Kitobni o'qish: «Иерархия Неба и Земли. Часть I. Новая схема человека во Вселенной»

D. E. HARDING

THE HIERARCHY OF HEAVEN AND EARTH

A NEW DIAGRAM OF MAN IN THE UNIVERSE

A REPRODUCTION OF THE ORIGINAL TYPESCRIPT

Перевод с английского М. Русаковой

Рисунки автора

Дуглас Хардинг (1909–2007) – английский философ, который разработал современную карту нашего места во вселенной

© The Shollond Trust, 2021

© ООО ИД «Ганга». Перевод, издание на русс, яз, оформление, 2022

Предисловие

Во-первых, я хотел бы поблагодарить своего друга Джулиана Ватсона за то, что он столь щедро взялся за большую и сложную работу по выпуску этой факсимильной версии полного варианта моей «Иерархии Неба и Земли». Я считал изначальную версию необходимой, но невозможной предварительной версией сокращенного варианта, который был сначала опубликован в 1952 году издательством Faber and Faber, затем Harper and Bow и теперь – Университетом Флориды. Но я так рад, что Джулиан меня переубедил.

Мы оба надеемся, что потенциальные читатели сокращенной «Иерархии», которые называют ее «тяжелой» (я думаю, имея в виду ее компактность, а не альтернативное значение этого слова в моем [английском] словаре – непроходимо глупой!), найдут этот относительно непринужденный и многословный – если не сказать болтливый – вариант более удобоваримым. Мы также надеемся, что некоторые друзья перейдут от «Жизни без головы» и более поздних моих книг сразу к этому полному изданию «Иерархии», пропуская более короткий вариант.

Во-вторых, несколько слов о том, как читать эту книгу. Даже в этом «разжиженном» издании можно встретить некоторые трудные места. Мой вам совет – просто проскочите их. Вскоре вы ступите на более твердую почву. И запомните, что в этой книге есть некоторые (не столь важные) моменты, которые я и сам не до конца понимаю и с которыми я также не совсем согласен. В этом я беру пример с Роберта Браунинга, который, когда его попросили объяснить несколько трудных строчек из одного его стихотворения, ответил: «Когда я их писал, – и я, и Бог – оба знали, что я имею в виду. Теперь знает только Он».

Дуглас Хардинг, 1998

Введение

«Иерархия Неба и Земли» была впервые опубликована издательством Faber and Faber в 1952 году. Однако это был не первоначальный вариант, а сокращенная версия гораздо большей работы, которую Дуглас Хардинг считал слишком объемной для издания. Закончив первоначальную рукопись, он сократил ее до размера, пригодного для публикации – сам по себе солидный труд, с которым он великолепно справился. Сокращенная версия не только достоверно представляет идеи первоначальной рукописи, она также написана прекрасным языком. Однако из-за того, что это сжатая версия книги, некоторым людям она дается нелегко – из-за ее перенасыщенности глубокими идеями.

Когда я впервые прочитал вариант, опубликованный издательством Faber and Faber в начале 1970-х, у меня было преимущество – я был знаком с Дугласом Хардингом и мог обсуждать с ним идеи книги. Но вот однажды Дуглас показал мне первоначальный вариант, «Большую Иерархию», как он ее называл. Я был поражен. Я и не знал, что книга, которую я читал, была всего-навсего сокращенным вариантом. Я понял, что мне нужно прочитать эту рукопись. И в 1976 году я прожил у Дугласа две или три недели и прочел ее от корки до корки. Это было незабываемо. Одни только цитаты, расположенные на полях каждой страницы, многого стоили. И, несмотря на внушительный размер книги, я обнаружил, что не могу от нее оторваться. Увлекаемый энтузиазмом и вдохновением автора, я проглатывал главу за главой, испытывая радость и изумление от того, что мне вновь и вновь открывали глаза на вселенную и мое место в ней. И хотя книга глубокая, читать ее легко. В отличие от сокращенного варианта, повествование развивается в спокойном темпе, неспеша вдаваясь в подробности.

Книга, которую вы сейчас держите в руках, – воссозданная версия всей большой «Иерархии» целиком (с уменьшенным размером страниц). Этот труд впервые стал доступен широкой публике.

Это волнующий момент. В связи с дороговизной проекта, было напечатано всего триста экземпляров книги, но мы надеемся, что, тем не менее, она будет оценена по достоинству. Быть может, в будущем эту книгу признают одним из величайших интеллектуальных вдохновений и достижений XX века. К.С. Льюис¹ прочел только сокращенный вариант, но он признал его величину, написав в предисловии: «Я считаю, что эта книга – первая попытка повернуть в другую сторону движение мысли, которое происходит с самого зарождения философии».

Затем он добавил: «Если она (эта книга) окажется даже далекой предтечей какого-либо устроения, которое вновь даст нам достоверную вселенную, населенную достоверными деятелями и наблюдателями, – это все равно будет действительно очень важная книга».

Далее он продолжал: «Она также оставила мне бодрящее и живительное чувство удовлетворения, которое при чтении некоторых философских книг, похоже, отчасти не зависит от нашего согласия или несогласия с автором. Это опыт, легче всего выделяемый, если вспомнить, что случалось с нами всякий раз, когда мы от посредственных толкователей той или иной системы переходили к знакомству с ее ведущими деятелями. Я испытал это, когда перешел от рядовых «экзистенциалистов» к самому г-ну Сартру, от кальвинистов к «Institutio», от «трансценденталистов» к Эмерсону, от книг о «Платонизме Возрождения» к Фичино. Можно продолжать не соглашаться с ними (я, например, полностью не согласен со всеми авторами, которых только что назвал), но зато впервые видишь, почему же кто-то вообще с ними соглашался в принципе. Словно вдыхаешь свежий воздух, ступаешь на новую территорию. Это может быть территорией страны, в которой вы не можете жить, но теперь вы знаете, почему ее любят местные жители. Отныне вы всегда будете видеть все системы немного иначе, т. к. вы увидели одну из них изнутри. С этой точки зрения философия обладает некоторыми качествами, свойственными произведениям искусства. И я имею в виду не литературное искусство, посредством которого они могут быть, а могут и не быть, выражены. Я имею в виду ipseitas, причудливое единство эффекта, вызванное особым равновесием и расположением мыслей и классов мыслей: удовольствие, очень похожее на то, что могла бы дать „Игра в бисер“ из одноименной книги Г. Гессе, если бы она вообще существовала. Подобным опытом я и обязан г-ну Хардингу».

Поистине высокая похвала. Но кто же такой г-н Хардинг и что привело его к написанию «Иерархии Неба и Земли»?

Дуглас Хардинг родился в 1909 году и вырос в Лоустофте, графство Саффолк. Его родители принадлежали к «Привилегированной Братии Плимута», небольшой фундаменталистской христианской секте. Его детство было полно разных запретов – романы не одобрялись, о театре не могло быть и речи. Тем не менее, Хардинг получил образование, и уже в раннем возрасте проявил способности к коллекционированию и изучению – бабочек, окаменелостей и пр. – и много обо всем этом читал. В 15 лет он отличился на экзаменах, отчасти благодаря тому, что умел систематично организовывать свои занятия. Особенно ему давались искусство и геометрия. Эти зарождающиеся интересы и организаторские способности позже сыграли роль и в его карьере архитектора, и в написании «Иерархии».

В двадцать один год Хардинг покинул ряды «Братии Плимута». Будучи к тому времени архитектором в Лондоне, он написал эссе, в котором бросал вызов заявлению Братии о том, что она – единственная владелица истины. В типичной для него манере Хардинг не сделал это незаметно. Он публично объявил о своих разногласиях и был отлучен от секты – как в то время поговаривали среди ее членов, этот случай был одним из худших. Он был с позором выгнан из своей квартиры, принадлежащей Братии Плимута, а затем и из следующей – случайно оказалось, что домовладелица также состоит в Братии.

Отец Хардинга, искренне духовный человек, был в отчаянии от ухода своего сына из секты и от его открытости другим религиям, помимо христианства. Он отчаянно пытался отговорить Дугласа свернуть с пути, который ведет его в Ад. Он плакал. Он говорил, что уйти – хуже, чем совершить убийство. Но переубедить сына ему не удалось. После этого Хардинг до самой смерти отца виделся с ним лишь изредка. И все эти годы Хардинг был в опале. После похорон отца ему запретили приходить на поминки. Братия ничего не забыла.

Однако мы забежали вперед. Пока же Хардинг жил в Лондоне. Был 1930 год и он, начав работать архитектором, в свободное время читал. Освободившись от влияния Братии, он стал разрабатывать собственную философию. Ему было интересно познать себя. Кто он такой? На философию того времени оказывали влияние идеи Эйнштейна об относительности. Под влиянием этих новых идей Хардинг осознал, что то, чем он являлся в мире, отчасти зависело от расстояния, на котором находился наблюдатель – от соотношения с тем расстоянием, с которого на него смотрели. На расстоянии нескольких футов он явно был человеком, но на более близком расстоянии он представлял собой скопление клеток. Работая в Лондоне, в Сити, он также осознавал себя частью большего организма – города. Он осознал и то, что не ограничивается своей кожей. Город, который, хотя его обычно и считали внешним, был такой же частью его самого, как его руки или клетки. Он так же не мог существовать без своего окружения, как без своего сердца или без клеток своего сердца.

В конце 1930-х Хардинг работал архитектором в Индии – из-за Великой Депрессии трудно было найти работу в Англии. Когда началась война, его призвали в армию инженером. Война лишь усилила его поиск самопознания – японцы наступали на Бирму, и все в жизни казалось зыбким. Он хотел узнать, кто же он такой, прежде чем умрет.

К 1942 году Хардинг, которому теперь было 33 года, приблизительно уяснил для себя слои своей личности в мире. Оказалось, что при рассмотрении с близкого расстояния он представлял собой скопление клеток; с еще более близкого расстояния – скопление молекул; с расстояния нескольких футов – человека; с большого расстояния – человечество; с еще большего расстояния – планету и т. д. Но что же было центром и источником этой похожей на луковицу системы внешностей? Кем он был на самом деле? Это стало насущным вопросом Хардинга, его одержимостью. Его центром точно не был он сам как человек – его «человечность» была лишь одним из его слоев, но не центром.

