Kitobni o'qish: «Бандиты в мировой истории»

Shrift:

Серия «Весь мир»

Перевод с английского Охотин Н.

Анатолий Штырбул, доктор исторических наук. Робин Гуд и другие: социальный бандитизм как историческое явление(вместо предисловия)

Социальный бандитизм (синонимы: народный бандитизм, сельский бандитизм, социальный разбой) – явление интересное, интригующее и неоднозначное. Благородные разбойники, народные мстители, народные разбойники, вольные стрелки, лесные братья известны с давних пор. В отличие от просто бандитов, они – люди отчасти идейные, хотя грань между ними на практике всегда была недостаточно четкой и довольно подвижной, зыбкой. Но всё же эта грань существовала. Именно о «благородных разбойниках» в основном будет идти речь в данном предисловии, хотя иногда – и о разбойниках вообще.

Лесные разбойники

У данного явления существует и масса народных, присущих только лишь какой‑либо конкретной стране или географическому региону названий: итальянские бандитто, бриганто, браво, фуарошати; испанские бандалерос; балканские и околобалканские гайдуки; венгерские хайдуки; греческие клефты; украинские гайдамаки; карпатские опришки, бескидники, сбойники, батьяры; французские тюшены; вольные стрелки в Англии и Скандинавии; абреки на Кавказе; монгольские сайнэры; бразильские кангасейрос; разбойники, шиши, лихие люди в России; и т. д., и т. п. Элементы социального разбоя находим в раннем, тогда ещё вольном казачестве, а также у ушкуйников, ускоков, морских и лесных гёзов, флибустьеров, буканьеров и у других подобных вооружённых сообществ партизанского типа в разных концах классового мира.

История классового общества полна такими разбойниками – реальными, полулегендарными и совершенно легендарными, с сочувствием, симпатией, а то и с любовью отложившимися и оставшимися в народной памяти: Булла Феликс, Робин Гуд, Роб Рой, Кудеяр, Михаэль Кольхас, Генрих Лейхтвейс, Ринальдо Ринальдини, Степан Разин, Афанасий Селезнев, Олекса Довбуш, Пынтя Храбрый, Юрий [Юрай] Яношик, Владимир Дубровский, Устим Кармелюк [Кармалюк] и многие, многие другие. Уже в относительно недавнее историческое время «благородными разбойниками» являлись, прежде чем стать известными революционными военно-политическими деятелями, мексиканец Франциско Вилья и «последний гайдук» Молдавии Григорий Котовский. А сколько подобных имен полностью затерялось в далях исторических событий и безвозвратно кануло в «реку забвения»?

Весьма характерна и бросается в глаза популярность темы в народном творчестве: баллады о вольных стрелках, народные предания и песни о балканских гайдуках, чешских разбойниках, украинских казаках и гайдамаках, латиноамериканских бандитах, в том числе персонифицированные: о Робин Гуде, Кудеяре, Степане Разине, Юрии Яношике, Олексе Довбуше, Игнате Голом, Устиме Кармелюке, Панчо (Франциско) Вилье и т. п. То, какими виделись угнетенному народу «благородные разбойники», иллюстрируют, например, баллады о Робине Гуде, небольшой отрывок из которых мы приведем [1, с. 5–8]:

О смелом парне будет речь. Он звался Робин Гуд.
Недаром память смельчака в народе берегут.
Еще он бороду не брил, а был уже стрелок,
И самый дюжий бородач тягаться с ним не мог.
Но дом его сожгли враги, и Робин Гуд исчез —
С ватагой доблестных стрелков ушел в Шервудский лес.
Любой без промаха стрелял, шутя владел мечом.
Вдвоем напасть на шестерых им было нипочем.
Там был кузнец, Малютка Джон, верзила из верзил,
Троих здоровых молодцов он на себе возил.
Бродили вольные стрелки у всех лесных дорог.
Проедет по лесу богач – отнимут кошелек.
Попам не верил Робин Гуд и не щадил попов.
Кто рясой брюхо прикрывал, к тому он был суров.
Но если кто обижен был шерифом, королем,
Тот находил в глухом лесу совсем другой прием.
Голодным Робин помогал в неурожайный год.
Он заступался за вдову и защищал сирот.
И тех, кто сеял и пахал, не трогал Робин Гуд:
Кто знает долю бедняка, не грабит бедный люд.

