Kitobni o'qish: «Великолепная Софи»

Shrift:

Georgette Heyer

THE GRAND SOPHY

Глава 1

Узнав с первого взгляда, как он впоследствии наставительно объяснял своим менее сообразительным подчиненным, единственного из здравствующих братьев ее светлости, дворецкий радостно приветствовал сэра Горация низким поклоном и рискнул сказать, что миледи будет счастлива видеть его, хотя в этот день принимать никого не намерена. Сэра Горация не слишком впечатлило подобное расположение к его персоне. Он небрежно скинул пальто с пелериной одному лакею, протянул шляпу и трость другому, бросил перчатки на мраморный столик и заметил, что в этом никогда не сомневался. Затем поинтересовался делами самого Дэссета. Дворецкого это слегка покоробило. С одной стороны, он с удовольствием отметил, что сэр Гораций не забыл его имя, с другой – не мог не осудить чересчур свободные манеры высокого гостя. Поэтому Дэссет ответил, что сам он поживает неплохо, неплохо настолько, насколько это возможно, и добавил, что он счастлив (если ему позволительна подобная вольность) видеть сэра Горация ни капли не постаревшим с того давнего дня, когда он, Дэссет, имел удовольствие в прошлый раз объявлять ее милости о его, сэра Горация, приходе. Затем дворецкий с самым величественным видом направился по внушительных размеров лестнице к Синему салону, где леди Омберсли безмятежно дремала на диване у камина, укрыв ноги шалью с пейслийским узором, при этом ее чепец и вовсе сполз набок. Мистер Дэссет, отметив все эти детали, покашлял и важным голосом объявил:

– Сэр Гораций Стэнтон-Лэйси, ваша милость!

Это громогласное «ваша милость» разбудило леди Омберсли, она вздрогнула от неожиданности, непонимающе огляделась, неловким движением попыталась поправить чепец и слабо вскрикнула:

– Гораций!

– Привет, Лиззи, как поживаешь?

Сэр Гораций пересек комнату и слегка похлопал сестру по плечу.

– Боже милостивый, как же ты напугал меня! – воскликнула ее светлость, откупоривая флакончик с нюхательной солью, который всегда держала под рукой.

Дворецкий, снисходительно наблюдавший этот всплеск эмоций своей госпожи, закрыл дверь, оставив воссоединенных брата и сестру наедине, и ушел, чтобы поведать остальным слугам, какого высокого гостя он отвел к хозяйке. Он объяснил им, что господина этого, помногу живущего за границей, правительство (насколько дворецкий был информирован) привлекает для исполнения дипломатических миссий, но на этом Дэссет не стал останавливаться подробно, поскольку все эти материи уже превосходили понимание его подчиненных.

Тем временем дипломат, пристроившийся у камина, освежил себя щепоткой нюхательного табака и заметил сестре, что та набирает вес.

– Мы оба не молодеем, – великодушно добавил он. – Но ты вроде на пять лет меня моложе, Лиззи, если мне память не изменяет, ну а забывчивостью я уж точно пока не страдаю.

На стене напротив камина висело большое зеркало в позолоченной оправе, и, обращаясь к сестре, сэр Гораций позволил себе задержаться взглядом на собственном отражении, но не с самодовольным тщеславием, а с критическим одобрением.

Прожитые сорок пять лет обошлись с ним благосклонно. При его росте, который составлял много больше шести футов, если общие контуры фигуры и расплылись немного, небольшая полнота не слишком заметно проявляла себя. Он имел превосходную мужскую фигуру и отличался, помимо крупного, пропорционального телосложения, еще и красивым лицом, и великолепием густых каштановых волос, пока еще не подпорченных серебряными прядями. Всегда одевавшийся с присущей ему элегантностью, сэр Гораций был слишком умен, чтобы привносить в свой костюм все сумасбродные капризы моды, особенно если они могли изобличить определенные недостатки, свойственные мужчинам среднего возраста.

– Взгляните на беднягу Принни¹, – пояснял сэр Гораций тем своим близким друзьям, кто не отличался столь тонким вкусом. – Он – урок для нас всех!