Однажды Хардинг читал книгу по философии и обнаружил автопортрет немецкого философа Эрнста Маха. Это был не обычный автопортрет, срисованный с зеркала, с вида самого себя с расстояния нескольких футов. Это был взгляд Маха на себя с нулевого расстояния, так, как он видел себя, без зеркала, с его собственной точки зрения от первого лица. На автопортрете ноги Маха были направлены к верху рисунка, ниже шли его руки, держащие карандаш и бумагу, ниже – его грудь, и по одной стороне рисунка – его нос, который тянулся практически от потолка до пола. Этот рисунок стал тем толчком, который заставил Хардинга, пусть и с опозданием, осознать, чем же он является в собственном центре – и, по его словам, этот процесс еще не закончен! Как и Мах, когда он смотрел на мир вблизи его, он видел свое тело, а за его пределами – окружающую обстановку. Но особенно внимание Хардинга привлекло отсутствие на рисунке у Маха его головы, а также своей собственной головы, когда он сам на себя смотрел. А ближе, чем «расплывшееся пятно его носа», не было видно ничего – ни головы в центре, ни лица, ни формы, цвета или краев, ни материи, или духа, или души – вообще ничего. Однако это «ничто» было самоочевидно осознающим – оно осознавало себя, и осознавало то, что оно содержало: свое тело, свои мысли и чувства, свой мир.

Хардинг понял, что нашел золотую жилу, и провел следующие несколько месяцев в лихорадочной активности, записывая тот настоящий поток идей и схем, которые сам же выдавал. Он не спал полночи, полный решимости записать все, что лилось сквозь него рекой. Это простое откровение, это прямое видение собственной сущности, вдруг прояснило многое из того, что он читал и о чем думал раньше. Вскоре он понял, что если хочет серьезно представить это откровение миру, ему нужно гораздо лучше разбираться в науке, истории, психологии, философии, литературе. Ему нужно было заняться самообразованием. Вернувшись в Англию после войны, он на год бросил архитектуру и взял отпуск, чтобы учиться и собрать все идеи в книгу. Этот год перерос в два, они, в свою очередь, – в пять, и даже больше! Он работал по четырнадцать часов в день без выходных. Когда он, наконец, закончил свой труд, он сократил его, понимая, что полный вариант слишком длинный для того, чтобы его взял какой-либо издатель. Он послал этот сокращенный вариант К. С. Льюису. Тот восторженно ответил:

«Черт побери, Вы заставили меня опьянеть, так мертвецки опьянеть от книги (я имею в виду философскую книгу; художественная литература – другое дело), как мне не удавалось с тех пор, как я прочитал Бергсона во время первой мировой войны. Кто Вы или что Вы? Как я прожил сорок лет, никогда о Вас не слышав… мне кажется, что Вы написали в высшей степени гениальную книгу».

Этот вариант «Иерархии Неба и Земли» был опубликован издательством Faber and Faber в 1952 году.

Но на этом Хардинг не остановился. Через несколько лет его классическая книжечка «Жизнь без головы» описала в простой, доступной форме опыт и некоторые результаты «безголовости». В начале книги Хардинг описывает тот момент, когда он обнаружил, кто же он на самом деле. Он пишет, что путешествовал по Гималаям. Но если у него спросить, то он скажет, что, действительно, тогда все это испытал, наслаждаясь тем, как его истинная природа наполняет величественные горы, но, на самом деле, это с ним было не впервые – если не считать того, что каждый раз, когда видишь свою истинную природу, это как в первый раз! Это был доступный способ поделиться своим опытом. Вот его описание этого пробуждения в «Жизни без головы»:

«Лучший день моей жизни – день моего, так сказать, перерождения – наступил, когда я обнаружил, что у меня нет головы. Это не литературный прием, не хитрый ход, замышленный, чтобы вызвать интерес любой ценой. Я говорю абсолютно серьезно: у меня нет головы.

Это открытие я сделал восемнадцать лет назад, когда мне было тридцать три года. И хотя это событие произошло совершенно неожиданно, оно стало ответом на настойчивое исследование: в течение нескольких месяцев я был поглощен вопросом «Кто я?». Тот факт, что я тогда путешествовал по Гималаям, вряд ли имел к этому какое-то отношение, хотя говорят, что в тех местах необычные состояния сознания не редки. Как бы то ни было, очень тихий ясный день и вид с того горного хребта, где я стоял, на затянутые дымкой долины и высочайшую горную гряду в мире, среди заснеженных вершин которой не выделялись Канченджанга и Эверест, создавал обрамление, достойное величайшего видения.

Случившееся было до нелепости простым и непримечательным: просто на мгновение я перестал думать. Меня охватила странная тишина, своеобразный вид осознанной расслабленности или оцепенения. Рассудочность, воображение и вся мысленная болтовня затихли, слова иссякли по-настоящему. В кои-то веки у меня не было слов. Прошлое и будущее исчезли. Я забыл кем и чем я был, свое имя, свою человеческую и животную природу, все то, что могло называться мной или моим. Я будто заново родился в тот миг, свободный от ума и всех воспоминаний. Существовало только Сейчас, тот настоящий момент и все, что несомненно присутствовало в нем. Было достаточно просто смотреть. И вот что я увидел: брюки цвета хаки, заканчивающиеся внизу парой коричневых ботинок, рукава цвета хаки, заканчивающиеся по сторонам парой розовых кистей, и перед рубашки цветахаки, заканчивающийся наверху… абсолютно ничем! Уж точно не головой.

Мне не потребовалось много времени, чтобы заметить, что это ничто, эта дыра там, где должна была быть голова, была не просто пустым местом, не просто ничем. Напротив, она была полностью заполнена. Это была обширная пустота, наполненная до предела, ничто, включающее в себя все – траву, деревья, тенистые холмы вдали и высоко над ними снежные вершины, плывущие в синеве неба подобно стае угловатых облаков. Я потерял голову и обрел целый мир.

У меня буквально захватило дух. Казалось, я вообще перестал дышать, поглощенный Данностью. Он был здесь, этот великолепный вид, ярко сияющий в прозрачном воздухе, ничем не дополненный и не поддерживаемый, загадочным образом висящий в пустоте и – что было по-настоящему чудесно, волшебно и прекрасно – совершенно свободный от «меня», незапятнанный никаким наблюдателем. Его абсолютное присутствие было моим абсолютным отсутствием, телом и душой. Легче воздуха, прозрачнее стекла, полностью свободный от себя, я не находился нигде вокруг.

Но, несмотря на магический, сверхъестественный характер этого видения, оно не было ни сном, ни эзотерическим откровением. Напротив, оно ощущалось как внезапное пробуждение от сна обыденной жизни, окончание сновидения. Это была самосветящаяся реальность, свободная от затуманивающего ума. Это было открытие совершенно очевидного, момент ясности в запутанной истории жизни. Я перестал игнорировать то, что всегда, по крайней мере, с раннего детства, не замечал, потому что был слишком занят или слишком рассудителен. Это было чистое, необусловленное внимание к тому, что всегда смотрело мне прямо в лицо, – моей абсолютной безликости. Говоря кратко, это было совершенно просто, ясно и прямо, вне суждений, мыслей и слов. Не возникало ни вопросов, ни ассоциаций, помимо самого переживания, – только покой и тихая радость и ощущение, что с меня спала невыносимая ноша»².

Конечно, затем Хардинг взвалил на себя тяжкую ношу и выдвинул будоражущие доводы – при помощи огромного множества мыслей и слов, поднимая бесчисленные вопросы и обращаясь практически ко всему, что существует под солнцем! Однако он хорошо осознавал ограниченность слов и философских систем. Его заключительный абзац эпилога в варианте «Иерархии» издательства Faber описывает подобные ограничения:

«Если Всевышний, к Бытию которого мне дозволено приобщиться, не полностью меня унижает – делая это исследование абсурдным, пусть и необходимым абсурдом – то что же еще, кроме Него, может вызвать мое изумленное благоговение? Мое лучшее и самое захватывающее открытие – в том, что, так как все мои корни сокрыты в Необнаруживаемом, я тоже «необнаруживаем»: я не поддаюсь опознанию, и сам ничего в себе не понимаю. Самопознание – это тлеющий фитиль, который остается после того, как потух свет изумления. Как только Вселенная становится правдоподобной, как только я начинаю всерьез думать, что кое-что знаю о себе, я вновь впадаю в полумертвый ступор. Не утешает и то, что я сбежал от удивления в мысль – изумление и любовь вдохновляют на создание обширных подземных систем, где можно укрыться от изумления и любви; однако те, кто не охвачен строительным энтузиазмом, остаются на поверхности и подвержены воздействию Господних стихий и чувствуют дуновение Его ветра на своих лицах. Если эта книга потушит даже слабейшее пламя благоговения и прямого осознания, во мне самом или ком-то другом, тогда было бы лучше, если бы она никогда не была написана».

С 1960-х Хардинг разрабатывал эксперименты. Это простые тесты или исследования того, что вы и кто вы согласно вашему собственному опыту. В ходе них нужно на время отложить в сторону посторонние мнения о вас и искать себя самим. Эти эксперименты ведут нас домой, к нашему нынешнему переживанию самих себя. Они являются прорывом с точки зрения того, чтобы предоставить большему количеству людей научно обоснованным способом то, что мистики прославляли на протяжении веков, и то, что Хардинг открыл своим собственным уникальным образом. Хардинг не только пишет, он также путешествует по миру и устраивает тренинги с применением этих экспериментов. Цель таких тренингов – вновь пробудиться к тому, кем мы являемся в своем центре, по контрасту с тем, чем мы кажемся другим (с какого бы то ни было расстояния). Таких экспериментов дюжины, но здесь – чтобы дать о них представление – я привожу четыре из них, очень кратко и просто изложенных:

Видение. Сначала укажите на ваши ступни, затем на ваши ноги, затем на ваш торс, отмечая при этом, что вы указываете на объекты.

Теперь укажите на ваше «лицо». Отказавшись от памяти и воображения, можете ли вы сказать, что вообще на что-либо указываете, не говорят уже о лице? Не являетесь ли вы Пространством для лиц других людей, а также иногда и для вашего собственного, в зеркале?

Закрытые глаза. Закройте глаза, откажитесь от памяти и воображения и посмотрите, есть ли у вас сейчас какие-нибудь границы, находитесь ли вы в каком-либо ящике или теле. Не похожи ли вы больше на Пространство Комнаты для преходящих ощущений, мыслей и чувств; на Тишину для звуков; просто на Вместилище для всего, что вы испытываете?

Мысли и чувства. Можете ли вы обнаружить какие-либо мысли и чувства, которые не изменчивы и не принадлежат объективному миру? Есть ли что-нибудь, что было бы центральным и неменяющимся, кроме вашей Осознанности, этого ощущения Бытия или того, что «Я Есть»?

