Kitobni o'qish: «Бородинское сражение»

24-го было сражение

при Шевардинском редуте,

25-го не было пущено ни одного выстрела

ни с той, ни с другой стороны,

26-го произошло Бородинское сражение¹.

Л. Н. Толстой. Война и мир

24 августа

Шевардинский редут

Дениска и сам не понимал, чего он всё ещё лежит под этой лавкой. Ладно бы под столом, но лавка – она такая низкая… Да и становилось всё жарче. Не везде – под лавкой как раз не было так жарко. Огонь уже пролизывался между брёвен. Но вот проём, где на одной петле висела дверь, – огня там было много. А за проёмом и вовсе такой густой дым – света белого не видно.

– И чего я от мамки убёг! – зажмурившись, Дениска выкатился из-под лавки и выскочил на улицу – в самый дым.

– Ура-а! – пронеслось мимо Дениски; чуть сапогом не наступили ему на руку, когда он, спотыкнувшись, упёрся ладошками о землю.

– Малец! Ты откуда? – зелёный мундир подхватил Дениску под мышку, как щенка, и понёс быстро.

Вцепившись в этот грязный зелёный мундир, Дениска только и думал – только бы не свалиться.

Дым, грохот, вопли, крики – всё это смешалось в один скрипучий вой в его маленьких ушах. Вдруг его оторвали от мундира и тряхнули в воздухе.

– Ты кто, лисёнок?

Дениска, рыжий, худой, востроморденький, и правда похож был сейчас на облезлого лисёнка. Его поставили на заваленный лафет. Вокруг зелёные мундиры; над мундирами лица: чумазые, усатые, бритые, весёлые – словом, перед Дениской стояли наши настоящие русские солдаты.

– Братцы! – как заорёт Дениска, и как бросится на ближайшую шею.

Тут уж кто смех не сдержал, а кто и слёзы. А как сдержишься, когда посреди этого уже многочасового ада на шею бросается свой, родной пацанёнок лет семи и орёт: «Братцы!»

– Времени, Лисёнок, у нас мало, вишь, отступаем мы, так что всё нам рассказывай, и мы тебя к самому Кутузову отправим, как самый ценный бриллиант нашей славной 27-й пехотной дивизии! Ты откуда здесь взялся? В самом-то пекле? Тут же война! Всех ещё третьего дня из Шевардино вывели! А ты?

– А может, он шпион? – и сразу – и смех, и слёзы.

– Я не шпион! – Дениска спрыгнул на землю. Кулаком физиономию свою грязную вытер. – Я от мамки в сарае прятался, она меня выпороть хотела за то, что я сметану сожрал. А тут как загрохотало. Я из сарая в дом, а там ни мамки, никого! Я и под лавку.

– Герой! – смех во все глотки.

– Хорош ржать, кони! – скомандовал офицер. – Приказано отступать к Семёновским флешам. А ты прыгай в телегу! – грозный приказ и такой взгляд, что Дениска чуть ли не с места запрыгнул в телегу, где лежали ящики с картечью.

***

Было это на вечерней заре 24 августа 1812 года, когда русские войска, по приказу оставив французам Шевардинский редут, отступали к основным силам. А завтра должно было произойти самое страшное, самое кровавое за всю историю однодневных битв сражение, вошедшее в историю как Бородинское сражение.

Когда Дениска ещё только обдумывал своё грандиозное, по всем стратегическим канонам, похищение сметаны, а его мамка и бабуля со слезами и причитаниями собирали пожитки, прощались со своим домом, как, впрочем, и все шевардинские бабы (потому как мужики давно были мобилизованы на строительные работы по возведению оборонительных укреплений), в это время150-тысячная всеевропейская армия под предводительством французского императора Наполеона двигалась от разорённого Смоленска к Москве. Русская армия, отступавшая от Смоленска, 22 августа остановилась у деревни Бородино, чтобы здесь, на Бородинском поле, дать наконец французам генеральное сражение. До Москвы оставалось каких-нибудь 130 вёрст. И не только император Александр I, но и последний солдат понимал, что дальше отступать было некуда.

Бородинское поле мало чем отличалось от всех пройденных отступавшей русской армией полей. Никаких особо выгодных позиций для обороны на этом поле не было. Никаких особенных укреплений также возводить не стали (да и время не позволяло). Было просто поле, каких сотни от Смоленска до Москвы. Обыкновенное ровное поле с десятком небольших деревень, где жили и трудились русские люди. Была речка, лес, овраги и холмы. И почему именно на этом обыкновенном поле произошло сражение, решившее судьбу всей Европы, ответить может один лишь Господь Бог.