Сестра приняла критику брата не возмущаясь. Двадцать семь лет брака оставили свои отметины на ее внешности; а покорное следование долгу и заверениям в привязанности к своему распущенному и далекому от благодарности супругу давно разрушили в ней любые притязания на красоту. Особым здоровьем она не отличалась, нравом обладала покладистым и уступчивым и любила говорить, что, когда наступает пора становиться бабушкой, приходится отставлять в сторону заботы о собственной внешности.

– Как там Омберсли? – поинтересовался сэр Гораций, больше из приличия, отнюдь не питая искреннего интереса к зятю.

– Его немного беспокоит подагра, но в целом он чувствует себя великолепно, – ответила сестра.

Кивнув, сэр Гораций явно против ее желания не стал церемониться и решил уточнить детали:

– Пил он и раньше слишком много, но вроде уже разменял шестой десяток, и надеюсь, едва ли у тебя по-прежнему столько же прочих неприятностей, связанных с ним?

– Нет никаких прочих! – поспешно запротестовала сестра.

Супружеская неверность лорда Омберсли и его похождения, хотя и унизительные по сути, так как достаточно часто становились во всех подробностях предметом для светских сплетен, никогда слишком уж сильно не беспокоили ее, но она не имела никакого желания обсуждать эту тему со своим чересчур прямолинейным братцем и дала беседе резкий поворот, поинтересовавшись, откуда он прибыл на этот раз.

– Из Лиссабона, – ответил брат, отправляя очередную щепотку табака в нос.

Леди Омберсли это до некоторой степени удивило. Прошло уже два года со дня завершения затянувшейся на шесть лет войны на Пиренейском полуострове, и она, получая редкие известия от брата, скорее была склонна считать местом жизни сэра Горация Вену, где ему, несомненно, следовало принимать какое-то, остававшееся для нее тайной, участие в конгрессе, столь резко прерванном побегом ужасного монстра с Эльбы.

– Ох… – сказала она как-то рассеянно. – Ну да, конечно, у вас же там дом. Я и забыла. А как поживает дорогая София?

– По правде говоря… – с этими словами сэр Гораций захлопнул табакерку и убрал ее в карман, – я заехал к тебе именно из-за Софи.

Сэр Гораций вдовел уже на протяжении пятнадцати лет и за все это время не только ни разу не обратился к сестре за помощью в воспитании дочери, но и не обращал никакого внимания на ее непрошеные советы, и при этих словах брата леди Омберсли как-то неловко встрепенулась.

– Слушаю тебя, Гораций. Ах, София! Милая девочка. Кажется, четыре года прошло, а то и больше, с тех пор, как я видела ее. Сколько же ей лет теперь? Я полагаю, она уже совсем взрослая.

– Самостоятельна она уже давно, – отвечал сэр Гораций. – Да и всегда была такой. А лет ей уже двадцать.

– Двадцать! – воскликнула леди Омберсли. Она напрягла ум, чтобы произвести некоторые арифметические вычисления. – Да, да, так и есть, ведь моей Сесилии как раз исполнилось девятнадцать, а я помню, твоя Софи родилась почти годом раньше. Бедная Марианна! Помню, какое это было очаровательное создание!

С некоторым усилием сэру Горацию удалось вызвать в памяти образ давно умершей жены.

– О да, – согласился он. – Все забывается, ты же знаешь. Софи не слишком на нее похожа. Она вся в меня.

– Поверь, я понимаю, каким утешением она служила тебе, – вздохнула леди Омберсли. – Ах, дорогой Гораций, нет ничего трогательнее твоей преданности ребенку, в этом нельзя сомневаться…

– Ну уж нет, преданным отцом меня не назовешь ни в малейшей степени, – прервал сестру сэр Гораций. – И я не стал бы держать девочку подле себя, если бы от нее исходило хоть малейшее беспокойство. Просто ничего подобного не случалось. Софи – хорошая малышка.

– Это так, дорогой, но таскать за собой маленькую девочку по всему миру… Гораздо лучше было бы отправить ее в тщательно подобранную школу…

– Только не ее! Зачем Софи вся эта сентиментальная чепуха и сплошное жеманство, – презрительно фыркнул сэр Гораций. – К тому же какой смысл тебе читать мне нотации по этому поводу сейчас. Уже слишком поздно. Перейдем к делу, Лиззи. Я оказался в несколько затруднительном положении. Не могла бы ты позаботиться о Софи, пока я съезжу в Южную Америку.