Движение. Стоя, укажите на свой центр, на вашу «безликость», и повернитесь на одном месте. Это вы движетесь – или это комната движется через вашу центральную неподвижность? Когда вы идете, ведете машину, летите – действительно ли вы сдвигаетесь хоть на дюйм? Не правда ли, что это местность проносится мимо окна автомобиля, а не вы – мимо местности? Какие перемены могло бы подобное осознание привнести в нашу заполненную делами жизнь?

Жизнь и работа Хардинга объединяют науку и религию. Хардинг всегда был глубоко религиозным и духовным человеком. Это у него в генах, в роду. В детстве глубокое впечатление на него произвело христианство. Однако в некотором смысле именно наука привела его к Богу. Его основной путеводитель – свидетельства органов чувств, а не то, что унаследовано верованием. Современная наука появилась к концу средних веков отчасти как реакция на умозрительные размышления схоластов, которые, как повествует предание, однажды поспорили, сколько же ангелов могут танцевать на острие булавки. Они не доверяли своим чувствам настолько, чтобы просто посмотреть – их авторитетом было Священное писание. Галилей и другие ученые бросили вызов церковной догме, проводя опыты. Если хочешь знать, падает ли большой камень с другой скоростью, нежели маленький, сбрось оба одновременно с Пизанской башни и смотри! В этом и есть дух современной науки в действии – доверять своим органам чувств. Не просто размышляйте, а экспериментируйте. Не просто думайте, а смотрите. В поиске знаний наука наблюдает за вещами, срывая с них покров за покровом по мере того, как она рассматривает их ближе, соединяя многие вещи в одно целое, отходя на более дальнее расстояние наблюдения.

Хардинг присоединился к этому научному поиску познания мира, основанному на свидетельствах органов чувств. Но он также дополнил то, что делала наука, – он посмотрел прямо на ту часть мира, коей был сам, – не со стороны, а изнутри. Он всерьез воспринял свою субъективную точку зрения на самого себя. Это было не дальнейшее развитие (чужих) идей, но прямой подход, основанный на фактах. Он повернул стрелу внимания на 180 градусов – от наблюдения за объектами и их взаимоотношениями там, на расстоянии, к наблюдению за собой с нулевого расстояния. Он перескочил от себя как объекта к себе как субъекту. Применяя научный метод к себе, в Центре, он обнаружил, что был пуст, лишен материи, лишен ума – однако эта пустота была осознающей и включала в себя все. Для других он был многослойной системой видимостей, окружающих непостижимую тайну, но для себя самого он и был той тайной, тем невидимым корнем, из которого произрастает Вселенная. И эта центральная тайна не была сокрытой. Она была – она и сейчас – открыта для рассмотрения. Научное наблюдение привело Хардинга к Блаженному Видению религии, к сердцу материи, которое есть дух, осознавание, Бог…

Таким образом, Хардинг обнаружил вселенную, которая очень отличалась от нашей версии, созданной «здравым» смыслом. В последней, на которую повлияло ньютоновское описание реальности как объектов, взаимодействующих с другими объектами, мало или совсем нет места для сознания или субъективности. Это по большей части мертвый и лишенный центра космос, с вкраплениями сознания здесь и там (которые при рассмотрении оказываются неразличимыми). Хардинг обнаружил, что наблюдает за миром таким, каким он представлялся на самом деле (любому наблюдателю, где бы он ни был) – расположенным слоями, подобно луковице, вокруг сознания. Перекликаясь с донаучным средневековым космосом Данте, с его «сферами», или с космосом времен Елизаветы, с его «цепочкой бытия», научный космос, который открылся Хардингу, был организован иерархично – чем дальше слой был от центра, тем выше его статус. Посмотрев вниз, Хардинг видел свое (безголовое) тело, появляющееся из этого центрального сознания. Посмотрев наружу, он видел людей, дома, всю остальную обстановку человеческой жизни. Посмотрев наверх, он видел планетарные, солнечные и галактические тела. И хотя идея центра предполагала некую точку, исследование показало, что это центральное сознание повсюду, что оно наводняет жизнью каждый уровень вселенной.

Итак, здесь представлен внушительный вклад в новую космологию, которая проявляется на этой планете по мере того, как мы двигаемся к следующему тысячелетию. Эта космология основана на свидетельствах наших органов чувств, что также является основой науки. Однако наше зарождающееся видение того, кто мы есть, вовсе не подразумевает, что нужно отказаться от традиции просто из принципа. Это новое видение – просто наш современный жест, приближающий нас к пониманию мира, на основе того, что мы знаем – так же, как наши предки пытались понять мир в силу своих возможностей. Мы надеемся, что издание этого первоначального варианта «Иерархии Неба и Земли» поспособствует зарождению и появлению нового способа понимания того, кем мы являемся и где находимся.

Ричард Ланг

Иерархия Неба и Земли
Новая схема человека во Вселенной
Д. Э. Хардинг

Предисловие

Эта книга была начата несколько лет назад. Она возникла в ответ на общественный кризис и личную потребность – потребность переосмыслить, пока еще на то было время, потребность выяснить, как много и как мало я на самом деле знал о самом себе и вселенной, в которой я каким-то образом оказался. Было жалко умирать, не успев ощутить удивление от того факта, что я жив, или проявить деятельный интерес к тому, что же собой представляет человек – если он вообще что-то из себя представляет. И хотя данная книга сильно переросла мои первые потуги справиться с таким положением, все же она остается попыткой ответить на вопрос: «чем я являюсь?» «Чем бы ни была загадка человечества, ей я и являюсь»³.

Чем является человек? Это загадка, которую каждый, пусть и пользуясь всей доступной помощью со стороны, должен решить по-своему. Мое решение (если его можно так назвать) не подойдет полностью кому-либо еще, и я его здесь предлагаю больше в качестве воодушевляющего примера, нежели руководства. В любом случае, у меня нет полной, самосогласованной, завершенной системы, а есть лишь замысел определенной философии. Природа человека – тема загадочная и неиссякаемая, о которой я не хочу говорить категорически. Хотя я могу согласиться с Торо, что «Я бы не говорил так много о себе, если бы был кто-то другой, которого я бы знал так же хорошо»⁴, все же должен признаться, что сам себе все больше кажусь незнакомцем. Из двух типов людей – тех, кто отказывается следовать совету «познай себя», и тех, кто воображает, что уже сделали это – второй, видимо, менее мудрый. Знание, неуравновешенное знанием собственного невежества, – лишь мертвый груз.

«Старое описание философа как того, кто пытается «постоянно видеть жизнь и видеть ее в целостности», быть может, сегодня не совсем актуально. Но, что, быть может, важнее, оно больше соответствует этимологии, принятому применению в языке и традиции возрастом в 2500 лет». (Профессор К.А. Кэмпбелл, Философия, апрель, 1950)

Уильям Джеймс заметил, что философия продолжает действовать так, будто настоящие особенности мира не имеют значения. «Но они не могут не иметь значения, и философия будущего должна подражать наукам, все больше и больше принимая их во внимание». (Плюралистическая Вселенная)

А. Дж. Айер, Язь/к, истина и логика: Если можно сказать, что наука слепа без философии, то также верно, что философия практически пуста без науки».

Это философская книга, но, во избежание недоразумений, я должен объяснить, что понятие «философия» так, как я его использую, имеет значение, которое в наши дни не всегда принимается. Во-первых, я по возможности избегаю метафизики, которая, будучи отдаленной от конкретных сведений о природе, теряется в тумане слов. Философию определяли как сумму научных знаний или как попытку объединить науки⁵. Мое намерение не столь амбициозно, однако я действительно хочу предложить пути, следуя которым основные выводы отдельных наук однажды объединятся в одну Науку. Во-вторых, эта книга – практичное начинание. Многие философы, в том числе и самые великие, считали, что философия – больше, нежели просто размышление о важных вещах: она требует и включает также соответствующие способы поведения. Я еще буду много говорить на эту тему. В-третьих, эта книга гипотетическая – и, надеюсь, смелая в своих предположениях. Хотя в основном я согласен с Сэмюэлом Александером, что «истинная или конкретная мысль привязана к природе»⁶, я не смею заявлять, что все мои воздушные шарики – пленники. Некоторые из них уносит в небо. Но не является ли вид, открывающийся сверху, – самая широкая перспектива – именно тем, что нам нужно, если мы собираемся найти себя во вселенной? В настоящее время мы не знаем где мы, хотя очевидно, что не дома⁷. Философия не оправдала наших ожиданий. В дневниках Кьеркегора он делает весьма проницательное замечание, что «В отношении к своим системам большинство систематизаторов подобно человеку, который построил огромный замок, а сам живет рядом в лачуге». На самом деле нам нужен не замок и не лачуга, а дом во вселенной – нечто среднее между хибарой и столь же непригодной для жизни гостиной; что-то, что не является ни космической трущобой скептика, ни аккуратными (но иллюзорными и непрочными) построениями метафизика-теоретика. Я считаю, что нам остро не хватает картины мира, в которой наши собственные жизни занимали бы какой-то уголок – картины, в которой было бы достаточно глубины красок и обилия деталей для того, чтобы разжечь воображение; в которой была бы та приверженность науке, которую требует любой здоровый интеллект, и то четкое изображение космического единства и цели, одному которому и под силу удовлетворить сердце. Эта книга – грубый эскиз такой картины.

Важно не столько то, что мы говорим о вселенной, сколько то, что мы принимаем как должное. Например, когда сэр Артур Кит проводил (очень необходимое) различие между поведением наций и поведением составляющих их личностей, он говорил, что если последними управляет «этический» кодекс, то первыми управляет «космический» кодекс – кодекс безжалостной силы и «субчеловеческого» эгоизма. (Эссе о человеческой эволюции, XXIV, XXV.) Обратите внимание на предположение о природе космоса (Я должен добавить, что антитезис между «космическим» и «этическим» взяту Т.Х. Хаксли).

Теперь что касается ее подачи. Не знаю причины, по которой серьезные книги на философские темы не могут читаться настолько легко, насколько позволяет заданная тема⁸. Соответственно, я старался использовать выражения, которые были бы понятны образованному неспециалисту, и снабдил текст многими схемами, используя их, как мне кажется, на новый лад. На самом деле, несомненно, что усвояемость книги будет в первую очередь зависеть от степени расположенности читателя, чем от любого другого фактора. Также будет иметь значение, визуал ли читатель.

Некоторым вся эта графика больше мешает, чем помогает – для таких читателей текст был написан таким образом, что (с некоторыми исключениями) его можно читать, не обращаясь к схемам; другим схемы могут точно так же помочь читать книгу, как помогли мне ее писать; некоторым они, быть может, предложат новую область для исследования. Для них есть приложение.

