Kitobni o'qish: «Герилья против Франко. Антифашистская борьба в Испании 1939-1981 гг.»

Shrift:

* * *

Моим товарищам по партизанским отрядам Леона, погибшим за свободу и лишенным памяти.

Часть первая
Партизан против Франко

Я был антифранкистом в Леоне с 1947 по 1951 год, приговорен к смертной казни франкистским режимом, находился в изгнании – как и многие другие – в течение двадцати семи лет, я прожил во Франции эти годы изгнания, в течение которых по причинам, которые мне до сих пор неясны, не было отведено места ни партизанскому прошлому, ни истории. Память обо всех тех, кто с оружием в руках или без него участвовал в партизанских действиях, имевших место после гражданской войны.

В регионе Бьерсо значительная часть населения была вовлечена в партизанскую войну против режима Франко. Смерть партизана Мануэля Хирона второго мая 1951 года и изгнание остальных партизан положили конец пятнадцатилетней антифранкистской борьбе в Эль-Бьерсо. После окончания вооруженной борьбы историю тех пятнадцати лет и ее главных героев закрывала стена молчания. Несмотря на падение диктатуры, долгое время сохранялась тишина. Только сегодня приходит время осознания и публикации воспоминаний.

Отказываясь с тоской смотреть в прошлое, я подготовил к публикации это свидетельство, касающееся событий, произошедших более пятидесяти лет назад. Но как рассказать о коллективной борьбе из личного опыта? Я прошу своих друзей и читателей извинить меня, если я не всегда мог найти лучший ответ на этот вопрос.

Рис. 1. Испанское издание книги (на обложке портрет автора)

В течение долгого времени я не мог внести свой вклад в то, чтобы нарушить молчание, и это главный упрек, который я могу себе поставить: я не отреагировал эффективным образом, чтобы спасти своих товарищей по партизанам, их связи, их народную поддержку от забвения, и осудить недостаток храбрости у партизан. Испанская демократия не хотела реабилитировать их и почитать как борцов с фашизмом.

Прошло двадцать пять лет со дня смерти диктатора, и настало время это сделать.

Глава первая. Республиканское детство

Я родился здесь, в 1925 году в коттеджах Раре, деревне в Бьерсо, провинция Леон. На момент моего рождения мои родители были простыми крестьянами и оставались ими на протяжении всей своей жизни.

Расположенный на северо-западе полуострова, Бьерсо образует залив Хойя, защищенный с севера и запада горами Кантабрийской цепи и Монтес-де-лос-Анкарес, закрытый с юга также гористым регионом Кабрера. Ко времени моего рождения в Эль-Бьерсо велось как традиционное сельское хозяйство (огороды, виноградники, крупный рогатый скот и зерновые), так и разработка угольных шахт (в Фаберо, Бембибре, Вильяблино и т. д.), В конце тринадцатого века сформировалось новое направление в сельском хозяйстве: горнодобывающий пролетариат, сильно отличающийся своим крестьянским происхождением. Эти сельские пролетарии по сравнению с некоторыми рабочими-иммигрантами из других регионов Испании менее четко осознавали свой социальный статус. Многие жители этого района совмещали работу на земле с работой на шахте или связанной с ней деятельностью, в результате чего они становились «крестьянами-шахтерами». Очаги рабочих организаций, впервые возникшие на шахтах, постепенно распространились по деревням через этот одновременно крестьянский и рабочий пролетариат: так были организованы рабочие союзы, CNT и UGT. Политические партии, слабо внедренные, по-видимому, полагались на профсоюзы, по крайней мере, до 1936 года.

Моя деревня, Редкие хижины, – это деревня на равнине с тысячей жителей, разбросанных по четырнадцати разным кварталам; отсюда и его название. Семейные и общественные традиции деревни не были нарушены развитием горнодобывающей промышленности. Несмотря на то, что многие жители стали шахтерами-крестьянами, обязанности были распределены внутри каждой семьи. Чувство солидарности, более укоренившееся, чем у более крупных групп населения, было еще сильнее, поскольку семьи были связаны друг с другом брачными узами. Распределение по разным районам также способствовало этому настроению, и взаимная помощь была постоянной, особенно при выполнении сельскохозяйственных работ, таких как сбор урожая или обмолот.