В художественной литературе, даже если даже брать только наиболее известные произведения, следует назвать таких авторов, отдавших дань внимания интересующему нас явлению, как Вальтер Скотт, Генрих Клейст, Теодор Шторм, Анри Бейль (Стендаль), Проспер Мериме, Фридрих Шиллер, Кальман Миксат, Тарас Шевченко, Александр Пушкин, Николай Гоголь, Александр Дюма, Леонид Андреев, Артур Лундквист, Роджер Грин, Ши Най-ань и другие. А сколько еще существует иных, не столь известных авторов и их книг о «благородных разбойниках»?

Василий Суриков. Степан Разин

Внимание к данной теме отразилось и в кинематографе: за 100 с небольшим лет его существования в редкой стране не создали хотя бы одного фильма о «своих» и иных благородных разбойниках, – как реальных, так и мифических. Перечислим лишь некоторые: Франция («Картуш», «Черный тюльпан»), Франция – Италия («Зорро»), Великобритания – США («Робин Гуд – принц воров»), США («Робин Гуд: Начало», «Роб Рой»), ФРГ («Благородный грабитель»), Румыния («Гайдуки», «Месть гайдуков», «Приданое княжны Раулу», «Желтая Роза»), Венгрия («Капитан Тенкеш»), Украинская ССР («Устим Кармелюк», «Олекса Довбуш», «Белый башлык»), РСФСР («Зелимхан», «Дубровский», «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», «Стрелы Робин Гуда»), Молдавская ССР («Последний Гайдук»), Белорусская ССР («Благородный разбойник Владимир Дубровский»), Грузинская ССР («Арсен», «Берега»), Эстонская ССР («Последняя реликвия»), Литва («Тадас Блинда»), Украина («Легенда Карпат»). И этот перечень можно было бы продолжить.

В исторической науке разбойникам повезло несколько меньше, поскольку очень уж непростым предстает перед исследователями данное историческое явление. Первыми, кто обратил на него пристальное научное внимание, были известные западные историки Ф. Бродель (школа «Анналов» и Мир-системный подход) [2; 3] и Э. Хобсбаум (неомарксистское направление) [4; 5; 6].

Ф. Бродель обратил внимание на тот важный факт, что на рубеже позднего Средневековья и начала Нового времени в европейских обществах на почве классового неравенства, роста эксплуатации и нищеты народных масс, серьезного отрицательного изменения жизненных условий шла «жестокая и повседневная борьба», в том числе и в форме крестьянского бандитизма, и что последний фактически являл собой «скрытую крестьянскую войну» [2, p. 134, 139]. Эти идеи он развил в своей обширной фундаментальной работе по истории мира Средиземноморья XVI века, где явлениям социального бандитизма посвящен значительный раздел во втором томе исследования. Автор констатировал наличие большого количества бандитских шаек, своими действиями бросающих вызов сложившимся общественным отношениям и постепенно подтачивающих могущество существующих общественно-государственных систем. Он констатировал большие, но, как правило, безуспешные усилия властей покончить с этим явлением, так как, находясь в конфликте с властью, эти шайки располагаются обычно там, где власть слабее: в горах, лесных массивах и приграничных областях. «Они похожи на современных партизан в народных войнах, – отмечает Бродель. – Массы обычно на их стороне» [3, с. 559, 561].

По мнению английского историка Э. Хобсбаума, – одного из ведущих исследователей данного явления и, кажется, автора термина «социальный бандитизм», – «социальные разбойники» руководствовались сложной и взрывоопасной смесью мотивов – от самого обычного грабительского инстинкта до полубескорыстного желания отомстить угнетателям, экспроприировав их собственность [4]. Хобсбаум считал, что классический социальный разбой, – это проявление крестьянского социального протеста, но, при этом, протеста слабого и не революционного: «Это выступление не против того, что крестьяне бедны и угнетены, а против того, что они порой слишком бедны и угнетены. От героев-разбойников не ждут, что они создадут мир равенства. Они могут лишь восстановить справедливость и доказать, что иногда угнетение может осуществляться в противоположном направлении» [5, с. 289].