Причина диалогов, разбросанных по всей книге – между моим бездумным и здравомыслящим «я» (3) и моим философским «я» (Ф), – в том, что мышление естественным образом принимает подобную форму. Мысль, как заметил Платон, – это диалог души с самой собой ⁹. И хотя в ходе этого внутреннего разговора 3 часто побеждается Ф, оно никогда не побеждается окончательно и восстанавливается вновь и вновь, чтобы сыграть необходимую роль. Я хочу заявить, раз и навсегда, что никто, и, конечно же, не философ, не может позволить себе отказаться от этой безнадежно нефилософской части себя.

Совет о том, как читать эту книгу: я должен предупредить читателя, что не стоит читать урывками. Это может лишь ввести в заблуждение, так как план работы грубо диалектичен. Сведения из более ранних глав позже видоизменяются, а чтобы понять более поздние главы, нужно прочитать предыдущие. Необходимо читать все целиком¹⁰. Многое заставит моих читателей прерваться, но, как сказал Спиноза, «Я молю их, чтобы они следовали за мной мягко и не сформировали об этом определенного мнения, пока не прочли все»¹¹.

Луис Макнис говорит нам, что «…монолог – смерть языка, и что один лев является менее самим собой и менее живым, чем собака и еще одна собака».

Несмотря на это, существует очень утонченный вид ума, для которого большая часть того, о чем я говорю, останется бессмыслицей. Я знаю ценность ментальности, которой не нужно размышление. Ведь именно интеллектуальному аскету, с его пристальным вниманием к деталям, отказывающемуся делать больше одного шага за раз в сторону от имеющихся данных, я обязан многой информацией, на которой основаны построения, которые он отвергает в лучшем случае как преждевременные. На это я могу ему ответить, что наши позиции дополняют друг друга¹² и что есть столь же глубокая и практичная потребность в широкомасштабных структурах мышления, как и в их строительном материале. Пусть он позволит мне выполнять свою функцию так же, как я позволяю ему выполнять его. Бессмысленно указывать мне, что я потерпел в ней неудачу. Я и так это знаю. Нужны конструктивные предложения. Как говорил китайский мудрец, «Человек, который критикует других, должен быть в состоянии предложить свое решение. Критиковать, не имея альтернативы – то же самое, что тушить огонь огнем»¹³.

Есть еще один тип читателя, который слишком охотно примет на веру многое из того, о чем я говорю. Я имею в виду ленивого умом и интеллектуально недисциплинированного читателя, склонного творить себе кумиров и создавать их культ, читателя, который, будучи не готовым к долгому прокладыванию пути к желанной цели через неумолимые факты, пытается достичь ее одним махом. Но, в действительности, быстрое продвижение ни к чему не приводит, и ничего стоящее не дается без труда, терпения и смирения. Размышляйте о человеке и вселенной (без такого размышления человек не был бы самим собой), но пусть это будет осведомленное, а не праздное, размышление. Предупреждение Гераклита о том, что «люди, которые любят мудрость, должны поистине иметь понятие об очень многих вещах»¹⁴, сегодня актуально как никогда.

Д-р Ф. Шервуд Тейлор не недооценивает ни объем, ни срочность задачи, когда пишет: «единственная надежда мира – на объединение религиозного, философского и научного взгляда в одну всеобъемлющую точку зрения. И я хотел бы подчеркнуть, что это объединение не было осуществлено и что его осуществление – самая срочная из задач для тех, кто желает людям добра»¹⁵. Мы должны провести синтез. Научные джунгли нуждаются в укрощающей руке мыслителя и святого. С другой стороны, философия может найти в бурном росте современной науки именно ту пищу, которую она должна иметь для дальнейшего роста, тогда как религия найдет в ней необходимое ей слабительное и тонизирующее средство. Д-р Инге говорит нам, что задача этого века – одухотворить науку¹⁶: я бы также добавил, что она и в том, чтобы «интеллектуализировать» религию. В обеих задачах у философии огромные возможности и огромная ответственность. Последующие страницы являются попыткой выполнить лежащую на мне долю ответственности¹⁷.

И, наконец, я хотел бы подчеркнуть, что у меня нет запаса лекарств собственного изобретения или облегчающих жизнь приспособлений. Я не могу предложить простого пути наружу или вовнутрь, никакого краткого пути к блаженству, никакой философии без слез, никакого нового Евангелия. Я могу обещать лишь некоторые древние учения в современных облачениях – учения, которые сложные просто потому, что они простые, и которые нужно применять в жизни, чтобы их понять – вместе с несколькими старыми рецептами надежды и уверенности в себе. То, что является только новомодным, столь же бесполезно, как и то, что является только традиционным. Мы должны идти вперед к новым идеям и назад к старым, мы должны изучить факты науки и пробудиться тому, чему учит религия. Подлинный прогресс – не одностороннее движение от настоящего в будущее, а симметричное расширение настоящего в сторону прошлого и в сторону будущего, так что мы в каком-то смысле преодолеваем время. Д.Х. Лоуренс, безусловно, прав, когда говорит: «Каждое глубокое новое движение также делает большой мах назад, к какому-нибудь старому, полузабытому способу сознания»¹⁸.

Примечание об отношении данного исследования к метафизике, науке и логическому позитивизму¹⁹

В чем задача современного философа? Логические позитивисты²⁰, отвергающие одну из его традиционных функций как придумывание всякой метафизической чепухи, и другую – как незаконное вторжение в сферу науки, оставляют ему лишь крошечную долю его работы. Профессор Айер пишет: «Утверждения философии являются не фактическими, но лингвистическими по характеру – то есть, они не описывают поведение физических или даже ментальных объектов; они содержат определения или же отражают формальные последствия этих определений. Соответственно, можно сказать, что философия – раздел логики»²¹. И мнение, что философия – своего рода умозрительное знание, существующее параллельно со специальными науками познания, – ошибочно. «Те, кто так считает, лелеют веру, что в этом мире существует то, что является возможным объектом умозрительного знания и вместе с тем находится за пределами эмпирической науки. Но подобная вера – заблуждение. Нет такой сферы опыта, которую, в принципе, нельзя было бы подвести под какой-либо закон науки. И нет такой разновидности умозрительного знания о мире, которое, в принципе, наука не в состоянии дать»²².

Я вовсе не отрицаю пользу большей части критики логическими позитивистами метафизических структур мысли или их попытки избавляться от всякого мусора²³. И г-ну Айеру нельзя отказать в праве называть философию разделом логики. Тем не менее, подобное определение кажется мне ненужным отступлением от общепринятой формы употребления. Кроме того, это оставляет без внимания небольшую, но не лишнюю категорию людей, которые, не являясь ни учёными, ни метафизиками, тем не менее, хотят усвоить основные выводы специальных наук и, не обращая внимания на межотраслевые барьеры, найти более широкомасштабную картину.

Логические позитивисты ответили бы (как я думаю), что, так как эта интеграция не является вопросом ни метафизики (т. е. особого рода бессмыслицы), ни логического анализа (т. е. соответствующий философии), она является делом науки, в которую философ не имеет права вмешиваться. В идеале, быть может, это и так: Т.Х. Хаксли определил науку как «любое знание, которое базируется на доказательствах и рассуждении», а д-р А. Хилл идет еще дальше и заявляет, что «все разумное знание – наука». Но я думаю, ясно, что, во-первых, наука проявляет мало признаков того, что она взялась за это дело самоинтеграции; во-вторых, что, из-за его неизбежной и необходимой специализации, отдельно взятый ученый вряд ли подходит для этого дела; в-третъих, что метод работы пока не может быть точным или «научным» (и неизвестно, сможет ли таковым быть когда-нибудь) и вынужден быть беспорядочным, умозрительным и условным; в-четвертых, что проект, тем не менее, стоящий и даже важный. Таким образом, я считаю, что до тех пор, пока наука не сможет взять бразды правления (предполагая, что такое время может настать), есть потребность в более или менее неметафизической философии, чьи предложения являются фактологическими, а не лингвистическими. Не имея такой философии, мы буквально засыпаны огромным количеством несогласованной информации о себе и о вселенной. Для многих людей такое положение дел невыносимо – с интеллектуальной и эстетической точек зрения.

Ч.Д. Броуд (Philosophy, Oct. 1949, сс. 292–293) замечает, что «если мы будем судить о том, чем философия является по тому, что великие философы сделали», то нужен синопсис – «нужно намеренно рассматривать вместе те аспекты человеческого опыта, которые, по той или иной причине, и простой человек, и профессиональный ученый обычно отделяют друг от друга».

Конечно, можно ответить, что на самом деле для той философии, которую я предлагаю, нет никакой работы, или что эта работа, хотя и нужная, слишком трудная, чтобы быть успешной. Настоящая книга и есть мой ответ на эти возражения. Хотя я и не надеюсь, что какой-нибудь читатель согласится со всем, что я говорю, во всех подробностях, я могу утверждать, что покажу: 1) что грядут новые важные утверждения о природе вселенной (утверждения, которые с одной стороны, не являются бессмыслицей, с другой – не являются тавтологией; которые не принадлежат ни к какой конкретной отрасли науки, и, тем не менее, имеют эмпирическую основу); 2) что некоторые из этих утверждений могут предлагать новые и результативные пути исследования в специальных науках; 3) что подобное перекрестное оплодотворение существующих наук может привести к рождению новой науки или наук. Позвольте мне привести один пример. На следующих страницах я показываю, что, кроме физических, химических и биологических единиц, которые являются нашим научным арсеналом, также существуют несколько видов объектов, которые являются конкретными материальными вещами²⁴, предлагая огромное количество эмпирических доказательств относительно своей природы. Ученый их игнорирует, т. к. из-за своих временных параметров они находятся за пределами его поля зрения: «видимое настоящее», которое он к ним применяет, слишком коротко, чтобы их вместить²⁵. Иными словами, они для него не существуют, т. к. он не дает им времени существовать: он разрушает их основополагающий характер, разделяя их время. Вот это и есть работа для философа – рассмотреть и изучить многочисленные подклассы физических (или скорее психофизических) единиц, чей единственный недостаток – в том, что их «минимальное время» (время, которое им нужно, чтобы быть самими собой) немного больше, нежели то, что наука пока готова принять. По крайней мере, в этом случае ограниченность науки и здравого смысла требуют, чтобы философия сделала как раз то, что профессор Айер заявляет, что она сделать не сможет, – она должна предоставить «знание реальности, которое превосходит мир науки и здравого смысла»²⁶. Будем надеяться, что наука со временем переймет исследование, которое начала философия. Тем временем, философ должен делать, что может. И, в конце концов, эта функция – порождать и выращивать наук-младенцев – есть именно то, что позитивисты обычно предоставляют философии. Единственная ошибка Конта и его последователей в этом отношении – предполагать, что философия уже стара и не может рожать и что семейству взрослых наук уже больше не нужна их мать. Я стараюсь показать, что, наоборот, она все еще глава семьи (без которой дети или вырастают чужими друг другу людьми или все время ссорятся) и все еще способна увеличивать ее численность.