– Южную Америку? – От изумления леди Омберсли открыла рот.

– В Бразилию. Не думаю, что пробуду там долго, но взять с собой малышку Софи я не могу и не могу оставить ее на попечение Тилли, поскольку Тилли уже нет. Она умерла в Вене, пару лет назад. Это создало нам дьявольские неудобства, но, надо признать, она сделала это без злого умысла.

– Тилли? – повторила леди Омберсли в полной растерянности.

– Бог мой, Элизабет, прекрати ты все время повторять за мной слова! Крайне дурная привычка. Мисс Тиллингэм, гувернантка Софи.

– О боже! Ты хочешь сказать, что у ребенка теперь совсем нет гувернантки?

– Разумеется! Какая ей нужда в гувернантке. В Париже мне не составляло особого труда обеспечивать ее компаньонками, ну а в Лиссабоне это и не надо. Но в Англии я не могу оставить ее одну.

– В самом деле, я тоже так думаю. Но, дорогой мой Гораций, хотя я и сделала бы все для тебя, я не совсем уверена…

– Ерунда! – решительно перебил ее сэр Гораций. – Она окажется хорошей компанией для твоей девочки… как там ее зовут? Сесилия? Не сомневайся, у милой крошки тебе не отыскать недостатков.

Это свидетельство отеческого расположения заставило его сестру мигнуть и вызвало к жизни слабую попытку выразить робкий протест. На сэра Горация это никак не подействовало, и он добавил:

– Больше того, она не причинит вам никакого беспокойства. У нее есть голова на плечах, у моей Софи. Лично я никогда не волнуюсь за нее.

Этому последнему заверению леди Омберсли поверила без труда, опираясь на короткое знакомство с характером брата. Но поскольку и сама она, с благословения небес, обладала почти столь же безмятежным нравом, никаких язвительных замечаний не сорвалось с ее губ.

– Не сомневаюсь, она должна быть милой девочкой. Но… видишь ли, Гораций…

– Ко всему прочему, нам пришла пора подумать о муже для нее, – продолжал сэр Гораций, удобно устраиваясь в кресле у противоположной стороны камина. – Полагаю, я могу рассчитывать на тебя. Будь я проклят, но ты ведь ей тетка! И ты у меня единственная сестра.

– Я была бы только счастлива вывезти ее в свет, – задумчиво проговорила леди Омберсли. – Но… видишь ли, не думаю… Боюсь… Так уж сложилось, но в прошлом году мы действительно ужасно потратились на представление Сесилии, а буквально накануне многое ушло на свадьбу милой моей Марии, а там еще отправляли Хьюберта в Оксфорд, не говоря уже о взносе в Итон для бедняжки Теодора…

– Только не бери в голову всю эту чепуху. Если тебя беспокоят расходы, Лиззи, успокойся. Ко двору тебе ее сейчас представлять не придется, я сам займусь этим, как только вернусь домой, и тогда, если ты не захочешь брать на себя подобные хлопоты, сумею найти кого-нибудь еще. Сейчас меня интересует совсем другое – ей следует выезжать с твоими детьми, познакомиться с достойным кругом. Ну, ты в этом во всем разбираешься не хуже меня!

– Конечно же, разбираюсь, поэтому меня и беспокоит, что ничего подобного не получится, если она останется у нас. Как же я могу?.. А вдруг мне ничего не удастся для нее сделать! Сами мы почти не принимаем сейчас.

– Вот так дела! И это с целым выводком девиц! Да чтобы сбыть их с рук, вам просто необходимо устраивать приемы. – Сэр Гораций не слишком церемонился в выражениях.

– Но, Гораций, о каком выводке ты говоришь! – возмутилась леди Омберсли. – Селине едва только исполнилось шестнадцать, а Гертруда и Амабель – лишь совсем недавно покинули детскую!