Бандитизму вообще и социальному бандитизму как его части посвящена фундаментальная монография Э. Хобсбаума «Бандиты», – своеобразный итог его исследований по данной теме [6]. В ней автор касается таких составных частей проблемы как социально-психологический портрет разбойника, отношение разбойников и власти, бандиты и революция, традиция социального бандитизма в XX в., женщины и бандитизм и т. д. «Практически с фатальной неизбежностью, – говорится в аннотации книги, – такие герои обнаруживаются на всех континентах и во всех уголках мира, в определенных исторических условиях». В конце книги содержится пространный, хотя и не исчерпывающий обзор литературы о социальном бандитизме по странам и регионам [6, с. 208–216]. Однако это замечательное исследование не лишено недостатков, на что неоднократно указывали некоторые зарубежные и российские исследователи. Из наиболее важных из них следует отметить, что автор не всегда разделяет бандитизм социальный и уголовный; он распространяет социальный бандитизм на проявления социально-политической партизанской борьбы в ряде регионов мира в XX в., в то время как это – явление уже иного порядка; довольно искусственно и произвольно выстраивает типологию / классификацию проявлений социального бандитизма: благородные разбойники, гайдуки, мстители (в то время как на практике эти типы вполне уживались в одном явлении и даже в одном человеке, и являются всего лишь синонимами в зависимости от региона и исторического периода).

Советские историки применительно к истории России периода феодализма и к истории феодального общества вообще в некоторых работах, посвященных другим проблемам, в той или иной мере касались данного явления попутно [7; 8; 9; 10; 11; 12; 13; 14], рассматривая социальный разбой как одну из форм классовой борьбы. (Напомним, что классовую борьбу, объективно существующую на протяжении всей истории классового общества, открыли выдающиеся французские буржуазные историки эпохи Реставрации (1815–1830 гг.) Огюстен Тьерри и Франсуа Гизо.)Критикуя одно из первых направлений советской историографии – «школу М. Н. Покровского», один из авторитетнейших исследователей истории феодализма Борис Фёдорович Поршнев по вопросу о формах классовой борьбы при феодализме, в частности, справедливо укорял эту школу во внимании «исключительно только к крупным крестьянским революционным бурям, к драматическим крестьянским войнам», и в полном пренебрежении «к менее эффектным, повседневным, будничным формам крестьянской борьбы, хотя они в реальном ходе истории играли очень большую роль» [11, с 270–271]. Резюмируя развернутую критику такого подхода, Б. Ф. Поршнев писал: «Подчас думают, что вопрос о классовой борьбе в феодальном обществе сводится к вопросу о крестьянских восстаниях». Но такой подход, по мнению Поршнева, обедняет всю проблему классового сопротивления, классовой борьбы крестьянства при феодализме [11, с. 271].

К одной из таких будничных, хотя и относительно ярких форм классовой борьбы как при феодализме, так и в переходный период от феодализма к капитализму Б. Ф. Поршнев относил т. н. «социальный разбой», который существовал под разными названиями – от направленной против богачей «татьбы» и бандитизма (в итальянском первоначальном значении этого слова) – до так называемого феномена «благородных разбойников». Конечно, эта форма борьбы была органично связана с другими формами, в том числе с восстаниями. По мнению Б. Ф. Поршнева, социальный разбой, – эта «своеобразная промежуточная форма, игравшая иногда заметную роль в истории», – занимал свое место между такой сравнительно низшей формой классовой борьбы как крестьянские побеги и уходы и такой высшей формой как восстание. «Крестьянские лесные отряды, шайки, «разбой», «бандитизм» – явления, приобретавшие подчас огромный размах и постоянство, характеризовавшие подчас внутреннюю политическую атмосферу целых стран и периодов, например, Италии XVI–XVII вв.» [11, с. 356–357]. При этом Поршнев считал, что «по существу своему крестьянский «разбой» все же ближе к уходам, чем к восстаниям» [11, с. 286]. Вполне соглашаясь с данной позицией, уточним лишь, что в некоторых определенных случаях именно отряды «социальных разбойников» становились ядром разраставшихся массовых антифеодальных восстаний.

Для постсоветских работ историков СНГ характерен поиск новых подходов и инструментов. Так, на Украине в постсоветский период исследование истории опришков ведется с новых, более критичных и глубоких научных позиций [15]. Современный российский историк А. В. Рыбакова предлагает рассматривать явление социального бандитизма под углом социальной антропологии [16], и такой подход представляется вполне продуктивным, но при условии, если он не исключает другие.

