре. Даже «Доброе утро». Он вообще мало говорил. Только если надо было в магазине что‐то купить, мог сказать: «Два батона» там или: «Килограмм картошки». И всё.

«Не трожь человека», – говорил папа.

«У него с Чечни четыре осколка», – говорила мама.

Но было всё равно интересно.

Однажды – это было летом – Влас завёл себе собаку. Раньше собака была ничья, а теперь Влас её кормил. Неужели Власу нравятся собаки? Варя собрала кости в пакетик и отнесла под синюю крышу. «Не надо», – сказал Влас, и всё. И кости в помойку выбросил.

Осенью собака умерла. Влас грустит из-за собаки? Но он и раньше грустил. Влас не грустит из-за собаки? Но он грустит. Только очень печальному человеку можно пять раз подряд сказать «доброе утро», а он даже не услышит. Может быть, раньше Влас грустил из-за чего‐то другого, а теперь грустит из-за собаки? «Может быть, – отвечала мама, – у него четыре осколка в груди. Он из-за разного грустит».

Влас воткнул лопату в бровку и сунул руку в карман – за спичками. В это время солнце поднялось над синей крышей, жемчужинки засы́пали снежный двор. Белый снеговик возле калитки моргнул угольными глазками, руки в стороны развёл. Только во рту сигарета осталась. Снеговик улыбался. Но Варя не видала уже снеговика – домой убежала. Греться.

Глава 7
В большом лесу

В большом лесу хрустят ледышки высоко в небе, качаются белые берёзы, а на земле – пусто и слышно далеко. Лают в деревне собаки, кричат сороки на прудах, глядя на людей. Кустами кто‐то шевелит, но Варе не страшно: у неё топор, и папа недалеко. Боря простудился, его не взяли. Ёлок не видно, они все подевались куда‐то. Есть большие, но большие брать запрещается.

На снегу было много разных следов, Варя не успевала считать. Здесь волк, а вот заяц, тут клевала желна́, а под кустом от сороки остались отпечатки – широкие, как веера, от крыльев и от хвоста. Купалась. Сороке зимой, кажется, лучше всех, если она такая весёлая.

Спустились в овраг, вылезли на другую сторону. Нигде никаких ёлок нет, вообще деревьев мало в лесу; одни сосны, ивы и берёзы. Ещё дубы. Даже пихта одна. И тополя. Нет, деревьев целая куча, должны же и ёлки попасться!

Около следующего оврага наконец‐то попалась.

– Нет, – сказал папа, – не годится. У неё ствол кривой и бок лысый.

И дальше идут. С Вари унты сваливаются, она их руками хватает. Дома на все дырочки застегнула, и всё равно велики оказались. Зато сухо.

Варя смотрит назад – от них тоже следы остались. У зверей следы одинаковые: у волков там, у зайцев. А у людей всегда разные, даже рисунки отличаются. Если волк увидит следы, он догадается, что эти все следы – от людей?

Вышли на пруд. Здесь собаки лают очень громко, деревня рядышком. Через пруд – плотина бобровая.

– Пойдёшь?

Варя немного боится, но папа даёт ей большую палку, и так идти становится удобнее. Справа – лёд, а слева – обрыв небольшой, внизу под ним – тоже лёд. У плотины краешек совсем тонкий остаётся, чтобы идти. Папа хватает за капюшон на всякий случай, и воротник немного начинает душить.

– Постой, привыкни.

Привыкает Варя. Вперёд видно хорошо, там гривы и ложбины все в снегу и в лесу, а вправо и влево ещё лучше видно – там вода, вода, до самого поворота.

– Может быть, сходим как‐нибудь туда, за поворот?

– В другой раз. Сейчас нам надо ёлку найти.

– А если там ёлки и есть?

– Они и впереди есть, гляди.

И правда, на гривах много их разных торчит: хорошие, и не очень ровные, и лысые даже, и прямые, высокие или широкие ёлки можно найти.