– Ладно, ладно, я понял, – снисходительно заметил сэр Гораций. – Ты, верно, просто боишься. Успокойся, ей не затмить Сесилии. Нет, нет, дорогая! Моя малышка Софи – вовсе не красавица. Признаюсь, она достаточно хороша собой, смею думать, и ты найдешь ее весьма привлекательной девочкой, но твоя Сесилия… Тут совсем иное дело, она у тебя необыкновенная красавица. Помню, именно это я и подумал, когда увидел твою дочь в прошлом году. И сильно удивился, поскольку сама ты, Лиззи, красотой никогда не отличалась, а уж Омберсли я вообще всегда считал некрасивым малым.

Сестра смиренно приняла столь резкую критику в адрес свой и мужа, но сильно расстроилась, что брат допускал возможность появления у нее недостойных мыслей.

– И даже если бы я и питала столь неприглядные чувства, в подобных опасениях теперь уже не было бы никакой нужды. Официально еще ничего не объявляли, но, Гораций, тебе-то можно без колебаний сказать. Вот-вот мы огласим помолвку. Весьма подходящая партия.

– Вот и отлично, – сказал сэр Гораций. – Значит, ты можешь на досуге оглядеться по сторонам и присмотреть мужа для Софи. Тут уж никаких особых проблем тебя не ждет. Малышка – весьма заманчивая партия. В перспективе ее ждет вполне приличное состояние, и это помимо всего, что осталось ей от матери. Да, а опасаться опрометчивых шагов с ее стороны не приходится. Девочка слишком разумна, чтобы не посчитаться с нами, а в обществе вращалась предостаточно и никогда не даст себя провести. А кого ты добыла для Сесилии?

– Лорд Чарлбери просил разрешения у Омберсли ухаживать за ней, – ответила сестра, раздуваясь от гордости.

– Вот как! Чарлбери. Браво, в самом деле совсем неплохо, Элизабет! Признаться, не думал, что вам удастся сорвать подобный куш, ведь внешность еще не все в этом деле, а если учесть, как Омберсли проматывал свое состояние, когда я в последний раз его видел…

– Лорд Чарлбери необычайно богат, – напустив на себя чопорность, заметила леди Омберсли, – и, насколько я понимаю, ему нет дела до всех этих меркантильных соображений. Он мне признался, что полюбил мою дочь с первого взгляда!

– Превосходно! – воскликнул сэр Гораций. – Я скорее был склонен предположить, будто этот малый уже какое-то время потратил на поиски жены (ему ведь, по меньшей мере, лет тридцать, не так ли?), но уж если он питает истинно нежные чувства к твоей девочке, тем лучше. Это поможет сохранить его интерес к ней.

– О да, – согласилась леди Омберсли. – И я убеждена, из них выйдет отличная пара. Он во всем образец любезности и обязательности, у него манеры настоящего джентльмена, он решительно отзывчив и внимателен, да и внешне очень хорош.

Сэр Гораций, не слишком заинтересованный делами своей племянницы, поспешил завершить тему:

– Вот и прекрасно, в общем, он образец совершенства, и мы должны позволить Сесилии думать, как ей повезло вступить в подобный союз. Надеюсь, тебе удастся столь же красиво завершить дело и для Софи.

– Право, и мне бы этого хотелось, – вздохнув, согласилась его сестра. – Только вот есть одно затруднение… видишь ли, боюсь, Чарльзу это может не понравиться.

Сэр Гораций нахмурился, с усилием напрягая память.

– Мне казалось, твоего мужа зовут Бернард. А почему ему это должно не понравиться?

– Я не говорю об Омберсли, Гораций. Разве ты не помнишь Чарльза?

– Если речь идет о твоем старшем сыне, естественно, я его помню! Но зачем вообще надо о чем-то спрашивать Чарльза, и какого дьявола твоему сыну взбредет в голову возражать против моей Софи?

– Ох нет, не против нее! Не сомневаюсь, он не станет против нее возражать. Но боюсь, именно сейчас ему не понравится, если нам придется погрузиться в светские развлечения. Осмелюсь заметить, ты, скорее всего, не читал в газете объявления о теперь уже скором браке, и тогда мне следует сообщить тебе. Он обручен с мисс Уорэкстон.

– Неужели с дочерью старины Бринклоу? Честное слово, Лиззи, ты не зря старалась! Никогда бы не подумал, будто у тебя столько смекалки. Вот уж, право слово, подходящая партия! Тебя есть с чем поздравить!