* * *

Социальный разбой, как и разбой вообще, существовал с незапамятных времен. Наиболее известный уважаемому читателю «благородный разбойник» Робин Гуд был далеко не первым таковым в истории. На рубеже VI и III вв. до н. э. существовала община разбойников – бывших рабов на острове Хиос во главе с авторитетным предводителем – неким Дримаком [17, с 56–57]. Предводителем шайки разбойников – беглых рабов начинал свое восхождение к историческому бессмертию великий Спартак. Во времена Римской империи эта форма сопротивления получила дальнейшее распространение, и о некоторых «справедливых разбойниках» уже тогда ходили легенды. Так, в начале III в. Булла Феликс, набрав беглых рабов и крестьян, грабил богатых и помогал бедным. После его пленения, когда префект претория спросил его, как он стал предводителем разбойников, Булла ответил встречным вопросом: «А как ты стал префектом претория?» [18, с. 633]. В VI–VII вв. в Византии (особенно в ее восточных провинциях – Сирии, Палестине, Египте) широкий размах приобретают действия отрядов latrines («разбойников»), ядром которых были беглые колоны [19, с. 230].

В Европе о заметном распространении разбоя вообще и социального разбоя в том числе уже в раннем Средневековье (VI–X вв.) свидетельствуют законы, акты, постановления властей. Известны многочисленные упоминания в каролингских капитуляриях VIII–IX вв. о всевозможных злоумышленниках, разбойниках, убийцах, преступниках, расхитителях, грабителях, поджигателях и т. д. В капитулярии Людовика Немецкого (850 г.) идёт речь «о злонамеренных людях, которые сговариваются между собой и переходят из одного графства в другое», совершая нападения и грабежи в селениях, на дорогах, в лесах. В капитулярии от 853 г. говорится об участниках союзов, называющихся на немецком языке «heriszuph», которые вторгаются в иммунитетные территории, совершая поджоги, убийства и ограбления домов. Здесь же предусмотрены наказания для свободных и колонов, уклоняющихся от поимки преступников. [20, с. 472].

О наличии значительного числа бездомных и неимущих людей, стоящих вне закона и представляющих собой резерв для вооруженных банд, имеются указания в Салической правде. Законы короля Уэссекса Инэ (конец VII в.) группу разбойников до семи человек называют «ворами»; от семи до 35 человек – «шайкой»; свыше этого «войском». В эдикте Ротари говорится об организованных убийствах лиц, находившихся на королевской службе. В Лангобардском королевстве морганизация нападения на судью группой в четыре человека и более квалифицировалась как мятеж. «Правда Ярославичей» назначала повышенные штрафы за коллективные грабежи с участием 10–18 человек [20, с. 471–472; 21, с. 600].

В период классического Средневековья (XI–XV вв.) социальный разбой получает свое дальнейшее развитие и распространение. Именно в это время действия некоторых разбойничьих отрядов, во‑первых, особенно часто стали приобретать социально направленный характер – против крупных феодалов, монастырей, должностных лиц, богатых купцов и в защиту бедных и обездоленных; во‑вторых, сами эти отряды не только состояли из «простых людей», но часто и возглавлялись таковыми. В таких случаях есть уже бесспорные основания говорить о социальном бандитизме как одной из окончательно оформившихся форм антифеодальной борьбы, – наряду с такими формами как одиночные и групповые побеги, массовые уходы, бунты, восстания и крестьянские войны. Именно в период классического Средневековья в Англии и континентальной Западной Европе появляются личности, обобщенный образ которых явил миру эталон «благородного разбойника» – Робин Гуда.

Наличие в определенном районе вооруженных отрядов разбойников, пополняющихся в значительной мере за счет беглых крестьян и уцелевших участников подавленных крестьянских бунтов, создавало почву для новых мятежей. Именно такие люди составляли основу военных отрядов норвежских биркебейнеров на первом этапе этого движения (рубеж XII–XIII вв.), а также восстаний слиттунгов в 1218 г. и риббунгов в 1219–1220 гг. в Норвегии. В аналогичном режиме действовали тюшены (лесные люди) во Франции в середине XIV в. В Южной и Центральной Франции они в конечном счёте слились с антифеодальным крестьянским восстанием 60‑х – 80‑х гг. XIV в., дав ему свое название. В политически раздробленной Италии – родине термина «бандитизм», – в середине XIV в. в районе Флоренции «вооруженные бродяги, злоумышленники, воры, люди, о которых идёт дурная слава, опустошали подере, вырубали виноградники, оливы, фруктовые деревья, отнимали зерно у собственников…» [22, с. 339]. Во второй половине XV в., после окончательного разгрома таборитов, часть уцелевших укрылась в горных местностях Верхней Венгрии и Словакии и стала действовать партизанскими методами. Это были отряды главным образом словацких разбойников-братриков во главе с Петром Аксамитом, а также отдельные группы венгерских разбойников [23, с. 172–173, 205].