Пошли потихоньку. Дошли до большой ямы: тут вода из пруда выливается вниз, и получается вход под лёд. Там, подо льдом, воздух и как будто пещера. Бобры вылезают здесь. Может быть, где‐то здесь скрылись и эскимосы. Вокруг следов много, целые дороги туда-сюда, но никого не видно. Они тут ночью бывают, а днём прячутся.

– Сначала я перелезу, потом тебя захвачу.

Да, пройти через яму трудно. Папа палку берёт, втыкает кудато вниз, в самую плотину. Прыгает. Варя одна. Стоит, без палки, без папы, на тоненьком краю, внизу обрыв, ещё и унты сваливаются. Страшно.

– Держи палку.

Теперь уже Варя прыгает. Здесь нешироко, а всё равно опасно. Варя крепко сжимает палку, и папа считает:

– Раз-два-три, – потом дёргает. Ловит Варю. – Привыкай, стой.

Привыкла – и снова идут осторожно вперёд. Возле самого берега ещё одна яма.

– У бобров тут всё сложно. Перелезешь?

Перелезет; во второй раз не так опасно. Только в конце ремешком на унтах за сучок зацепилась, но папа поймать успел.

Наконец они пришли.

Ёлок на этом берегу целая куча, а папе всё не нравится:

– Если уж нашли хорошее место, то выберем как следует, не кое‐как.

И не разрешает рубить что попало.

Так они ходят ещё целый час, пока солнце не начинает заходить.

Но вот на полянке растёт совсем красивая и густая, как на картинке, ёлочка. Она – годится. Папа поднимает широкие ветки, и Варя бьёт топором внизу со всей силы. И ещё раз. Не получается.

– Ровнее топор. У корня старайся попасть. Старайся. Осторожнее.

Срубить ёлку трудно. Потом обратно идти через пруд. Но с ёлкой, конечно, совсем другое дело – ноги не скользят на плотине, и, кажется, уже не так высоко пробираться.

Папа смеётся:

– Это ты выросла просто.

Ничего не просто. Правда же выросла. Вот и унты больше не сползают.

Глава 8
В маленьком лесу

Возвращались они через бывшее поле. Там повсюду росли молодые берёзки и торчали во все стороны серые ивочки. Это был маленький лес. Когда идёшь по маленькому лесу летом, деревья не закрывают голову, и здесь всегда жарко. Раньше тут косили траву, и деревья не успевали вырастать. Теперь коров почти ни у кого нет, а те, у кого всё‐таки есть, косят на заливных лугах – им хватает. И земляника здесь раньше всегда зрела большая, сладкая, теперь перевелась.

В маленьком лесу следы все плохие, подтаявшие – солнце распекло их ещё днём, а вечером подморозило. Поди теперь скажи – это лисица шла или это собака шла? Охотник, например дядя Саша, конечно, сказал бы. Ему можно просто посмотреть – и он уже знает, кто тут проходил, как давно и сколько ему было лет. Варя так не умела. Под одним из кустов были мышиные следы, много. Там, видимо, пещера с припасами. Это всё, что Варя могла сказать.

Тени уже сильно выросли к тому времени, и стало темновато. Плечи затекли, и папа хотел забрать у Вари ёлку, но Варя не стала ему ничего отдавать. Пусть не думает, будто у него слабая дочь. Она вообще в лесу выросла и сама вся как дерево. Так и сказала. Папа смеётся. Ну да, как дерево. Поменьше вот этой ивы, конечно. Но ёлку всё‐таки отнимать не стал. Так они шли до самой дороги, туда, где наезжено. По дороге до дома идти оставалось только две минуты, если без ёлки. А с ёлкой – где‐то пять.

Вдруг папа остановился.

– Тихо!

Варя притихла.