– Да, – сказала леди Омберсли. – О да! Мисс Уорэкстон – превосходная девушка. Никто не сомневается, у нее сотня редкостных достоинств. А ее великолепные знания и ее принципы достойны всяческого уважения.

– Твое описание навеяло на меня смертельную тоску, – не стал лукавить сэр Гораций.

– Чарльза, – пояснила леди Омберсли, мрачно глядя на огонь, – совсем не интересуют слишком жизнерадостные девушки, и… и он не питает склонности к… сумасбродным выходкам. Признаться, мне бы хотелось, чтобы в мисс Уорэкстон оказалось больше… живости, но ты не должен принимать это во внимание, Гораций, ты ведь знаешь, у меня никогда не возникало ни малейшего интереса к учебе, и сама я росла далеко не синим чулком, но в наши дни, когда столько молодых женщин слишком уж распущены, радостно найти столь… – Тут она, поспешно скомкав фразу, завершила свою речь: – Чарльз считает, мисс Уорэкстон очень идет серьезное выражение лица!

– Знаешь, Лиззи, это даже подозрительно, что твой с Омберсли сын мог вырасти в подобного моралиста, – невозмутимо произнес сэр Гораций. – Полагаю, ты все же не обманывала Омберсли, а?

– Гораций!

– Знаю, знаю, конечно нет! Тебе не стоит так кипятиться. Уж, по крайней мере, не старший, тебе ли не знать! Однако если задуматься, это достойно удивления. Ладно, пусть себе женится на своей педантке, флаг ему в руки, ничего не имею против, но это ни в коей мере не объясняет, почему тебя должно беспокоить, что ему нравится, а что – нет.

Леди Омберсли оторвала задумчивый взгляд от пылающих поленьев и посмотрела на брата.

– Ты не совсем понимаешь, Гораций.

– И я про то же говорю!

– Да, но… Ах, Гораций, Мэтью Ривенхолл оставил все свое состояние Чарльзу!

Сэра Горация, как правило, отличала сообразительность, но тут он, казалось, с трудом переваривал озвученную сестрой информацию. Минуту или две он не спускал глаз с леди Омберсли, затем все же решил уточнить для ясности:

– Не хочешь ли ты сказать, что тот старый дядюшка Омберсли?..

– Именно это я и говорю.

– Тот самый набоб?

Леди Омберсли кивнула, но брат опять никак не сумел рассеять своих сомнений.

– Тот ваш родственник, который сделал себе состояние в Индии?

– Да, и мы всегда думали… но он посчитал Чарльза единственным Ривенхоллом (помимо него самого, конечно), у которого есть хоть малейшие признаки здравого смысла, и он оставил все только ему. Гораций! Все!

– Боже правый!

Это восклицание леди Омберсли, казалось, восприняла как вполне соответствующее случаю, поскольку опять кивнула и удрученно посмотрела на брата, теребя пальцами кончик шали.

– Выходит, тут у вас заказывает музыку Чарльз… – продолжал осознавать ситуацию сэр Гораций.

– Никто не мог бы проявить большей щедрости, – уныло заметила леди Омберсли. – Мы не можем не сознавать этого.

– Проклятье, какое оскорбление! – сказал сэр Гораций. – И как развивались события дальше?

– Видишь ли, Гораций, ты, может, не знаешь, ты ведь по большей части живешь за границей, но у бедняги Омберсли накопилось множество долгов.

– Кто ж об этом не знает! Он вечно в долгах, другого ничего я и не помню! Не хочешь ли ты сказать, будто мальчик имел глупость заплатить по долгам папаши Омберсли?

– Но, Гораций, кому-то все равно пришлось бы оплачивать их! – возразила она. – Ты ведь не имеешь ни малейшего представления, как плохи были наши дела. Приходилось думать и о младших мальчиках, и милых моих девочках… Неудивительно, что Чарльз так беспокоится, чтобы Сесилия удачно вышла замуж!

– Печется обо всем таборе, не так ли? Так он еще глупее, чем я думал! А как там с закладными? Омберсли давно проиграл бы все, не будь большая часть его наследства майоратной.