Мой отец происходил из скромной крестьянской семьи, проживавшей в Посуэло-дель-Парамо (Ла-Баньеса). Мои бабушка и дедушка по отцовской линии, верующие и практикующие католики, жили в подчинении диктату Церкви, твердо придерживаясь смирения и не обращая внимания на любое восстание против своего социального статуса. Спасаясь от голода и этой ужасной обстановки, мой отец уехал в возрасте 14 лет в сопровождении моего деда Хосе, и они оба нашли работу в Бильбао, на доменных печах, после чего стали частью промышленного пролетариата города. После того, как мой отец вступил в ряды профсоюзов, в 1918 году он вступил в PSOE vizcaíno, где он служил до своего отъезда из Бильбао в 1923 году. В те годы в России шел бурный революционный процесс, который для многих означал «пламя, озаряющее угнетенных всего мира». Движимое коллективным энтузиазмом, то поколение рабочих-активистов, к которому принадлежал мой отец, искало формы борьбы, которые позволили бы ему сделать возможным в Испании торжество идеалов, которые, казалось, воплотились в создании нового советского государства. Мне до сих пор кажется, что я слышу, как мой отец говорит о Пабло Иглесиасе, основателе PSOE, который для него был настоящим символом. Он также ценил лидера социалистов Индалесио Прието за его лидерские таланты, и, с другой стороны, чувствовал себя очень близким к политическим тезисам Гарсиа Кехидо и Анкиано, двух основателей Коммунистической партии Испании. Тем не менее мой отец претендовал на членство во II Интернационале и оставался в этом до самой своей смерти: он был привержен идеалу социализма, преобразующего капиталистическое общество.

В 1923 году мой отец покинул Бильбао и переехал в Бьерсо, провинция Леон. Там он выучился ремеслу сапожника, которым занимался попеременно, работая на ферме в небольшом поместье, унаследованном от моих бабушки и дедушки по материнской линии. Вместе с другими соседями он внес свой вклад в создание небольшой структуры PSOE в этом районе. В то же время он оставался критически настроенным по отношению к реформистским позициям партии, испытывая определенную ностальгию по своему раннему периоду воинственности в Бильбао, когда он больше сталкивался с социальной борьбой.

В Редких хижинах он женился на той, кто станет моей матерью: крестьянке, такой же, как он, чья сильная личность оставила след в истории деревни и в моей собственной жизни. Я был старшим из шести детей: Пилар, Тоньо, Невадита, Элой и маленькой девочки, которая умерла в возрасте двух лет в 1935 году, и моя история связана с семейными традициями, поскольку и короткая революционная история моего отца, и влияние моей матери, а также история моей семьи, социальная среда, из которой я родом, способствовала раннему осознанию этого. И если мои родители взяли на себя обязательство помогать партизанам, то это было не ради меня; напротив, именно они открыли мне двери для политического компромисса, который неизбежно привел меня к участию в партизанском движении.

Глава вторая. Годы Республики

Мне было всего шесть лет, когда демократические устремления испанцев, подавляемые диктатурой Примо де Риверы с 1923 года, материализовались с приходом Республики 14 апреля 1931 года. Я помню, прежде всего, праздничную и восторженную атмосферу в моей семье, а также комментарии, напоминающие о восставших капитанах Хаки Фермине Галане и Гарсии Эрнандесе, расстрелянных незадолго до падения монархии и память о которых вдохновила строфы популярной песни, в которой отражены чаяния народа, социальная справедливость и свобода, воплощенные в Республике:

В торжественную и славную дату
дня 14 апреля
Республика, уже победившая
навсегда в Испанию служить.

Так началось мое детство; погруженный в народное движение, в повседневные конфронтации, вопросы и ожидания меняющейся Испании.

Республика вскоре разбила надежды, которые возлагали на нее рабочие. С июня 1931 года полицейские репрессии были направлены против народных движений, которые, в свою очередь, становились все более многочисленными. Конфликты стали более радикальными и в конечном итоге привели к октябрьской революционной забастовке 1934 года в Астурии и горнодобывающем регионе Леон. С этого года у меня самые яркие воспоминания. Мне было тогда девять лет, но, несмотря на свой детский возраст, я чувствовал себя причастным к событиям из-за твердой приверженности моих родителей поддержке повстанческого движения астурийско-леонских горняков. С другой стороны, мой школьный учитель также был республиканцем и проявлял ко мне определенную симпатию из-за моей принадлежности к семье с левыми традициями и моего любопытства к политическим вопросам. Такое соучастие подстегнуло меня в моем желании учиться, и я стал хорошим учеником. Мое окружение, как семейное, так и социальное, было одновременно глубоко католическим и глубоко республиканским: то, как происходит встреча этих двух культур, для меня все еще неясных, оставляет еще много нерешенных вопросов.