В произведении «Логическая структура мира» Карнап утверждал, что разговор на любую тему можно свести к разговору о нашем чувственном опыте. Но позже он понял, что нет смысла рассматривать разговор с точки зрения чувственного восприятия как первостепенного и что не всегда необходимо переводить заявления о физических объектах в заявления о только их чувственном содержании. В своем более позднем учении Витгенштейн также отходит от той бескомпромиссной позиции, которую он занимает в «Трактате». Тем не менее, это остается фундаментальным позитивистским критерием – что, в конце концов, значительное по фактам заявление должно повлиять на содержание реального опыта.

Я предлагаю рассмотреть мнение, что существует не одно средство для широко разрекламированного бесплодия философии, а два; и что хотя они кажутся абсолютно противоположными друг другу, они на самом деле друг друга дополняют. Первое – это средство позитивиста, который требует, чтобы философ сузил область своих интересов до нескольких очень ограниченных (но решаемых) проблем, лежащих на границе науки. Второе средство – это то, которое предлагается в этой книге – что философ должен расширить область своих интересов, пока она не будет включать всю территорию науки, искусства и религии²⁷. Оба средства уменьшают притязания философии – первое средство путем абстракции и исключения, второе – путем конкретики и включения. Первое – это отказ философа от всякой догмы, второе – его жест щедрого принятия и выхода за рамки, и они нужны друг другу. В настоящее время задача философии – выяснить, что она может надеяться сделать в своей очень ограниченной области и что она может надеяться сделать в роли общего офицера связи между всеми областями человеческого стремления.

Вторая из этих задач сталкивается с двумя огромными трудностями – языка и человеческих возможностей. 1) Я всегда стремлюсь идти напрямик, подражая в этом процессам мироздания, которое без всякого уважения относится к бюрократическим перегородкам; свести вместе области человеческого опыта, которые становятся все более изолированными²⁸. Но именно из-за своей изоляции и своих внутренних потребностей каждая область создала собственный язык и привычки мышления: его, так сказать, интеллектуальную фауну можно назвать «австралазиатской». В результате в наше время на симпозиуме, состоящем, скажем, из физика, художника, философа, психолога и теолога, они могли бы понять друг друга, только если бы все условились говорить на обычном повседневном языке, и таким образом оставить многочисленные профессиональные нюансы. Мы настолько разложили все по ячейкам, что даже два человека одной профессии – два психолога или два философа – скорее всего едва могли бы другу друга понять, если бы принадлежали к разным школам. 2) И не только эта страшная неразбериха с языком делает дело интеграции столь же трудным, сколь и желанным. Еще одно препятствие – огромное несоответствие между работой и рабочим: очевидно, объем современных знаний так велик, что их объединение – долгосрочный общий проект, вклад в который отдельного индивида может быть не более чем скромным.

Наблюдение Уайтхеда о том, что точность при обсуждении конкретных объектов поддельна, не казалось менее истинным из-за того, что было мерой самообороны. Как говорит еще один блестящий докладчик, принимавший участие в Гиффордских лекциях: «Несомненно, вы найдете ошибки, даже противоречия, в моих рассуждениях. Я утешаю себя тем, что вспоминаю, что ни один из знакомых мне мыслителей, каким бы он ни был выдающимся, не свободен от них. Ни математически мыслящий Платон или Спиноза, ни Декарт, ни Кант, ни Лейбниц. Все их работы искрятся противоречиями – самыми вопиющими, восхитительными и воодушевляющими» (У. Макнил Диксон, Человеческая ситуация, с. 16). И это, конечно, как раз и есть то, о чем постоянно говорят логические позитивисты и их друзья, критикуя широкомасштабные системы прошлого. Логическая неразбериха во всем ее шокирующем разнообразии – несомненно, профессиональная болезнь создателя системы; хотя я сомневаюсь, что взломщик системы также ей не заражается. Но (оставив этот вопрос) неужели позитивист всерьез считает, что все усилия философов прошлого, которые не соответствуют его логическим стандартам, имеют лишь предупреждающую ценность и что впредь не будет попыток создания никаких широкомасштабных систем, а если такие попытки все же будут, они не стоят рассмотрения; что великая традиция, современные представители которой – Уорд и Александер, и Уайтхед – мертва, похоронена и никогда не воскреснет; и что будущее человечества из-за этого станет богаче, а не обеднеет? Не так ли, что единственный трезвый, единственный разумный, единственный щедрый путь для обоих типов философского стремления – аналитического и синтетического – это развиваться бок о бок и посмотреть, что из этого выйдет?

Неужели тогда эта попытка безнадежна? Мы не можем знать ответ наперед, «априори», не пытаясь найти его сами. По меньшей мере, эксперимент космологии должен продолжаться. Но его ограничивающие условия – особенно лингвистические – никогда не должны быть забыты. Общепринятый язык, который я использую в этом исследовании, грешит той неточностью, которая неизбежна при таком способе подачи. Но ясно, что объединяющая цель этой книги требует определенной вербальной нейтральности: она не может быть написана на языке какой-либо одной отрасли или уровня, и уж, конечно, не на очень специализированном языке логических позитивистов. Так как тема определяет и форму ее обсуждения, и только к очень абстрактным или очень ограниченным темам можно относиться с логической строгостью²⁹. Не удивительно, что реальная и многоуровневая вселенная – как часто кажется, божественно безумная – сопротивляется заманиванию в любую из наших стандартных смирительных рубашек. Однако это вряд ли веская причина притворяться, что она не существует, и что если и существует, то не является подобающей темой для обсуждения или что ее изучение – или космология (слово, которым сегодня в философских кругах злоупотребляют) – является нарушением приличий (как в случае с астрологией) или что она похожа на наиболее сомнительные и неопрятные разновидности оккультизма. Тема этой книги – иерархия – не нечто вымышленное, она поддается эмпирическому исследованию – на ее собственных условиях. Отказ принимать эти условия говорит не о самой этой теме или ее исследовании, а о человеческой неспособности это сделать; и это не более научно, чем отрицание того, что человек существует как таковой – и только потому, что он не застрял в ячейках той сети, через которую пропускают его физические науки.

Соответственно, моя цель – свести воедино, когда это возможно, самые разные свидетельства – не только философов и ученых, но также поэтов, мистиков и даже первобытного человека. Однако важно помнить, что эти сопоставления не предполагают, что и плод воображения, и плод набожности, и плод науки имеют один и тот же статус или что методы и результаты любого из этих трех представляют собой непреходящую важность для остальных³⁰. Каждый, в каком-то смысле, самодостаточен. И именно поэтому – потому, что честный ученый не позволяет его эстетическим и религиозным предпочтениям влиять на его профессиональное мнение; потому, что истинный художник не хочет учить нас или менять нас к лучшему; потому, что истинный мистик и святой не заинтересованы в продвижении нашей науки и искусства – именно поэтому отдача каждого из них, в конечном счете, так важна для всех остальных. Здесь такая же ситуация, как и с отраслями науки: временное разлучение делает конечное воссоединение в десять раз более плодотворным³¹. В той степени, в которой наука, искусство и религия не разбавляют друг друга, их свидетельства, когда они, наконец, сходятся (а я покажу, что это происходит очень часто), втройне влиятельны. И это при минимуме единства мнений.

В любом случае, явно или неявно, но этот синтез должен произойти ³². Если человек является только ученым или художником, или святым, он – монстр; если ученый, художник и святой в нем самом держатся подальше друг от друга, он является не одним человеком, а тремя – нечестивой и нездоровой троицей; если они безнадежно перемешаны, он не может ничего создать; а если они отличны друг от друга, но при этом объединены, он близок к состоянию творческой завершенности. Я считаю, что вопрос не в том, возможен ли тот синтез, который я ищу в этой книге, а скорее в том, до какой степени наши ежедневные и ежечасные версии его останутся несовершенно сознательными и случайными.

Мы не можем знать заранее, мы можем лишь узнать путем проб и ошибок, сколько правды в словах Лактанция: «Когда между философией и поклонением богам такое большое расстояние, что наставники мудрости не могут приблизить нас к богам, а служители религии не могут дать нам мудрости, тогда ясно, что это не истинная мудрость и не истинная религия. Таким образом, и философия не способна предоставить Истину, и религия не может оправдать себя». Божественные установления, IV.3.

По крайней мере, стоит задуматься, не достигло ли наше разделение интеллектуальной, эстетической и религиозной сторон жизни той стадии, когда каждая этим серьезно искажается; и не становится ли, в частности, наше мышление все более нереалистичным и мелочным – по мере того, как оно задействует все меньше и меньше от тотальной личности мыслящего. Позвольте усомниться в том, что правильно мыслит лишь тот, кто только мыслит; в том, что философ может превзойти человека; в том, что не будет полезным еще раз попросить наших учителей быть людьми целостными и сбалансированными; в том, что, возможно, важные аспекты вселенной были превратно поняты в той степени, в которой они понятны только узкому специалисту.

В среде тех, кто использует метод логического позитивизма, пишет д-р Джоуд, «философия стала закрытым заказником, то есть закрытым для всех, кроме избранных. В таком виде, в котором она практикуется в этом заказнике, философская мысль уже больше не инструмент, посредством которого человек может освободиться от своей подвластности природе, от рабской зависимости, от абстракций, от тирании обстоятельств или человеческой несправедливости. Это даже не факел, который бы освещал темные места вселенной и, таким образом, показывал бы человеку его место и роль в ней. Она уменьшилась до техники, гарантирующей, что когда философы попытаются применить ее в ее традиционных целях, они завязнут в сетях вербальных противоречий и, таким образом, будут доведены до философской беспомощности». Decadence, с. 20.