– Я не совсем точно разбираюсь во всех этих правах отчуждения, – сказала его сестра, – но боюсь, Чарльз вел себя не совсем почтительно к отцу, не совсем должным образом. Омберсли очень сердился тогда, хотя я всегда буду повторять, что сравнивать своего первенца со змеиным жалом недостойно и некрасиво, пусть хоть это и по Шекспиру. Похоже, когда Чарльз достиг совершеннолетия, он мог значительно облегчить дела своего бедного родителя, если бы проявил больше благодарности. Но ничто не могло заставить его согласиться на отмену майората, поэтому дела совсем зашли в тупик, и никто не может обвинять Омберсли в том, что тот так сильно гневался. А затем еще и этот противный старик умер…

– И когда же это произошло? – поинтересовался сэр Гораций. – Как могло случиться, что я ни слова обо всем этом не слышал до сего дня?

– Прошло уже больше двух лет с тех пор.

– А тогда это все объясняет. Я был дьявольски занят с Ангулемом и со всеми тогдашними проблемами. Готов поклясться, видимо, он умер во время Тулузы. Но я ведь виделся с тобой в прошлом году, и ты ни словом не обмолвилась, Лиззи!

Ужаленная несправедливостью подобного упрека, леди Омберсли с негодованием заметила:

– Неужели мне следовало думать о таких несерьезных вещах, когда это чудовище оказалось на свободе! И это Марсово поле, и банки приостанавливали платежи, и одно небо знало, что нас еще ожидает! А ты прибываешь из Брюсселя без всякого предупреждения и появляешься у меня всего на каких-то двадцать минут! У меня голова шла кругом. Неужели ты этого ожидал бы от меня тогда!

Сэр Гораций проигнорировал эту вспышку патриотического негодования, но продолжал проявлять не слишком свойственные ему сильные чувства:

– Возмутительно! Я не отрицаю, у Омберсли самым скандальным образом не хватает царя в голове, поскольку какой мне смысл не замечать очевидных фактов, лежащих на поверхности, или объявлять черное белым, но вычеркивать главу рода из завещания, поставив сына над отцом… И сын теперь помыкает отцом, не сомневаюсь!

– Нет, нет! – слабо запротестовала леди Омберсли. – Чарльз всецело чтит свой сыновний долг! Ручаюсь тебе, он никогда не выказывает отцу неуважения. Вот только бедняга Омберсли не может не переживать теперь, когда Чарльз взял все в свои руки.

– Веселенькие дела у вас тут творятся!

– Одно утешительно: мало кто об этом знает. Да и как тут спорить – во многом сейчас стало значительно лучше. Ты едва ли поверишь, Гораций, но кажется, в доме теперь вообще не найти неоплаченных счетов! – Минуту подумав, она решила все же уточнить: – Не могу ручаться за Омберсли, но, по крайней мере, все эти ужасные счета по дому, при одном взгляде на которые у Экингтона (ты помнишь нашего доброго Экингтона, поверенного Омберсли?) обыкновенно вытягивалось лицо. Ах, дорогой братец, Чарльз заботится буквально обо всем!

– Не собираешься же ты убедить меня, будто Чарльз настолько глуп, чтобы оплачивать деньгами старика Мэтью Ривенхолла все расходы этого дома вместо своего вечно проигрывающего папаши! – воскликнул сэр Гораций.

– Нет, ох, все совсем не так! Я вообще ничего не понимаю в делах, поэтому бесполезно меня даже спрашивать об этом, но, мне кажется, Чарльз убедил отца… передать ему управление нашим поместьем.

– Скорее уж, загнал Омберсли в угол, – мрачно уточнил сэр Гораций. – О времена, о нравы! В какое удивительное время мы живем! Объективно, я понимаю мальчика, Лиззи, но, ей-богу, мне тебя жалко.

– О, умоляю тебя, поверь, ничего подобного! – страдальчески воскликнула леди Омберсли. – Мне не хотелось бы, чтобы ты подумал… Не собираюсь дать тебе повод предположить, будто у меня с Чарльзом возникают проблемы, разве только, когда его чем-либо выводят из себя, и нужно признать, поводов для испытания его терпения случается предостаточно! Вот почему, как бы мне ни хотелось, но, пойми меня, дорогой Гораций, если ему не понравится мое решение взять на себя заботы о Софи, я бы не стала вызывать его раздражения.