Само сражение, – да что уж сражение! – сам ход всего этого всеевропейского похода на Россию показывал: русские отступают – и с этим никто не спорил, включая самих русских; русские отказываются от генерального сражения, потому как армия Наполеона больше и сильнее, – и сами русские не отрицали этого. Русские дают бой у Бородина, потому как отступать им дальше некуда – и с этим все соглашались. Русские проиграли это сражение – потому как Наполеон вошёл в Москву и сжёг Москву. Так почему, несмотря на эти очевидные факты, французы не только проиграли эту кампанию, но изменилась сама карта Европы? Россия на полвека превратилась в самое могущественное государство мира, а Франция, подобно своей предшественнице Швеции, на все последующие века из великой империи превратилась в законодательницу мод на духи и женское платье.

Почему, заняв Москву, где было припасов на полгода, где можно было перезимовать и продолжить кампанию, за два месяца дисциплинированная французская армия превратилась в банду мародёров и оставила разграбленную и сожжённую Москву, не как оставляет её армия победителя, а «яко тать в ночи»². Ответ напрашивается сам собою – на то была воля Господня. Потому как человеческий разум отказывался понимать все бессмысленные действия всеми признанного гения войны Наполеона.

***

Великая армия Наполеона приближалась к Бородинскому полю тремя колоннами. Главные силы – три кавалерийских корпуса маршала Мюрата, пехотные корпуса маршалов Даву́, Нея, генерала Жюно́ и старая гвардия – продвигались по Новой Смоленской дороге. Севернее – пехотный корпус вице-короля Италии и кавалерийский корпус генерала Груши́. По Старой же Смоленской дороге к Шевардино шли 35 тысяч поляков генерала Понятовского. Авангард поляков и наткнулся на рассвете на русский арьергард корпуса Горчакова у Шевардино.

Первые поляки, что шли в колонне по дороге, буквально напоролись на отходивших к Шевардинскому редуту русских гренадеров, что продвигались сквозь молодой березняк. Наверное, с полминуты поляки и русские, замерев, смотрели друг на друга, как на какое-то чудо расчудесное; и разделяли-то врагов всего три-четыре шага – настолько было ещё темно в это утро 24 августа.

– Это ж… французы… – Голос в предрассветной тишине прозвучал так резко, что были и те, у кого в ушах звякнуло от этого неожиданного возгласа. – Ей-богу, французы! Бей их, братцы! – Воскликнувший это гренадер, перехватив своё ружьё за ствол, прикладом, как дубиной, огрел по голове ближайшего поляка.

Так начался бой за Шевардинский редут.

Без построений, без линий, без каких-либо команд, шедшие в походном строю поляки вдавились в русскую колонну. Было, что и руки́ для замаха не поднять – солдаты хватали друг друга за горло, плечи, волосы, и чаще дело решали кулаки и пальцы, чем штыки и пули. Такая свалка продлилась не менее получаса, пока солдат не разбросало по березняку и вдоль дороги. И только когда удалось и тем, и другим хоть как-то рассредоточиться, стали слышны команды офицеров, а следом и выстрелы.

Несколько часов 11-тысячный арьергард князя Горчакова до самых земляных стен Шевардинского редута отбивался от 35-тысячного корпуса Понятовского. Буквально по телам, штыками и саблями поляки гнали русский арьергард. И сколько бы ещё погибло у стен редута русских солдат, если бы…

– Из всех стволов! Пли! – прозвучала команда со стен редута. Только когда на польские головы полетели бомбы и ядра, поляки отступили, а русский арьергард зашёл за стены земляной крепости.

Как только вестовой донёс Наполеону, что у деревни Шевардино вот уже как полдня идёт бой, император Франции бросил на редут три дивизии маршала Даву.

Всё это сражение более походило на безумие. Редут брался французами, французы слали вестовых, что редут взят, тем временем русские отбивали редут. Кони, люди – всё смешалось. Конные лавины врезались друг в друга, гранаты и ядра чуть ли не сталкивались в воздухе. Гренадеры, егеря, гвардейцы – французы, поляки, итальянцы, русские – взбирались на стены и скатывались со стен. Редут, как заколдованная чудо-гора, принимал и отбрасывал солдат, руководствуясь какой-то своей нечеловеческой чудо-волей. Точно кто-то невидимой поварёшкой в этом шевардинском котле перемешивал этот кровавый бульон из тысяч облачённых в разноцветные мундиры мужчин – от безусых юнцов до длинноусых стариков. И возле редута, и в сотнях шагов вокруг, и в ближайших деревнях – в том же Шевардино – кружились, сталкивались, бросались друг на друга и валились на землю, и лежали изувеченные тысячи и тысячи людей.

А в сарае, в обнимку с опустевшей крынкой, когда-то полной этой проклятущей сметаны, сидел маленький рыжеволосый мальчонка. Сидел и клял себя, что мамку не слушал, что в сарае спрятался. Сидел и Боженьку молил, чтобы Боженька простил его, и что Дениска больше не будет и сметаны в рот не возьмёт ни одной ложки! Просил и не понимал, почему за сараем так громко бухает и гремит и кричат страшно голоса – точно грешники на Страшном Суде.