В любом случае, если мы хотим прекратить наше интеллектуальное путешествие из-за того, что путь разума, по которому мы пришли, дальше никуда не ведет и что к нему присоединяются другие пути, то стоит хотя бы стерпеть тех немногих, которые хотят продолжать путь – если вдруг окажется, что там есть нечто, достойное обнаружения. Все же, возможно, есть что-то в убеждении августинцев XIII века, что «не существует области, которая принадлежала бы только одному разуму», и что единство, которое ищет разум, выходит за пределы единства³³. К тому же есть и практичная сторона вопроса. Д.Х. Лоуренс³⁴ писал: «Если мы не откроем быстро все двери сознания и не проветрим то небольшое прогнившее пространство, в котором мы заперты, то небесно-голубые стены наших непроветренных небес станут ярко-красными от крови». Правда это или нет, было бы неумно откладывать рассмотрение подобных вопросов до тех пор, пока не прояснится каждая логическая тонкость – то есть до второго пришествия. Если философы отказываются размышлять о вселенной, она может заставить их обратить на себя внимание весьма неприятными способами. Если, прежде чем сдвинуться с места, капитан пожарной бригады будет требовать подробный отчет о характере и степени воспламенения, то вскоре он может обнаружить, что загорелась сама пожарная станция.

Часть I

«Очень комично – понимать все, кроме самих себя».

– Кьеркегор, Заключительный ненаучный постскриптум, с. 316

«Я увижу, есть ли смысл в моем существовании, в то время как у домов и кораблей он есть».

– Уолт Уитмен, У берегов голубого Онтарио

«Если хочешь иметь покой и единение с Богом, надобно тебе все прочее отринуть и сосредоточить взор лишь на себе самом».

– Фома Кемпийский, О подражании Христу, II. 5

«Исповедуюсь и в том, что о себе знаю; исповедуюсь и в том, чего о себе не знаю».

– Блаженный Августин, Исповедь, X. 5., перевод: М.Е. Сергеенко

«Много всего удивительного, и нет ничего удивительнее человека».

– Софокл, Антигона

«Мы есть чудо из чудес».

– Карлайл, Герои и культ героев, I

«Тот ужасный наивысший факт, которым является человек».

– А.Н. Уайтхед, Религия в созидании, с. 16

«Великий Пан прежних времен, одетый в шкуру леопарда в знак прекрасного разнообразия вещей, и небесный свод – его плащ из звезд – был лишь твоим представителем, о богатый и разнообразный Человек! Твой замок – из звуков и образов, твои чувства содержат утро, ночь и непостижимую галактику; твой ум – геометрию Града Божьего».

– Эмерсон, Метод природы

«Человек сам является основой человека».

– Фрэнсис Кворлз, Иероглифика

«Какими бы ни были высокими наши дворцы и города и какими бы плодоносными ни были наши земли, в своей Сущности мы есть ничто и растворяемся в дыхании утра».

– Блейк, Иерусалим, II. 45

Гора, холм, земля и море,

Облако, метеор и звезда —

Все это люди, издалека.

– Блейк, «Томасу Баттсу»

«От самое себя не убежать».

Троил и Kpeccuda, III. 2., перевод: Т. Гнеднч

«Я сотворил человеческую природу».

– Кристофер Фрай, Она не должна быть сожжена

Глава I
Вид вовнутрь и вид вовне

«О сокровища бесконечной твоей доброты, сотворившей из Души моей величественный Храм, за пределами коего ничто не может существовать, из коего ничто не может быть изъято, от коего ничто не находится далеко и который находится рядом со всем – в настоящей, истинной, живой манере».

– Траэрн, Сотницы медитаций, I. 92

«Ты, кажется, хотел увидеть душу? Так посмотри на себя, на выражение лица своего; посмотри на людей, на предметы, на зверей, на деревья и бегущие реки, на скалы и побережья».

– Уолт Уитмен, Рожденный на Поманоке, перевод: Р. Сеф

«Во вселенной есть Аура, которая пронизывает все сущее и делает его тем, чем оно является. Внизу она придает форму земле и воде; наверху – солнцу и звездам. В человеке она называется духом; и нет места, где ее бы не было».

– Вэнь Тяньсян

«Осознавая телесный опыт, мы тем самым должны осознавать аспекты всего пространственно-временного мира, отраженного в телесном существовании».

– А. Н. Уайтхед, Наука и современный мир, с. 113

«Вещество – там, где концентрация энергии велика; поле – там, где концентрация энергии мала».

– А. Эйнштейн и Л. Инфельд, Эволюция физики, с. 256

«…видел голову свою я (с лысиной) на блюде принесенной… «

– Т.С. Элиот, Любовная песнь Альфреда Пруфрока, перевод: К. Фарай

 
Я не ощущал ни бренности, ни материи в своей душе,
Ни краев, ни границ, какие можно увидеть у чаши.
Моей сущностью была способность ощущать все;
Мысль, что проистекает из самой себя…
Она действует не из отдаленного центра к своему объекту,
Но присутствует, когда наблюдает, Находясь вместе с Бытием,
Она примечает все, что оно делает.
 

– Траэрн, Мой дух

 
Я не образец сказочной красоты,
Найдутся и гораздо более красивые люди,
Но мое лицо меня устраивает,
Потому что я за ним.
Оно может оскорбить лишь вкус тех,
Кто передо мной.
 

– Приписывается Вудроу Уилсону

«Я тебя честно предупреждаю, – закричала Королева и топнула ногой. – Либо мы лишимся твоего общества, либо ты лишишься головы. Решай сейчас же – нет, в два раза быстрее!»

– Алиса в стране чудес, перевод: Н. Демурова

1. Утерянная голова

Что я такое? Вот в чем вопрос для каждого мыслящего существа. Давайте я попробую ответить на него как можно более правдиво и просто. Я попробую забыть готовые ответы и узнать, чем же я в данный момент являюсь для самого себя. Мой здравый смысл говорит мне, что я человек, очень похожий на всех остальных (ростом пять футов восемь дюймов, в возрасте 38 лет, весом около 70 кг и т. д.) и что я сижу за столом и пишу книгу о самом себе. Здравый смысл не вдается в философские тонкости, однако он твердо знает, что это такое – быть мною, пишущем на этом листе бумаги, здесь и сейчас.

Пока вроде бы все верно. Но действительно ли здравый смысл описал, каково это – быть мною? Другие в этом помочь не могут: только я могу сказать, чем же я являюсь. И я обнаружил, что здравый смысл совершенно неправ, предполагая, что я похож на других людей. Ведь у меня нет головы! Вот на столе лежат мои руки, вот рукава моего пиджака, между ними – какие-то невнятные участки моего свитера и галстука; если я загляну под стол, то увижу свои ноги – но что стало с моей головой? Ее нет. Я – безголовый. И я раньше этого никогда не замечал.

«Невероятная слепота – жить, не исследуя самих себя». – Паскаль, Мысли, 495.

Что же находится на месте моей головы? Давайте я буду внимательно и не предвзято рассматривать все то, что там увижу. На месте своей головы я обнаружил коричневый письменный стол, несколько белых листов бумаги, перьевую ручку, чернильницу; ковер, стулья и стены комнаты, окно, несколько лаймовых деревьев и домов из серого кирпича, а над ними – кусочек облачного неба. Моя голова исчезла, и на ее месте – этот набор разношерстных предметов. Все они случились со мной³⁵. По-видимому, быть мною – значит быть уникальным, единственным в своем роде человеком на Земле, и уж точно единственным во вселенной, который сотворен по такой удивительной схеме. В то время как другие повсюду носят с собой небольшие округлые тела-терминалы, достаточно постоянные по своей форме, с волосами, глазами и ртом, у меня – безграничный, оживленный и бесконечно разнообразный мир. Только у меня есть тело, которое склонно исчезать – так, что единственными намеками на его существование выше уровня плеч являются две прозрачные тени, которые падают на все вокруг. (У меня есть привычка называть эти тени своим носом, однако наверняка нельзя называть носом смазанный прозрачный предмет, совершенно отделенный от моего лица, которым можно размахивать из стороны в сторону, будто это хобот? Если это нос, тогда у меня он есть – вернее, даже парочка. А если это не нос, тогда у меня нет никакого носа).

В рассказе Дж. Б. С. Холдейна «Мой друг, мистер Лики» один из персонажей, став невидимым, говорит: «Все выглядело немного странным, и сначала я не мог понять, почему. Затем я увидел, что двух призрачных носов, которые я постоянно вижу, не замечая их, больше нет».

Здравый смысл предлагает простое объяснение. Человек не может смотреть из окна своего дома на улицу и одновременно видеть свой дом, вместе с окном. Однако его неспособность смотреть одновременно в обе стороны не означает, что у него нет дома. Точно так же, я не могу найти свою голову не потому, что у меня ее нет, а потому, что я в данный момент из нее и смотрю на мир.

Достаточно ли убедительно это объяснение здравого смысла? Где же я, где я на самом деле провожу свое время? Живу ли я в доме из плоти и крови, смотря при этом на мир через отверстия в его стенах? Живу ли я внутри восьмидюймового шара, наслаждаясь видом, который открывается через пару его иллюминаторов? И если да, то каков же я, этот обитатель шара? Есть ли у меня собственная маленькая головка, с еще одной парой глаз и еще одним более крошечным обитателем, который через них смотрит? И так далее, до бесконечности?

Нет. Совершенно точно, что я не сижу взаперти в мрачных внутренностях какого-то предмета и уж точно не в довольно небольшом тесном шаре, каким-то образом умудряясь проживать свою жизнь при помощи отверстий в нем. Я вольно живу в этом мире. Я не вижу никакого наблюдателя и ничего, за чем бы наблюдали; никакого глазка, через который можно было бы смотреть на мир; никакого окна или оконного стекла, никакого барьера, никакой границы³⁶. Я не открываю Вселенную. Она раскинулась передо мной. В данный момент на этом листе бумаги остаются следы чернил. Они здесь. И больше сейчас здесь нет ничего, кроме этого сине-белого узора, нет никакого экрана (на месте которого я воображал, что у меня есть голова), на который бы этот узор проецировался, никакого отверстия, через который он бы просматривался³⁷. Есть только сам узор. Моя голова, глаза, мозг – все это фикция. Невероятно, что было время, когда я верил в их существование.