Поэтому с 1934 года я участвовал в спорах и заговорах старших и считал себя взрослым. Постепенно я начинал оценивать политические или профсоюзные позиции тех и других и формировал «левое» мнение и идентичность. Поскольку я видел, что все рабочие объединились против одного врага, для меня не было большой разницы между тем, чтобы быть членом CNT, UGT, PSOE или PCE, и я думаю, что и для других, более взрослых, тоже.

Подготовка к выборам 1936 года подтверждает, несмотря на некоторые расходящиеся лозунги, это единство действий. Я хорошо помню период подготовки к выборам; несмотря на то, что мне было всего десять лет, я участвовал в избирательной кампании, расклеивая плакаты и распространяя агитацию. Среди воспоминаний об этой кампании я храню великолепный образ моей матери, который больше, чем что-либо другое, символизирует женщину-борца, которой она была на протяжении всей своей жизни. Я до сих пор вижу ее во главе группы республиканских женщин, выступающих против правых, консервативных, реакционных женщин, возглавляемых народным священником и лидерами CEDA, которых не пугает это воплощение чистейшей реакции.

О моей матери у меня остались глубокие воспоминания; ее подлинный характер борца, ее смелость и природная живость, а также ее искренность в демонстрации своего мнения о вещах и идеях. Она никогда не ходила в школу и с трудом научилась читать, но я очень полюбил чтение. Она также обладала замечательным чувством юмора. Тот факт, что она была женщиной религиозных убеждений, не помешал ей осознать свой социальный статус и связанные с ним реалии, и поэтому она умела сочетать свои религиозные убеждения с социальной борьбой. Мне очень запомнилась активная роль, которую она сыграла во время революционной забастовки в Астурии в 1934 году, которую я также наблюдаю в нашем горнодобывающем районе Бьерсо: мои родители организовали несколько комитетов помощи бастующим и борющимся шахтерам, и моя мать руководила этой акцией вместе с другими деревенскими женщинами. Эта же воинственность заставила ее проявить себя на выборах 16 февраля 1936 года в борьбе за амнистию всех осужденных за события 1934 года и за победу Народного фронта. Ее пыл остался неизменным в борьбе с фашистским восстанием 18 июля 1936 года и в течение многих лет, пока длился франкистский террор. Непоколебимая решимость, которую она сохраняла в послевоенные годы, с 1940 по 1951 год, в течение которых сотрудничала с партизанским движением. Преданность моей матери, ее сила характера и ее жизнерадостность сплели между нами узы, которые еще больше усилили естественную нежность, которая связывает мать и ее ребенка: доверие и дружбу, которые укрепили мое восхищение, мое уважение и мое абсолютное доверие, даже в худшие времена.

Борьба моей матери не закончилась в 1951 году, когда я спас свою жизнь, отправившись в изгнание во Францию. Через два года после окончания партизанской войны в Бьерсо моя мать поехала в Париж, чтобы навестить нас, выживших партизан, особенно своего сына. Там она вступила в контакт с PCE и поставила себя на службу борьбе на этом новом этапе. Ее попросили поехать в Мадрид, чтобы связаться с подпольной организацией, доставить пропаганду и документы в Мадрид, а другие – в Бьерсо с целью перезапуска организации PCE. Неудивительно, что в 1977 году, во время легализации КПЭ, и в возрасте восьмидесяти лет, она потребовала от местной организации партийный билет, что стало для нее символом части ее личности, который в глазах молодых коммунистов деревни, не знавших лет диктатуры Франко, имеет гораздо меньшую ценность.

16 февраля 1936 года Народный фронт победил на выборах. Эта победа была потрясением для сознания. На учеников моей школы это оказало значительное влияние. В приподнятом настроении мы готовились к параду 1 мая в Понферраде. Я впервые присутствовал на параде рабочих, шахтеров и студентов, парней и девушек, приехавших со всего горного бассейна, чтобы подтвердить республиканскую идентичность. Обезумев от радости, я поблагодарил родителей за разрешение пойти со старшими на эту демонстрацию. Мой дядя Амадор отвез меня на своем велосипеде.