Были почти сумерки – перед этим пришлось долго пробираться по маленькому лесу, чтобы обойти всю деревню. Солнце спряталось за большой лес, и снег стал синим и золотым, как бывает утром. Птицы все молчали, а ветра не было. И вот тут Варя услышала: прямо в большом лесу, там, откуда они пришли, в стороне плотины и пруда хрустели ветки и скрипел у кого‐то под большими ногами снег; всё громче и громче, всё ближе и ближе кто‐то шёл прямо на дорогу.

Варя посмотрела на папу – папа приподнял топор и зачем‐то тряс его в руках. Он немного переступил влево, в сугроб, и теперь стоял, качаясь, между Варей и лесом.

Варина рука стряхнула с себя рукавицу и прыгнула в карман – как только успела? В лесу теперь хрустело медленнее, но гораздо громче, совсем близко. Как будто кто‐то подкрадывается тайком. Среди серых кустов мелькнула лохматая тень.

И тогда Варя закричала. Кричала она громко и долго, не прерываясь и даже не вдыхая. А когда замолчала, то хруст уже уходил далеко прочь. Рука Варина выбралась из кармана, и крохотный источенный ножик, звякнув, упал на дорогу из холодных пальцев. Лезвие было раскрыто.

– Сильно! – громко, будто нарочно, сказал папа. – Ты, оказывается, не робкого десятка.

– Только, пап… – Варя села на середину колеи и сунула в рот пригоршню чистого, синеватого снега. – Давай ты дальше ёлку понесёшь.

Папа не стал возражать.

– Пап, кто это был?

– Думаю, какой‐нибудь лось. Он сам тебя испугался, наверное.

Но ёлка на высоком папином плече всё же продолжала чуть-чуть подрагивать, пока они шли по дороге.

– А что такое «робкий»?

– Трусливый. Робкий – это просто трусливый. Не совсем, конечно, трус, трусоватый такой человек.

– А почему тогда робкий десяток?

– Никогда не слышала? Выражение такое. Откуда взялось – не скажу.

– Почему?

– Потому что понятия не имею. Посмотришь потом в словаре. Мне расскажешь.

Папа сердился немного. Почему?

– Пап, ты – робкого десятка?

– Это, Варвара, сейчас только ты можешь сказать. А я не знаю.

Варя зашагала дальше, и папа за ней.

– Думаю, ты всё‐таки не робкого десятка, потому что не испугался и не закричал. Ты скорее робкая тысяча. Зато я вот – настоящая трусиха.

– Трусиха, Варь, не закричала бы, а сразу бы убежала. Это я тебе точно говорю. А ты, вон, за оружием полезла. Какая ж ты трусиха после этого?

– А ты бы лося победил?

– И этого я тоже не знаю. Ты нам даже подраться не дала.

Теперь Варя наконец поняла, что история на самом деле получилась очень даже смешной. Всю оставшуюся дорогу они с папой вспоминали, как здóрово кричала Варя посреди вечернего леса, и как испугался лось, сам огромный, сильный и страшный, когда услыхал этот крик, и как боялась Варя сама, услышав первый хруст в большом лесу, и как Варе было сначала страшно идти по плотине, а потом она выросла. Они пришли домой весёлые и промёрзшие до самых подмышек (так сказала Варя). Мама сначала тоже смеялась, слушая рассказ папы об их приключениях, но когда дошло до самого главного – до истории с лосем, – маме стало совсем не смешно.

– Где? Как? А вдруг это был не лось? Ты себе представляешь, что такое сейчас медведь? Вам крупно, вам очень крупно повезло, что он испугался! Ведь вы могли сейчас даже не вернуться! И это всё вот здесь, возле самых домов?

Папа не соглашался:

– Перестань, перестань нагнетать, пожалуйста, всё обошлось же. А дочь у тебя просто героиня, и если бы ты видела, как она грозила этой штуке… Гм… В общем, кулаком… В общем, ты бы со мной согласилась, если бы просто была там.

Варя чуть не хихикнула и поскорее спрятала нос в горячей чашке. Папа знал, что про ножик маме лучше ничего не говорить.