Как так могло произойти, что более тридцати лет я никогда не замечал, что между мной и другими людьми пролегает буквально целый мир различий? У меня в качестве головы – эта огромная вселенная, маленькими частицами которой они являются. Я могу по своему желанию перемещать солнце, уничтожать вселенную, переворачивать мир вверх ногами, заставлять все вещи вращаться вокруг меня; они же ничего этого не могут. По крайней мере, когда я вижу, как человек закрывает глаза или стоит на голове, или поворачивается, я не замечаю никаких существенных изменений в остальной вселенной. И неудивительно – ведь он всего лишь один человек, тело и голова, а я несу на своих плечах весь мир людей и вещей. Я являюсь Атлантом и его ношей; любой другой человек – лишь часть этой ноши. Я и мои собратья абсолютно разные. Это вопрос не аргументов или теории, а наблюдения. Столь поразительное несоответствие (когда его увидишь) должно было быть очевидным каждую секунду моей жизни, с раннего детства³⁸. Но на самом деле я с трудом это осознаю, и лишь на несколько секунд за раз. И затем я снова возвращаюсь к своим старым привычкам и продолжаю находиться в неведении относительно того простого факта, что я один из всех людей не имею головы на плечах; что я являюсь другой разновидностью животного, совершенно другим подвидом, классом и типом, и на самом деле нахожусь вне мира животных, в собственной категории. Я так не похож на все эти штуки с головами, которых называют животными и позвоночными, млекопитающими и людьми, насколько это только возможно. Давать нам с ними одинаковые названия – абсолютное неправильное использование языка. Меня обманули, и сделал это не кто иной, как я сам. Какие у меня есть причины для замалчивания фактов относительно того, кто я есть на самом деле?

Эрнст Мах (Анти-метафизический анализ ощущений, Монист, с. 59) нарисовал себя в том виде, в котором он видел себя левым глазом: «В рамке, образованной моей бровью, носом и моими усами, появляется часть моего тела – настолько, насколько она видна, – а также предметы и пространство вокруг нее». См. также Карл Пирсон, Грамматика науки, II. 12.

В этом наверняка и заключается самая большая ложь, величайшая иллюзия, самый глупый фарс – что человек мог всю жизнь изучать мир и ни разу не увидеть, что отсутствует его собственная глава. Говорят, что оса так мало внимания обращает на то, что у нее отрезали живот, что продолжает пить сироп, будто ничего не произошло, а жидкость тем временем скапливается в капле у нее на талии. Насекомое потеряло живот, а его потрошитель потерял голову, и никто из них не стал от этого мудрее. Самые умные и оказались обманутыми. Декарт, перечисляя те вещи, которые он считал «истинными, так как они воспринимаются органами чувств», писал: «Во-первых, я осознаю, что у меня есть голова…»³⁹Странно, что один из самых проницательных умов, который мог бы выбрать что угодно во всем мире, кроме одного, выбирает именно эту вещь – это так же странно, как и то, что Честертон, пародируя наших современных пророков, завершил свой список безумных чудес будущего наивысшим абсурдом: безголовыми людьми!⁴⁰

2. Найденная голова

Здравый смысл не принимает этот портрет меня в качестве безголового тела. Признаюсь, что есть большая разница между тем, каким я кажусь самим себе и каким меня видят другие; тем не менее (как говорит здравый смысл), ни в одном из этих двух случаев мне не обойтись без головы. А если обойтись, тогда что такое головная боль? И где место всем тем ощущениям, связанным с движением мышц моих глаз, языка и лица, если не в моей голове? Откуда доносится мой голос? Что кормят мои руки? Нет, моя голова вовсе «не держится столь непрочно у меня на плечах», чтобы философ мог заговорить меня до полной ее потери. Я не сошел с ума и не собираюсь терять голову, говорит здравый смысл.

Несомненно, здравый смысл прав в одном – в том, что что-то происходит на том месте, где я думал, что у меня голова. Также верно, что это нечто – не голова. Чем бы они ни были и где бы они ни были, эти боли и вкусы, эти ощущения тепла, холода и давления, они не оснащены волосами, глазами и ушами. Они не сферические и не восемь дюймов в ширину. Они полностью отличаются от словарного определения головы⁴¹.

Но я всегда могу утешить себя (отвечает здравый смысл), посмотрев в зеркало.

Таким образом, я нашел свою утерянную голову – не здесь, на плечах, где я думал, что ей место, а там, в зеркале, и в любой доступной отражающей поверхности. Итак, хотя у меня нет головы на том месте, где она должна быть, у меня бесчисленное множество голов в местах, где их быть не должно. Более того, эти головы явно испорченные: они повернуты задом наперед; они меньше той головы, о которой я думал, что она у меня есть; они непонятно почему уменьшаются и увеличиваются. Я – обезглавленное тело, на которое со среднего расстояния смотрит его отрезанная голова, ставшая эластичной, повернутая лицом к туловищу и умноженная бессчетное число раз.

О том, как солнце и небеса, деревья и горы отражаются в зеркале, Траэрн говорит: «Если бы не присутствие зеркала, то даже идей о них здесь не существовало бы». (Сотницы медитаций, II.7)

Безусловно, правда, что я не могу найти утерянную голову нигде, куда бы ни посмотрел, но мне кажется, причина в том, что она скорее скрыта, нежели отсутствует. Если я отполирую ту штуку, в которую смотрелся, то увижу в ней свою голову. Я могу лишь предположить, что она там находилась всегда, а проявилась благодаря полировке (не является ли это – не менее, чем затасканное фрейдистское объяснение – сутью сказки об Аладдине и его знаменитой лампе? И не являемся ли мы – те, кто, в отличие от Аладдина, не видит никакого волшебства в отполированной отражающей поверхности – жертвами гораздо большей иллюзии, чем он?)⁴².

Здравый смысл вопрошает об объектах, не поддающихся полировке.

Человек и есть такой объект. И он мне докажет, словами или, если понадобится, в рисунках, что у него, так же как у моего зеркала, есть мои черты лица во всех их малейших подробностях, со всеми их тонкими и мгновенными изменениями выражения. Они у него там, где он сам; невидимые для меня, для него они открыты и очевидны… На самом деле, лицо, из которого он смотрит на меня – маска для моего собственного; он не может снять эту маску, но он может мне сказать, что за ней скрывается.

У здравого смысла есть еще одно возражение. Эти вещи, которые или отражают свет, или являются живыми существами – особые случаи. Все остальные вещи, тусклые и неживые, не прячут никаких утерянных голов. Например, этот лист бумаги, на котором я сейчас пишу: содержит ли он мою голову?

«Ведь даже красоту свою познать Мы можем, лишь увидев отраженной В глазах других. И даже самый глаз Не может, несмотря на совершенство Строенья, видеть самого себя.

Но если глаз глаза других встречает, В глазах других читает он привет. Ведь и познанье не в себе самом, А в том, что познает, черпает силу». (Троил и Крессида, III. 3., перевод: Т. Гнедич).

Конечно, содержит. Но он также содержит и много всего другого. Если я смогу не допускать большинство этих незначительных других вещей, поместив на мой лист бумаги коробочку с небольшой дырочкой, тогда моя голова и появится. Итак, все, что я сделал – это оградил бумагу. Я обнаружил наличие моей головы, отняв от состояния бумаги, а не прибавив к нему что-либо. И почему бы мне тогда и не говорить, что моя голова здесь была все время, затмеваемая теми другими вещами, которые также там были? Проделайте в коробочке дырку, направьте ее на меня, и у вас внутри коробочки окажется моя голова – голова идеальной формы, хотя, возможно, размером не больше горошины. И помните, что ваш фотоаппарат вряд ли что-либо искажает. Он честен относительно той части меня, которую он содержит. Ему нельзя приписать способность запечатлевать то, что происходит где-то еще; он показывает, что происходит там, где находится он. Если бы он пытался описать меня таким, какой я есть, здесь, то, как фотоаппарат, он потерпел бы поражение; т. к. на его фотографиях я был бы безголовым, с фотоаппаратом на плечах.

Сравнить:

Ковентри Патмор, Ангел в доме:

«Стань всем тем хорошим, что видишь,

И не вздыхай, если тотчас ускользнет из виду

Благодать, для которой вы не можете быть и субъектом, и зрителем.

……………………………….

О всем прекрасном знай:

Оно не наше; отойди в сторону,

чтобы его разглядеть,

Или призрак красоты

Станет невидимым».

(На самом деле подобная камера, чье дело – обезглавливать субъект, существует. Когда это приспособление, иногда известное как камера первого лица, применяется при съемках фильма, то зритель видит не актера, а то, что видит он. Хороший пример – сцена из фильма «Сам себе палач», где летчик начинает пробираться сквозь джунгли, но попадает в плен к японцам. Зрители разделяют визуальный опыт летчика – в том числе они видят его руки, когда он отодвигает препятствия у себя на пути, а позже – его ноги, когда его волокут по земле его захватчики. Но не его голову. Тело, с которым зритель должен себя отождествить, безголово. Эффект поразителен в своем реализме, но очень мало кто из зрителей понимает, за счет чего он достигается. В киностудии используется или безголовый манекен – и тогда камера помещается на место головы, – или камеру крепят как можно ближе к голове человека – лицом туда, куда он смотрит).

Безголовое чудовище из T’u Shu Chi Ch'eng, согласно Г. Уиллоуби-Мид, Китайские упыри и домовые.

Эта история со съемными головами далека от общепринятого здравого смысла, но недалека от того, чтобы стать общим достоянием публики. В человеке есть более глубокое понимание, которое схватывает самый основной смысл. Например, согласно труду четвертого века н. э., на юге Китая жил народ, у представителей которого головы могли отсоединяться от их тел, и, используя уши в качестве крыльев, они могли пролететь большие расстояния. Есть сведения об одной рабыне, чья голова летала подобным образом каждую ночь, возвращаясь к туловищу на заре⁴³. У Платона есть знаменитое описание головы – до того, как у нее появились руки и ноги – которая каталась по земле и не умела выбираться из ямок⁴⁴. Летающие головы – часто это вампиры – присутствуют в фольклоре многих народов. Считалось, что безголовые чудища, или «люди с головою, растущей ниже плеч»⁴⁵, населяют отдаленные места Земли⁴⁶. Возможно, что и средневековая любовь к мученикам, которые ходят (даже если они и не разговаривают, как король Чарльз) после того, как им отрубили голову, в некоторой степени связана с подсознательным осознанием того, что все мы находимся в более или менее похожем положении.

Св. Дени, с изображения на крестной перегородке, Графтон реджис, Нортантс. Согласно Фрэнсису Бонду,

Посвящения английским церквям.

3. Человеческая область и ее центр

Когда меня фотографируют, камера находится в том месте, где я держу свою голову. Камере нужно перенимать определенные особенности данного места, одной из которых является моя голова. Ведь приходить в место, которое насыщено моей головой – значит, в каком-то смысле, взять на себя мою голову. Не любое пространство насыщено таким образом. Надвигающаяся камера доходит до мест, где моя голова становится больше и больше, затем до мест, где она становится все более и более расплывчатой, и, наконец, до мест, где у меня вообще нет головы – ни фотокамера, ни фотограф ее не увидят. Они добрались до моей внутренней, безголовой области. Наоборот, когда они отдаляются от центра, они попадают в области, где я держу свои более маленькие головы. Они со временем уменьшаются, пока не исчезают. Фотограф и фотокамера добрались до моей внешней безголовой области. Здесь я больше не заявляю о себе.