– Вздор! С чего бы ему вдруг не понравилось твое решение?

– Мы все договорились не устраивать никаких вечеров в этом сезоне, кроме тех, без которых сочтем невозможным обойтись. Из-за тяжелой утраты, постигшей мисс Уорэкстон, пришлось отложить свадьбу Чарльза. Одна из сестер леди Бринклоу умерла, а они не снимут траур в течение шести месяцев. Тебе следует знать, насколько щепетильны все Бринклоу в вопросах правильного поведения и соблюдения приличий. Юджиния выезжает только на очень скромные приемы, и, естественно, ожидает от Чарльза, что он с пониманием отнесется к ее чувствам!

– Боже мой, Элизабет, мужчина вовсе не обязан носить траур по тетке женщины, на которой он еще даже не женат!

– Конечно нет, но Чарльз, похоже, разделяет это мнение. И потом, еще есть… Чарлбери!

– Черт возьми, а этот-то тут при чем?!

– Свинка, – печально объяснила леди Омберсли.

– Вот так так! – Сэр Гораций расхохотался. – Ну и ну, так этот малый умудрился подхватить детскую болезнь, как раз когда задумал жениться!

– Право, Гораций, я должна заметить, ты слишком несправедлив. Как можно говорить подобные вещи, ведь от него тут ничего не зависело. Ужас, да и только! Больше того, это так некстати. Не сомневаюсь, если бы у него было время привязать к себе Сесилию… А он непременно бы этого добился, поскольку у него отличный нрав, не говоря уже о манерах и умении ухаживать. В этом его не превзойти! Но девочки такие глупенькие, они вбивают себе в голову всякие романтические представления, помимо невесть откуда взявшихся симпатий. Правда, я счастлива сознавать, что Сесилия не из числа ужасных современных барышень, и она, без сомнения, станет руководствоваться только мнением ее родителей. Но никак нельзя отрицать: эта свинка у Чарлбери так не вовремя!

– И кто же эта невесть откуда взявшаяся симпатия мисс Сесилии? – Сэр Гораций, еще раз открывая табакерку, многозначительно посмотрел на сестру.

Леди Омберсли знала, что ее старший сын рекомендовал бы ей проявить сдержанность и не слишком распространяться на эту тему, но желание отвести душу в общении с братом оказалось слишком сильным, чтобы ему противиться.

– Ты же никому не расскажешь, правда, Гораций, я знаю. Дело в том, что глупышка вообразила себя влюбленной в Огастуса Фовнхоупа!

– Одного из мальчишек Латтерворта? – уточнил сэр Гораций. – Должен отметить, я бы не посчитал его приемлемой партией.

– Боже упаси, и не произноси ничего подобного! Младший сын, у него ни малейших видов не будущее! Но он – поэт.

– Очень опасно, – согласился сэр Гораций. – Не думаю, что я когда-либо видел парня. Каков он из себя?

– Красавец! – сказала леди Омберсли с отчаянием в голосе.

– Неужели в стиле лорда Байрона? За тем повесой немало всякого понабралось.

– О, ни в коей мере. Я имею в виду, он столь же чист, как и сама Сесилия, и он не хромает. И хотя его стихи очень милы и изданы в переплете и на белой веленевой бумаге, но их, похоже, не слишком хорошо покупают. Ну, я хочу сказать… он вовсе не лорд Байрон. Это кажется до обидного несправедливым, поскольку, как я полагаю, печать стоит немало денег, а ему (или, скорее, леди Латтерворт) пришлось взять на себя все расходы, как я слышала.

– Теперь-то я припоминаю, – проговорил сэр Гораций, – я знаю, о ком речь. Он приезжал со Стюартом в Брюссель в прошлом году. Послушайся моего совета, Лиззи, как можно скорее выдавай Сесилию за Чарлбери!

– Правильно, я так бы и сделала, вот только… То есть, естественно, я бы не стала принуждать ее, если бы видела, что он ей неприятен. Но пойми, Гораций, сейчас я бессильна. Я ничего не могу изменить, пока он в постели и не прошла эта его свинка.

Сэр Гораций покачал головой.