Этот парад 1 мая 1936 года стал моим боевым крещением; с этого момента я принял символ красного флага и стал отождествлять себя с теми тысячами девушек и парней, одетых в красные рубашки, которые маршировали со страстью, в которой читалась надежда на будущее. Шестьдесят лет спустя я могу утверждать, что это был решающий момент для принятия политического выбора и общечеловеческих ценностей, которые должны были направлять мои дальнейшие политические действия. В свои одиннадцать лет я не мог предвидеть, какой долгий путь я только начинал проходить. Я был готов принять дело рабочих, и я не прекращал этой приверженности на протяжении всей своей жизни как активист. В этом выборе меня полностью поддержали мои родители и другие взрослые, от которых я получал советы и наставления. Я делился с шахтерами и крестьянами революционными лозунгами и требованиями социальной справедливости. Весь этот общий климат отразился и в школе, где мы, левые ученики, создавали республиканскую атмосферу, которую наш учитель Хосе Жервази должен был поощрять. Узы товарищества и дружбы, которые были сплетены между нами, были очень прочными и поддерживались в течение длительного времени; им я обязан активной солидарностью или, по крайней мере, доверием, которое все мои соседи оказывали мне на протяжении всех лет подпольной борьбы.

Энтузиазм, с которым я пережил то первое мая, побудил меня выдвинуть свое первое требование: я попросил маму купить мне красную рубашку, похожую на те, которые меня так поразили. Она согласилась купить мне красную ткань, и соседка сшила одну рубашку для меня, а другую для моего брата Тоньо. Я хотел дебютировать в своей рубашке 26 июля, в день Святой Анны, покровительницы города; по обычаю, в этот день дебютирует новая одежда, и я хотел по-своему участвовать в этой традиции… Мои планы были бы жестоко нарушены. За восемь дней до праздника произошла трагедия: фашистский государственный переворот, который должен был ввергнуть Испанию в печальную эпопею.

Глава третья. Годы Гражданской войны

С начала восстания франкистов регион Бьерсо находился в состоянии войны. Еще ребенком, но с чувствами взрослого человека, как и многие другие дети того времени, которые никогда не были детьми или подростками, я пережил во франкистской зоне конфликты и драму гражданской войны. Я чувствовал беспокойство из-за того, что был слишком молод; я хотел вырасти, чтобы стать участником антифранкистской борьбы. Я восхищался борьбой рабочих против фашистов Понферрады и испытывал отвращение к некоторым немногочисленным соседям из Редких хижин, которые из трусости или невежества проявили благосклонность к Франко, например, к тому, который критиковал своего сына-шахтера за то, что он был частью рабочих отрядов в защиту республики, оккупировавших Понферраду 18 и 19 июля 1936 года.

Но через два дня Понферрада была оккупирована фашистскими войсками, Гражданская гвардия предала свое обещание верности Республике, и начались убийства. Лейтенант, командующий астурийскими отрядами штурмовой гвардии, прибывшими на помощь рабочим Понферрадино, попросил провести переговоры с Гражданской гвардией; капитан разрешил ему войти в штаб. Оказавшись внутри, он был убит. Затем началась стрельба по рабочим, занимающим Понферраду. Рабочие потерпели поражение, и республиканцам, пришедшим из Овьедо, пришлось развернуться лицом к войскам генерала Аранды, который также изменил своей клятве верности республике. Это было поражение.

Фронт стабилизировался между Леоном и Астурией. В то время многие берчанцы перебрались в Астурию, чтобы сражаться против фашизма; некоторые погибли. Террор воцарился в Эль-Бьерсо в тот момент, когда фашисты начали совершать свои преступления, и распространились новости о первых убитых в Понферраде. Страх разоблачения изменил многие дружеские или семейные отношения; как и при всех фашистских и диктаторских режимах, никто не был застрахован от подозрений, и для всех людей с республиканскими взглядами начался этап молчания и репрессий. Дом моих родителей был превращен в плацдарм для беглецов, которые хотели перейти на республиканский фронт в Астурии и усилить борьбу против наступающих франкистских войск из Галиции. Те, кто не перебрался в Астурию, спрятались или организовались в подпольные группы, ожидая развития событий. Мы, младшие, как и я, стояли на страже, чтобы не допустить передвижения войск наших соседей, особенно экспедиций фалангистов, которые начинали прочесывать деревни, чтобы уничтожить всех своих противников.