Как будто этот загадочный центр, который я называю собой, здесь — волшебник, который заколдовывает окружающее пространство, и те, кто в него попадает, в некоторой степени трансформируются. Все, кто подходят близко, повинуются его условиям, система его волшебной защиты идеальна. Однако сфера действия этого колдовского наговора не является ни произвольной, ни безграничной. Он действует только в радиусе от нескольких дюймов до нескольких сот ярдов от центра, и по-настоящему этот наговор обязывает только у внутренней кромки этой зоны⁴⁷.

Подписи на рисунке:

Схема (с краев к центру):

Внешняя безголовая область

Маленькие головы Большие головы

Внутренняя безголовая область

«Точно так же, как камень, брошенный в воду, становится центром и причиной возникновения различных кругов… так же каждое тело, расположенное в светящемся воздухе, расположено по кругу и наполняет свое окружение бесконечными изображениями себя и целиком присутствует в целом и целиком – в каждой части»⁴⁸. Кроме как (должен был добавить Леонардо) в самом центре. Не здесь, а там, я обычный человек-с-головой. Или, скорее, я являюсь бесчисленными такими людьми, и они все не совсем обычные: они великаны, карлики и гомункулы, двуглазые, подобны Циклопам и вообще без глаз, иногда с четырьмя конечностями, нередко лишь с двумя или тремя, а иногда и вообще без них. Каждый экземпляр меня, заполняющий «светящийся воздух», имеет собственные особенности, которые запечатлеет фотокамера. Вот что это такое – быть человеком – при ближайшем рассмотрении это зверинец с монстрами или лечебница с калеками; по своей общей структуре он является пустой сферой⁴⁹; по размерам сильно превосходит кита; по своей сути воздушный и проницаемый как облако, так что все мое тело открыто всем, кто приходит. А если здравый смысл возражает, что эта заколдованная сфера – не моя человеческая форма, а только та область, которую эта форма часто посещает, я не буду возражать; я просто укажу на то, что остаюсь бесконечным по численности, раздвижным и многогранным. В любом случае, быть тем, что здравый смысл именует «обычным» человеком, человеком-с-головой-на-плечах, – явно не относится к области здравого смысла⁵⁰.

Дошел ли он до этой идеи сам или нет, А.Э. говорил, что все в природе является «непрерывным фонтаном призрачных изображений самого себя». Свеча видения, с. 110.

Но я лишь начал открывать для себя все сложности ситуации. Заклятие, которое я напускаю на тех, кто входит в мою область, имеет ту особенность, что они не признаются в том, как оно на них подействовало, и будут отражать обратно мне, в центр, то воздействие, которое от меня исходит. Друг, который говорит мне, как я хорошо выгляжу, может получить эту информацию только с того места, где сам находится. Но он отрицает это, утверждая, что он описывает ситуацию там, где нахожусь я, в центре. Мне бесполезно ему говорить, что только я в состоянии знать, каково здесь и что все его комментарии относятся ко мне «областному». Он же настоятельно применяет их к центру системы. И, конечно, я так же упрям в отношении заклятия, которое он напускает на меня. Хотя это правда, что я вижу его голову, так как я нахожусь там, где он ее держит, я спешу вернуть ее туда, где по моему мнению, ей место. И я это делаю, несмотря на тот факт, что если бы на пути к этому месту я проверил свое мнение, то скоро понял бы свою ошибку. По мере моего приближения он бы исчез, как Эвридика в загробном мире, когда Орфей посмотрел, чтобы убедиться в ее присутствии⁵¹, или как едва различимая звезда, когда мы смотрим прямо на нее. Мой друг (и весь остальной мир) существует для меня, потому что я не слишком настаиваю на том, чтобы исследовать их существование. И я существую для него, т. к. он не разглядывает меня слишком пристально. Каждый из нас осознает другого в себе и себя в другом. Искать себя в себе или природу в природе – значит столкнуться с пустотой, т. к. они принадлежат друг другу. «Так как отделение человека от мира – это его отделение от самого себя, и когда он закрывается в собственной душе, он там не находит ничего, кроме пустоты и тщеславия»⁵².

Подписи на рисунке:

Я (слева внизу)

Мой друг(справа вверху)

Это знали многие поэты и философы. Например, Иоанн Скотт Эригена учил, что так как знание и бытие – одно, знать что-либо в совершенстве – значит им стать. Познав себя, человек познает суть всех вещей: они являются «священными привидениями» в его уме»⁵³.

См. Г. Г. Прайс, Восприятие, р. 319: «Отдельная единица чувственной информации, хотя и представляет из себя явление… происходит в нигде…Характеристика явления в Природе, так же как и характеристика пространственного положения в ней – коллективная характеристика, которой не могут обладать никакие отдельные единицы чувственной информации».

Спустя тысячу лет, Уолт Уитмен начнет стихотворение словами: «Был ребенок, и он рос с каждым днем, и каждый день видел новое, И на что бы он ни взглянул – он всем становился»⁵⁴.

Все в мире пребывает где-то еще, отправилось в гости. Наступил всеобщий гостевой день, но никто ни с кем не встречается, так как никто не остается дома, чтобы с ним увиделись. Мы сохраняем дистанцию, меняя свое местонахождение.

«Неслыханно», восклицает Виктор Гюго, «что внешнее мы должны искать внутри. В сердце человека сокрыто глубокое и сумрачное зеркало. В нем таится его ужасающая контрастность»⁵⁵. Чем же я тогда являюсь? И где же я тогда нахожусь? Если, с одной стороны, я буду воспринимать себя таким, какой я есть для себя самого, я обнаружу небо и облака, деревья и дома, мебель, этот лист бумаги и следы чернил на нем. И все это, хотя первоначально и должно находиться здесь, в центре, я разбрасываю, словно центробежным механизмом, оставляя сам центр незаселенным. Если, с другой стороны, я буду воспринимать себя таким, каким меня видят другие, я стану кучей разных существ, всех форм и размеров. И все это, хотя ему место там, вовне, я втягиваю в себя, словно центростремительным механизмом, не оставляя ни одного из них на свободе в этом мире. Какая же из этих двух картинок, одинаково странных и вместе с тем (видимо) одинаково неизбежных, – мой настоящий портрет?

Брэдли обращает наше внимание на то, что, хотя и отказываюсь от этих «внешних» вещей, без них я не могу, и любая серьезная перемена в них расстраивает меня. Их изменение может вызвать само-отчужденность, которая меня убивает. См. Внешность и реальность, с. 80.

Каждая является полуправдой. Я не просто являюсь всем миром, за исключением той его крошечной центральной частицы, которая носит мое имя; не являюсь я и только этой частицей: я являюсь обоими одновременно. Я не просто нахожусь здесь, в центре, и не просто там, в окружающем пространстве, но в двух местах одновременно. Как говорил Эмерсон, «все взаимосвязано»⁵⁶. Невозможно привязать меня к одному месту или описать меня как какую-либо одну вещь. Когда определяют мое местонахождение, я не остаюсь для ближайшего рассмотрения, а ухожу куда-нибудь еще, подобно радуге или миражу. Полем, на котором идет эта игра в прятки, является мир; в нем у меня есть место, чтобы настолько далеко уйти от самого себя, чтобы быть собой. Содержание центра отсылается в область, а содержание области втягивается в центр. Фраза Паскаля «Не в Монтене, а во мне самом я нахожу все, что вижу в нем»⁵⁷ – лишь половина этого вопроса: то, что я нахожу в Монтене, находится во-мне-от-него, но также в-нем-от-меня. Объекты всегда находятся где-то еще. Все наизнанку.

Здравый смысл говорит, что я не могу быть в двух местах одновременно; размышление говорит, что это единственный способ, как я могу вообще чем-либо быть. Должно быть, я – ничто в самой середине сплетения различных областей, и само мое существование вылилось на муху, которая прилипла к самому краю этой паутины; я ничто на краю паутины, и все мое существование выплеснулось на паука в самом ее центре; и, должно быть, я есть паук, муха и паутина одновременно.

Согласно учению схоластов о «намеренном небытии», сутью души является ее способность сопрягаться с чем-либо, отличным от себя. Мы можем познать себя только с точки зрения других вещей. В XIX веке это учение было принято и развито Бретано, в его «Психологии».

Согласно Бергсону, есть «два очень разных способа узнать что-либо. Первый заключается в том, что мы двигаемся вокруг объекта; второй – в том, что мы входим в него»⁵⁸. Когда этот объект – я сам, то я делаю и то, и другое. Ведь я не живу только здесь, в центре, обозревая объекты, которые (как мне кажется) вокруг меня. Я также живу там, в центре этих объектов, обозревая вид в сторону центра. Как это говорит Уайтхед, я вижу себя, отраженным в других объектах⁵⁹. На самом деле, в каком-то смысле я больше чувствую себя как дома там, обозревая мою человеческую форму через глаза других людей, чем здесь, обозревая себя в качестве мира, водруженного на фрагменты человеческого туловища. Перефразируя молитву Бернса, дар, который мне нужен – это дар видеть себя так, как я вижу себя. «Может ли быть большее чудо, как если бы мы на секунду посмотрели глазами друг друга?» – вопрошает Торо⁶⁰. На самом деле мы постоянно это и делаем, и настоящее чудо происходит, когда мы на секунду смотрим своими собственными.

«Когда вода в покое, в ней виден ясно каждый волосок бороды, бровей… Если в покое вода чистая, то тем более чист разум. Сердце мудрого в покое – это зеркало неба и земли, зеркало всей тьмы вещей». {Чжуан-Цзы, XIII., перевод Л. Позднеевой).

Таким образом, вот и создан мой новый портрет. Это не то, чего ждали, однако он срисован с жизни. Что было бы, если бы он стал для меня живой реальностью, а не редкой вспышкой понимания или лишь интеллектуальной головоломкой? Каково бы это было – жить, осознавая, что данное место, из всех мест во вселенной, – то самое, в котором я отсутствую? Каково бы это было – знать, что весь мир – во мне, а я – во всем мире⁶¹ – и знать это не так, как я знаю теорему бинома, а так, как знаю расположение мебели в этой комнате? Здравый смысл может находить этот портрет слишком удивительным, чтобы быть правдой, а холодный разум может находить его слишком правдивым, чтобы быть удивительным. Но только когда я осознаю, что это одновременно и верно, и удивительно, это до меня окончательно доходит. Истинное знание – это наполовину чудо⁶².