И до, и после Средневековья социальный бандитизм являлся наиболее доступной формой классовой борьбы угнетенных, но наибольший его расцвет пришелся именно на период кризиса феодализма и начала формирования капиталистической формации. Лишь на этапе позднего Средневековья (XVI – первой половины XVII вв.) и первого периода Нового времени (вторая половина XVII в. – XVIII в.) социальный разбой стал довольно распространенной и вполне устоявшейся формой социального протеста народных низов, и прежде всего крестьян. Именно в это время социальный бандитизм сложился как вполне оформившееся и классическое явление. И именно в течение этих трех веков социальный бандитизм значительно разрастается и широко приобретает тот ореол романтики и благородства («комплекс Робин Гуда»), которым славился этот персонаж, но теперь таких «Робин Гудов» – уже десятки, если не сотни, и действуют они теперь в разных концах мира.

Одной из причин невероятного всплеска данного явления именно в XVI–XVIII вв. стало переломное время глобальной перемены общественно-экономических реалий и резкая смена условий жизни в разных концах мира, так или иначе затронувшие большинство трудового населения планеты. Заметим, что классика данного «социального жанра» падает на период, который Ф. Энгельс рассматривал как европейскую и, в известной мере, всемирную капиталистическую революцию, определяя её как один длительный процесс, состоявшей из нескольких этапов или же «крупных решающих битв»: Реформации и Великой крестьянской войны в Германии, Нидерландской, Английской и Великой Французской буржуазных революций. Данный процесс так или иначе затронул весь мир и всё более и более затягивал его в сферу капитализма – сначала европейского, а затем, к концу XVIII в. – в известной мере уже и мирового [24, с. 307–312]. Может ли быть случайностью то, что именно в это время социальный разбой вспыхивает с новой, необыкновенной силой, и не только в Европе?

* * *

Таким образом, социальный разбой (социальный бандитизм) существовал и до, и после его «классического периода» XVI–XVIII вв., но и до, и после – это ещё и уже не целостное историческое явление, а лишь эпизодические его вспышки, проявления или же черты в других социальных движениях и событиях. Поэтому остановимся на этом периоде несколько подробнее.

XVI в. стал временем широкого распространения социального разбоя (как и разбоя вообще) в разных государствах и местностях Апеннинского полуострова: Неаполитанском королевстве (особенно в местностях Калабрия, Абруцци и Базиликанте), в Папской области и в ряде других мест. Именно в итальянских землях социальный разбой впервые приобрел классический характер и дал явлению одно из «классических» и укоренившихся в разных концах мира наименований.

Доведённые до отчаяния нищетой и самоуправством баронов, крестьяне устраивали бунты и восстания, после разгрома которых многие из повстанцев уходили в труднодоступные горные местности и пополняли ряды разбойников – бандитов, бригантов, фуорушити. В это время выражение «уйти в горы» означало «стать вне закона». Общая численность разбойников в Неаполитанском королевстве и Папской области в последней четверти XVI в. составляла несколько десятков тысяч [14, с. 83].

«Недовольные бежали в леса; чтобы жить, они должны были грабить, они заняли всю линию гор от Анконы до Террачины, – пишет Стендаль в своих историко-бытовых очерках «Прогулки по Риму». – Они гордились тем, что сражались с правительством, притесняющим граждан и пользовавшимся всеобщим презрением. Они считали своё ремесло самым почётным из всех, но любопытнее и характернее всего было то, что народ, такой хитрый и такой пылкий, даже подвергаясь их нападениям, всё же превозносил их отвагу. Молодой крестьянин, ставший разбойником, пользовался гораздо большим уважением деревенских девушек, чем человек, продавший себя папе и поступивший в солдаты» [25, с. 289–290].