Эти фалангисты сформировали настоящие банды террористов, которые насаждали новый порядок всеми средствами: штрафами и грабежами, запугиванием и убийствами. Я помню, как недалеко от Понферрады – во Фреснедо, в Санседо, в Колумбрианосе и во всех окрестных деревнях банды фалангистов грабили, убивали крестьян, сжигали их дома, обрекали их семьи на нищету, когда их не убивали просто так. В Понферраде первыми жертвами стали знакомые моей семьи и родственники моего отца в Ла-Баньесе. Во Фреснедо они убили учителя, врача и еще пятерых соседей; чтобы усилить террор, они сожгли их дома дотла. В Санседо были убиты несколько соседей, в том числе отец моей тети Софии. В Колумбрианосе произошла коллективная «забастовка»; единственным преступлением жертв было то, что они были рабочими, большинство из которых были наняты MSP, самой важной сталелитейной компанией в этом районе. Эти и многие другие погибшие были похоронены в братских могилах под дубами Кабаньин и Монте-Аренас.

В этом контексте насилия мы, самые молодые, начинаем мобилизоваться. Рядом с моим домом была мельница, работающая на электричестве. Мельник, республиканец, отказался от нее, чтобы избежать репрессий. У Альберто Маркиза, моего соседа и школьного товарища, были ключи, а там мы нашли радиоприемник. Это был наш секрет: старое радио позволяло нам тайно слушать радиостанции из Парижа, Москвы или Лондона на испанском языке. Позже, во время Второй мировой войны, это же радио помогло бы нам следить за развитием событий на фронтах.

Несмотря на все трудности, с оптимизмом воспряли те, кто считал себя республиканцами, и мы взяли на себя обязательство поддерживать любые признаки оппозиции режиму Франко. Никто не смирился с падением Астурии, и когда это подтвердилось в 1937 году, оставалась надежда, что враги народа будут побеждены в Мадриде или Барселоне. Мы были далеки от того, чтобы предполагать долгий путь, который нам предстоит пройти – через гражданскую войну и все годы диктатуры, которые последуют за падением республики.

Рис. 2. Партизаны-антифашисты

С 19 июля 1936 года, когда Понферрада пала под властью франкистов, колонна сопротивляющихся во главе с братьями Хироном-Мануэлем и Пепе – и Хосе Лосадой Яньесом обосновалась в горной местности, высота которой превышает 2000 метров, в регионе Ла Кабрера, расположенном к югу от Понферрады, юго-запад провинции Леон. Позже два брата связались с Астурией, где начались разговоры о фронте Лос-Хирон. Братья Хирон и их товарищи умножили свои действия против франкистских тылов. Через несколько месяцев они воссоединились с республиканской армией Астурии, в которой организовали специальные команды для проведения диверсионных акций. Это был зародыш партизанской войны, которая позже должна была быть организована и развиваться в Астурии, Леоне и Галиции.

После падения Астурии и в то время как его брат Пепе, тяжело раненный, был эвакуирован во Францию, Мануэль Хирон вернулся в Бьерсо в сопровождении группы бойцов, в том числе анархиста Леонеса Марселино де ла Парра, чтобы составить первые организованные партизанские отряды в районе Леона и Галисии. С этого момента Мануэль Хирон стал центральной фигурой партизанского движения в этих регионах, бесспорным лидером тех, кто пытается заложить основы того, чем до 1951 года было партизанское движение в нашем регионе. Движение, которое начало развиваться во время гражданской войны с прибытием боевиков, вынужденных отступить из Астурии, и в течение 15 лет поддерживалось молодыми антифранкистами, спасавшимися бегством от репрессий франкистов. Подпольщики, спасаясь от смерти, когда их обнаруживала полиция, присоединялись к партизанам; приговоренные к смертной казни в тюрьмах или в штрафных батальонах, которые могли уклониться и добраться до партизан; другие, которые пытались перебраться в Португалию в изгнание и, потерпев неудачу, вернулись в Эль-Бьерсо присоединиться к партизанскому движению. Среди них были братья Риос, Аркадио и Сезар, братья Моран-Гарсия, Гильермо и Марио или Марселино Фернандес Вильянуэва (эль Очкарик), который должен был возглавить Генеральный штаб Первой Федерации партизан Леон-Галисия. Таким образом, постепенно в нашем регионе внедрялась партизанская война, которая начала формироваться с самого начала гражданской войны.

Ребенком, которым я был тогда, я почти ничего не знал об этом движении, к которому я собирался присоединиться несколько лет спустя.