– Тогда она выскочит замуж за поэта.

– Не говори так! Чарльз считает, мне следует проявить благоразумие и не вывозить Сесилию в те места, где она непременно встретится с Огастусом, и из-за этого мы тоже вынуждены ограничивать общение. Скажу тебе, из всех причин – эта самая щекотливая! Ну, в самом деле, иногда мне кажется, было бы несравненно проще, если бы этот негодник был для нас не просто нежелательным женихом, а кем-то до крайности… Ну охотником за приданным, или сыном какого-нибудь торговца, или кем-то еще в таком же духе. Тогда я с легкостью отказала бы ему от дома и запретила Сесилии разговаривать с ним и танцевать с ним, впрочем, этого бы вовсе не пришлось запрещать, поскольку мы никогда не встречались бы с ним в приличном обществе. Но Фовнхоупы… Фовнхоупы, естественно, встречаются с нами повсюду. Нет ничего досаднее этого! И хотя я вижу, как Чарльз всем своим видом демонстрирует Огастусу возмущение его поведением, даже мой сын признает неуместным слишком явно отвергать мальчика, иначе можно ведь и всю семью оскорбить. Алмирия Латтерворт одна из моих самых старинных приятельниц!

Сэр Гораций, которому уже невыносимо надоела эта тема, зевнул и лениво заметил:

– Прости, что перебиваю, но не вижу смысла так уж переживать. Фовнхоупы бедны как церковные крысы, и, скорее всего, сама леди Латтерворт столь же мало желает подобной партии, сколь и ты.

– Ничего подобного, – проворчала леди Омберсли. – Гораций, она глупа вне всякой меры! Чего бы ее Огастус ни пожелал, она идет у него на поводу. Она уже делала мне совершенно недвусмысленные намеки. Я едва знала, куда девать глаза, и еще меньше, как реагировать на ее слова, разве только нашлась сказать, что лорд Чарлбери уже испросил нашего позволения ухаживать за Сесилией и что, по моему мнению, она… ну, в общем, симпатизирует ему. Мне в голову не могло прийти, что Огастус настолько пренебрегает правилами приличия и напрямую обратится к Сесилии, предварительно не поговорив с Омберсли. Но именно так оно и случилось!

– Что ж, раз Сесилия по уши влюблена в него, тебе лучше позволить ей получить желаемое. Он вовсе не ниже ее по положению, и уж, коли она предпочитает стать женой младшего сына без гроша в кармане, это ее личное дело, ей с этим и жить.

– Ты не говорил бы ничего подобного, если бы речь шла о Софи! – возмутилась сестра.

– Софи не столь безрассудна.

– Сесилия тоже вовсе не дурочка, – заявила оскорбленная леди Омберсли. – Как же тебя может удивлять выбор моей дочери, если ты видел Огастуса! Трудно не воспылать к нему чувствами! Даже я не в силах была сопротивляться его обаянию. Но Чарльз совершенно прав, и я скоро взяла себя в руки. Этот вариант не для нас!

– Ладно, когда рядом с ней окажется ее кузина и они станут вместе проводить время, девочка отвлечется, и, вероятно, ее мысли получат совсем иное направление, – примирительно заверил сестру сэр Гораций.

Похоже, подобная мысль нашла отклик у леди Омберсли. Лицо ее просветлело.

– А вдруг это и правда подействует? Она немного застенчива, ты должен был это заметить, и ей не так легко подружиться с кем-нибудь. А с тех пор, как ее лучшая подруга, мисс Фристон, вышла замуж и уехала жить в Мидлендс, рядом с ней нет никого, с кем она могла бы близко сойтись. Теперь, если к нам приедет погостить дорогая Софи… – Она оборвала фразу на полуслове, очевидно уже прокручивая различные планы в голове. Она все еще была погружена в этот процесс, когда дверь открылась, и в салон вошел ее старший сын.

Почтенному Чарльзу Ривенхоллу исполнилось всего двадцать шесть лет, но довольно резкие черты и суровое выражение лица, а также сквозившая во всем его поведении уверенность в себе и почти демонстративная замкнутость, несвойственные столь юному возрасту, заставляли его выглядеть несколько старше.

1.Принни – прозвище английского принца-регента.