Особенно заметный размах «сельский бандитизм» приобрел во второй половине XVI в. в Неаполитанском королевстве. Слабые и терпящие поражения в городских бунтах городов Неаполитанского королевства и других областей Италии, бедняки были более успешны и страшны для власти в горах [26, с. 89]. Здесь к социальному разбою примешивался и национально-освободительный компонент (сопротивление испанскому засилью), что делало движение более массовым и более социально разнородным, чем в других местностях раздробленной Италии. «Глубокая ненависть, которую питали все классы общества к испанскому деспотизму, установленному Карлом V в стране свободы, является причиной уважения к разбойничьему ремеслу, так глубоко укоренившегося в сердцах итальянских крестьян» [25, с. 292]. Наиболее известными в это время стали Марко Берарди в Калабрии и Марко Шарра, опорной территорией которого служила область Абруцци.

«Fuorusciti или бандиты избрали из своей среды альтернативного «неаполитанского короля», Марко Берарди, которого назвали Марконе. Он держался в горах Калабрии, содержа гвардию в 600 человек, он раздавал привилегии, подписывал декреты, содержал секретарей» [26, с. 89]. Разбойники Марко Шарра действовали на стыке Неаполитанского королевства и Папской области. «…Марко Сциарра [Шарра] в Абруццах… грабил города, разделывался с епископами, держал войско в четыре тысячи человек; в каждом селе у него были агенты, дававшие советы народу; монахи нескольких монастырей давали его людям приют, спасая их от испанцев, переносили депеши бандитов, продавали их добычу» [26, с. 89].

В Папской области во второй половине 80‑х гг. XVI в. жесточайшие меры против бандитов принял Римский папа Сикст V, который, казалось, полностью покончил с данным явлением на своей территории. Этому способствовала и гибель Шарры от руки предателя. Всё это привело к тому, что бандитизм временно пошёл на убыль, но на рубеже XVI–XVII вв., уже после смерти Сикста V, он вспыхнул с новой силой на фоне резкого всплеска недовольства народных масс. «В 1600 году, – пишет Стендаль со ссылкой на предшественников, – единственной возможной оппозицией [в итальянских государствах] были разбойники» [25, с. 290].

В первой половине XVII в. натиск баронов на итальянское крестьянство достиг своего апогея, вылившись в подлинную феодальную реакцию. Кроме того, в неаполитанских владениях Испании усилился налоговый гнет в связи с Тридцатилетней войной. Именно поэтому в 30‑х – 40‑х гг. XVII в. антифеодальная война в деревне приобрела новый размах. И вновь по всей Италии активизировались многочисленные шайки разбойников, которые пользовались популярностью среди простого народа; в народе их стали называть «смельчаками» («браво»); уход в горы и леса, нападения оттуда на богачей и представителей власти были своеобразной формой национального сопротивления и классовой мести. Городские волнения, крестьянские восстания и социальный разбой в Италии продолжались и в XVIII в. [27, с. 289, 294].

«Линия операций разбойников тянулась обычно от Равенны до Неаполя и проходила по высоким горам Аквилы и Аквино, к востоку от Рима, – сообщает Стендаль. – В те времена… эти горы были покрыты дремучими лесами; там бродили многочисленные стада коз, которые для разбойников являются главным средством существования…» [25, с. 290].

В XVII в. часть Северной Италии (Ломбардия или Миланское герцогство) и Южная Италия (Неаполь и Сицилия) находились под властью Испании. Ряд небольших самостоятельных итальянских государств – Тоскана, Генуя и некоторые другие – были под испанским влиянием и контролем. Вне испанского контроля оставались лишь Венеция и в известной степени Савойя, ловко лавировавшая между Испанией и Францией. Причинами упадка Италии в это время являлись: политическая раздробленность, национальное порабощение; реакционная и антинациональная политика Ватикана. Большинство данных проблем перекочевало и в XVIII в. [28].

В силу ряда объективных причин экономика большинства итальянских государств в XVIII в. переживала упадок, в результате чего образовалось огромное число бедняков, превращавшихся в нищих, причем не только в сельской местности, но и в городах. Даже в относительно благополучном Пьемонте в 80‑х гг. XVIII в. пауперизм и усиливающийся аграрный «бандитизм» вынудили центральную власть усилить карательные меры. В марте 1785 г. королевское правительство издало пространный репрессивный указ против «праздных», бродяг, воров и разбойников, по своей жестокости напоминавший английское «кровавое законодательство» XVI в. в отношении бродяг и нищих [29, с. 93–95].

