Kitobni o'qish: «Портрет В. К. (маленькие истории любви)», sahifa 3

С Геной тоже ничего не вышло. О Роме Вера старалась не думать. Точнее, просто: не думалось. С глаз долой – из сердца вон. Ее спрашивали о нем, она отвечала: «Я с ним порвала». Да, именно так: оборвала всё, что связывало. Теперь понимает, что поступила просто жестоко: он страдал. Она почувствовала это, стоя у своего портрета.

Не ссорились, внешне все оставалось хорошо. Он сам понял, что «не ко двору», и отошел. Это проклятое его внутреннее благородство, неуверенность в себе! Мог бы и побороться за нее, за Верочку. Почему так сразу уступил ее этому самовлюбленному Геннадию? Вера догадывалась, что тогда с ним происходило: еще больше ушел в себя, еще яростнее мазал свои холсты.

Теперь всё, что прежде, случалось, раздражало в нем, стало казаться трогательным и бесконечно милым. Она – актриса – какое-никакое, но было имя. Зарубежные поездки, гастроли. А он всю свою нищенскую зарплату тратил на краски. В своих единственных потертых джинсах, видавшем виды свитерке. Потом, правда, приобрел сносный костюм, – Вера подозревала: исключительно ради того, чтобы ходить на ее спектакли. Порой его неловко было представлять знакомым. Ее круг: актеры, певцы, балетные – в основном, люди театра. Ей было совестно говорить, где он работает; представляла: «художник». А ведь не верила, считала мазней. Не видела ничего особенного в его картинах. Не понимала, думала: как все, как сотни ему подобных, не больше. Не стоило из-за этого бросать престижный институт и подаваться в сторожа. А оно вон как всё обернулось. Стекляшка оказалась алмазом. Не распознала.

И разве дело только в этом? Им было по-настоящему хорошо вместе. Ни с кем ей больше не было так хорошо вдвоем, как с ним. Какое это, оказывается, счастье: просто быть вместе. Она это тоже поняла слишком поздно.

 
«…Нет и нет уму моему – покоя».
 

Теперь эти окна станут ее неизбывной болью…

– Тетя, почему вы плачете?

– Это от мороза, мальчик, что ты? Это от мороза…

ПИСЬМО

Если бы отсюда летали самолеты, конечно, он бы полетел самолетом. Мысленно он был уже там, там, возле нее…

Наконец-то. Так долго молчала. Он уже похоронил их отношения навсегда. И вот оно пришло. Пришло! Да еще какое!

Вадим торопил поезд: быстрее, быстрее. Что он останавливается так часто? Быстрее!

Письмо жгло. Оно было там, во внутреннем кармане, от него чаще колотилось сердце. Еще раз перечитать? Нет, не здесь. Никто не должен видеть этого письма, касаться даже взглядом. Это ему письмо. Ему, единственному в мире, и знать о нем не должен никто. Хотя Вадиму казалось: у него на лбу написано, что он слишком счастлив.

Сначала Вадим его ждал. Ждал каждый день, каждый час. Потом решил: письма не будет. Вообще ничего не будет. И перестал ждать. Еще злее вкалывал, брал работу потяжелее, чтобы невозможно было ни о чем думать. Днем отвлекало. Но вечера были невыносимы.

Ждал повестки в армию, даже подгонял.

Повестка пришла. А на следующий день пришло это письмо. Подсидел-таки необъяснимый, дьявольский закон! У Вадима не остается времени для счастья.

– Я женюсь! – крикнул он ребятам, собираясь, будто в сумасшествии.