Kitobni o'qish: «Я и маленькая психушка»
Emmanuelle Guattari
LA PETITE BORDE
© Editions Mercure de France, 2012
© С. Мухамеджанов, перевод, 2025
© В. Мазин, послесловие, 2025
ООО «Издательство Азбука», 2025
КоЛибри®
Я и маленькая психушка
Эммануэль гваттари
Юго, Эли и Жизель,
а также Николя
I
Брат
Мерзавец!
Грубиян!
– Ману, ты спишь?
– А знаешь, что у тебя гланды распухнут? Распухнут – и ты умрёшь.
– Я папе скажу!
– Прыгай!
– Нет.
– Прыгай, говорю.
– Нет!
– Если прыгнешь, дам тебе пять франков.
Я прыгнула.
Брат сказал:
– Ну вот, видишь, ты плывёшь! Давай-давай, смелее!
Я стала тонуть. Брат прыгнул в воду. Я всё-таки успела наглотаться воды.
А он, притворщик, говорит:
– Ну что, малютка Ману, довольна, да? Ты выиграла пять франков, я их скоро дам. А что ты на них купишь, а? Конфеты… Ты же не скажешь папе?
– Прыгай!
– Нет!
– Давай, прыгай, скорее, ну, быстро! Потом будет поздно!
Я спрыгиваю с мотоцикла.
– Ну вот! Неплохо. Видишь, ты перекатилась, вот видишь, вот так – и тебе ничего не было. Ты поняла как? Нужно сделать перекат через плечо, такие трюки делают каскадёры. Что, испугалась? Да брось. Сейчас попробуем ещё раз.
Мой брат спрыгивал даже с поездов, когда ему случалось пропустить остановку в Блуа.
Я иду вслед за братом по лесу. Свежо, очень рано. Он то и дело раздражённо оборачивается.
– Помолчи и не шуми так!
Он останавливается и объясняет:
– Да нет же, ходить нужно не так. Чтобы ветки не хрустели, сначала ставишь на землю носок или пятку, а потом очень мягко опускаешь остальную ступню. Но главное – молчи!
Мы двигаемся по заболоченной кромке озера, где гнездятся птицы. Мы идём молча, огибая холмики, образованные кустами утёсника; с каждым шагом мы проваливаемся в воду: сначала кажется, что она брату по щиколотку, но вот вода уже мне по колено. Я так сосредоточена на том, как правильно ставить ноги, что не особенно обращаю внимание на то, что оказалась в воде по пояс. Я проваливаюсь в яму, не издав ни звука. Теперь я по шею в воде. Я тихо шлёпаю по воде руками. Брат оборачивается и вытаскивает меня за шиворот.
– Моя бедная малютка Ману!
Обезьянка
У нас была обезьянка. Отец привёз её из Африки.
Однажды он распахнул куртку, а там, прижавшись к нему, пряталась она, совсем маленькая.
Потом она очень выросла. Ее звали Бубу. Она была светло-бежевого цвета. Это была девочка.
Она очень любила нашего отца. А к нам троим она питала отвращение.
Она считала нашего папу своей мамой.
Она была при отце словно собака. Она копошилась в его волосах.
Она показывала нам зубы, как только он отворачивался.
Мы пытались ему об этом сказать.
Он никогда нам не верил.
– Бубу очень милая, – говорил он.
Она и в самом деле очень выросла.
Отец соорудил ей насест с цепью у входа.
Первым всегда возвращался отец, а потом уже мы.
Именно у входа полагалось снимать обувь. Бубу кидалась на нас и царапала нам головы.
В конце концов мы стали по очереди указывать друг на друга и говорить:
– Сегодня Бубу нападёт на тебя.
Остальные подбегали и сбрасывали обувь как попало.
Как-то раз отец объявил, что Бубу сбежала вместе с цепью.
Он долго её разыскивал, ходил по улице и звал:
– Бу-буу, Бу-буу!
Прошло несколько месяцев.
Отец объявил, что пришёл с плохими новостями.
На верхушке дерева нашли совсем белый скелет вместе с цепью.
Мы хотели посмотреть, но места этого так и не нашли.
Шофа
В школу нас часто отвозил шофа на одной из машин «Ситроен 2CV», принадлежавших клинике Ла Борд. Постоялец.
Перед Шато нас всегда ждала машина с шофёром.
Мы громоздились на заднее сиденье – маленькие садились на колени к взрослым, приклеившись ртом и руками к холодному поручню переднего сиденья.
Долгое время нас возил Александр. Он ездил очень-очень медленно. Мы почти всегда ехали в молчании.
Мы глядели на спидометр; когда стрелка достигала двадцати километров в час, он убирал ногу с педали газа; кажется, он никогда не ездил быстрее второй скорости; это были приятные поездки мимо виноградников и небольших лесов под оглушительный рёв двигателя. Нам было скучновато, особенно на подъёме. Но мы никогда не опаздывали. Единственным событием было, что он всё время отпускал руль, чтобы почесать руку, а мы пытались угадать, когда это случится.
К нам он был очень добр. Были и другие, более мрачные постояльцы, и тогда мы вели себя очень тихо.
Нас доставляли к школе и выгружали, словно крупную партию товара.
Мы были детьми Ла Борда.
В начале шестидесятых присутствие клиники в деревне Кур-Шеверни ещё производило фантастическое впечатление. Страх перед душевнобольными был ощутим. Очевидно, из-за него нас всех свалили в одну кучу, – для них мы были странными чудаками, которые живут с Душевнобольными бок о бок и разрешают им свободно разгуливать по парку. Я заметила это, только когда пошла в начальную школу.
В изобильном и замкнутом мире лабордийского фаланстера, где нам довелось родиться, я не вполне осознавала ситуацию.
Разумеется, мы знали, что подопечные были Душевнобольными; но клиника в первую очередь была нашим домом.
Постояльцы, или, как их ещё называли, Больные, с нашей точки зрения ничем от нас не отличались. И они, и мы там жили.
Bepul matn qismi tugad.