Власть и далее принимала серьезные меры. Так, в Папской области в результате жестких действий кардинала Бенвенути по искоренению разбойников к концу 30‑х гг. XIX в. с ними здесь было покончено. Кое-где в Италии они действовали вплоть до второй половины XIX в., но к этому времени стали большой редкостью, или же выродились в банальных уголовников. Рассказ о встрече с разбойниками в окрестностях Неаполя в 1829 г. записал Стендаль со слов своего приятеля. Экипаж остановила группа из восьми человек масках и довольно слабо вооруженных. Судя по всему, это были крестьяне-бедняки из сел, расположенных в горах поблизости от дороги, в основном молодежь, маленького роста, почти мальчишки. Размахивая ружьями, кинжалами и топорами, они останавливают кареты богатых путников с возгласами «Кошелёк или жизнь!» и, кажется, боятся и нервничают при этом не меньше, чем те, кого они грабят, при этом выглядят довольно комично [25, с. 292–293].

В завершение итальянской страницы социального разбоя нужно добавить, что часть остаточных групп разбойников присоединилась к армии Д. Гарибальди, однако нашлось немало и таких, кто сопротивлялся объединению Италии. Можно сказать и о том: М. А. Бакунин, планируя со своими единомышленниками «Мировую социальную революцию», отправной точкой которой по их плану должен был стать мятеж в Романье в 1874 г., очень надеялся на то, что его поддержат в том числе и итальянские разбойники. В итоге события в Романье и её столице Болонье вылились в цепь небольших путчистских выступлений заговорщических групп («инсуррекционная лихорадка») и закончились провалом [30, с. 235–236].

Заметный след оставили разбойники и в Испании, где они получили не менее звучное, чем в Италии, наименование: бандалерос. «К концу XVII в. испанское государство обнаруживало уже полнейшую неспособность противостоять не только в своих разбросанных европейских владениях, но и в самой Испании силам народного сопротивления. Так называемый бандитизм приобрел в Испании [в это время] массовый характер, с ним не могли управиться. Государство стояло на грани неминуемой катастрофы. Времена были уже не те, когда против аналогичной опасности сложился испанский абсолютизм. Теперь, в условиях экономического упадка Испании и ее внешних неудач, он явно не мог обеспечить «порядок»», – отмечал Б. Ф. Поршнев [11, с. 356–357].

Власти Испании неоднократно пытались искоренить разбойников, но те в случае опасности укрывались в труднодоступных горных районах. Одному из знаменитых испанских разбойников, Эль Темпромильо, приписывают фразу: «Король будет править в Испании, а я – в горах». Разбойничество в Испании существовало вплоть до XIX в. Когда войска Наполеона захватили Испанию, многие разбойники стали партизанами и внесли свой вклад в национально-освободительное движение [31]. Традиции социального разбоя можно разглядеть в деятельности испанских анархистов последней трети XIX – первой трети XX в. («Черная рука», 1881–1883 гг.; Федерация анархистов Иберии в конце 1920‑х – начале 1930‑х гг.).

В Германских землях в XVI в. разбой был уже достаточно распространен, хоть и не так широко и массово, как в Южной Италии. Наиболее известным разбойником того времени являлся Михаэль Кольхаас, хотя в его действиях социальный разбой почти не просматривается.

После разгрома Великой крестьянской войны 1524–1525 гг., Мюнстерской коммуны 1534–1535 гг. и уничтожения последних остатков революционных анабаптистов, в Германских землях наступила реакция и режим жесточайших репрессий в отношении любого недовольства и сопротивления (причем как в католических, так и в протестантских княжествах), – режим, который в течение двух – двух с половиной столетий сделал германский народ на редкость законопослушным. Однако во второй половине XVII – первой половине XVIII вв. социальный протест в германских землях получил новый импульс. И, конечно, на фоне всех этих событий здесь оживились отряды «разбойников». В Южной Германии под руководством Матиаса Клостермайера, а также в некоторых других местах они нападали на богатых и брали под защиту бедных. Народная память о таких разбойниках отложилась в устных рассказах, балладах и легендах и заняла заметное место в германской художественной литературе (например, новелла Г. Клейста «Михаэль Кольхаас», драма Ф. Шиллера «Разбойники», роман В. Редера «Пещера Лейхтвейса» и др.).

Bepul matn qismi tugad.