Kitobni o'qish: «Семь дней до плахи»

Пролог

Доктор медицины и философии Бернард Беклер владел дипломом университета в Падуе – великолепным документом с тремя висящими печатями, чей шелест говорил о знании, признанном в цивилизованном мире. Теперь этот пергамент, символ его прежней жизни, был ему смертельно опасен. Его следовало спрятать или уничтожить. Бернарду предстояло бежать. Причиной были не долги, а куда более серьёзные обвинения: его алхимические опыты, граничившие с ересью в глазах церковных властей, и вольнодумные взгляды на общество, замеченные бдительными ушами. На родине это пахло костром инквизиции.

Его друг, практичный аптекарь Томас, советовал отчаянный путь:

– Беги на восток, Бернард. В Московию. К этим варварам.

– Московия? – скептически переспросил Беклер. – Я слышал, это дикая, замерзшая земля, где царь – полубог, а закон – его прихоть.

В памяти всплыл образ одного русского купца, с которым он когда-то общался в Данциге. Из любознательности, по привычке знакомиться со всем новым, Беклер даже выучил основы его чудного, певучего языка, записывая странные слова в свою тетрадь.

– Не всё так плохо, – настаивал Томас, понижая голос. – По отзывам, не все наши соотечественники там чахнут. Некоторые, устроившись с домом и делом, плодятся и множатся в Москве, забыв дорогу назад, – он сделал многозначительную паузу. – Но твоё увлечение… алхимией… Да, там это в тысячу раз опаснее. Чуть что – и не суд, а сразу плаха или костёр. Им любое колдовство чудится. Но есть и плюс: их доктора часто говорят с больными через толмача, как с немыми. А ты… ты выучишь их язык. Ты будешь слышать то, чего не слышат они. Твоя голова – твой главный капитал.

Идея, отчаянная и гениальная, упала на подготовленную почву. Бернард действовал быстро. Через тёмные каналы он приобрёл поддельные бумаги на имя Иоганна Фромма – человека, который якобы родился, учился и практиковал в вольном городе Любеке. К ним прилагался набор лекарских свидетельств и рекомендаций, искусно составленных. Ключевым из них был лестный отзыв, подписанный почтенным доктором Артманом Граммоном, бывшим царским лекарем. Его имя и подпись стоили целое состояние.

Так доктор Бернард Беклер, учёный и беглец, растворился в тумане истории. На свет появился Иоганн Фромм, практичный лекарь из Любека, искавший применения своим талантам на востоке. Он сел на корабль, уходящий в Ревель, а оттуда – вглубь необъятной, пугающей и манящей Московии, даже не подозревая, что везёт с собой не только инструменты и знания, но и семена будущей детективной драмы, которая сделает его пленником самого страшного двора Европы. Его расследование ещё не началось, но бегство уже стало его первой уликой против самого себя.

Глава 1

Сознание возвращалось к Иоганну Фромму медленно и неохотно, словно плывя сквозь густой, тёплый сироп. Он уловил звук не сразу – скорее, почувствовал его как далёкую, назойливую вибрацию где-то на границе сна и яви. Стук в дверь. Глухой, как через вату, но отчаянно настойчивый, будто за дверью билось о дерево чьё-то из последних сил трепещущее сердце.

– Кого принесла нелёгкая в этот адский час? – проскрежетала мысль, ещё не до конца освободившаяся от пут сновидений. Голос прозвучал у него в голове хриплым и недовольным. Он сбросил с себя одеяло, впитавшее ночную прохладу, и, спотыкаясь о брошенные на пол сапоги, на ощупь натянул на плечи свой верный, поношенный халат из грубого фламандского сукна.

Щурясь от смазанной пелены сна, он подошёл к маленькому, затянутому слюдой оконцу.

Снаружи царил тот самый густой, сине-серый мрак, что предшествует рассвету – не ночь, но и не утро. Света было ровно столько, чтобы различить очертания ближайшей избы и понять, что мир ещё не проснулся. Рассвет чуть проникал, тонкой, бледно-лимонной нитью прошивая горизонт. Ему казалось, что он закрыл глаза всего на несколько минут, но тяжёлая, свинцовая усталость в костях и сухость во рту говорили об обратном. Ночью он снова засиделся за опытами, пытаясь дистиллировать эссенцию из нового корня, привезённого с Урала, и время уплыло в горлышко реторты вместе с дымом.

Фромм был привычен к ночным визитам. Его как лекаря часто вызывали к роженицам, к старикам с приступом подагры или к пьяным боярам, решившим испытать судьбу в поножовщине. Но каждый раз этот стук вырывал его из кокона частного мира в публичный ужас чужой боли – или, что было хуже, чужой политической интриги.

Не торопясь, усталый и сонный, он ещё посидел на краю кровати, давая телу и разуму окончательно прийти в себя. Он провёл ладонью по лицу. Кожа, обычно гладкая и чисто выбритая – привычка, которая выделяла его среди всеобщей бородатой московской знати как яркая метка инаковости, – сейчас была покрыта колючей, сереющей щетиной. Это физическое ощущение чужеродности, неряшливости всегда немного выбивало его из колеи.

Он встал и мельком увидел своё отражение в тёмном стекле оконца. Волосы, тёмные, с пепельной проседью на висках, которые он тщательно зачёсывал назад в течение дня, сейчас топорщились в беспорядке, создавая ореол диковатой учёности. Ему было около сорока лет, но в этом предрассветном полумраке, в своей сухощавой, немного ссутулившейся фигуре он видел не возраст, а накопленную усталость. Его лицо было лицом человека, который много читал при свечах – не от большого ума, а от большой необходимости: в книгах и формулах он искал не только истину, а убежище.

Внимательный, проницательный взгляд сейчас был затуманен сном и раздражением, но в глубине, как тлеющий уголёк, всё ещё горела привычная наблюдательность. Он вздохнул, поправил халат и направился к двери, уже чувствуя, как привычный мир его светлицы, пахнущий травами и химикалиями, вот-вот рухнет под натиском того, что ждало его снаружи.

Жизнь Фромма – это жизнь высокооплачиваемого, но презираемого ремесленника при дворе. Он жил в отдельном, хорошо обустроенном доме с садом недалеко от Никольской улицы.

Он лечил знать, но главный его «пациент» и источник дохода – сам царь. Фромм готовил ему снадобья от болей, усмирял мигрени. Это дало ему уникальную неприкосновенность: его боялись тронуть, но и сторонились, как слугу тёмных сил. Увлечение. Его настоящая страсть – не медицина, а алхимия и токсикология. В своей светлице он ставил опыты, изучал свойства растений и минералов, вёл подробные записи на латыни. Это его способ оставаться наедине с наукой, своим внутренним миром, убежище от окружающего его варварства. Общение. Его круг общения крайне узок – несколько таких же иностранцев-специалистов (ремесленник, литейщик), с которыми он изредка выпивал немецкое пиво, тоскуя по родине и жалуясь на местные нравы. С русскими он держится подчёркнуто вежливо и отстранённо.

Его главное приобретение в Москве – не богатство, а иллюзия безопасности через полезность. Он выработал правила выживания: не смотреть знати в глаза, не высказывать мнения, делать свою работу и быть невидимкой.

Размышления Фромма прервал сильный стук, чуть дверь с петель не сорвали.

В светлицу ворвались два опричника. Не для ареста, а с приказом:

– Государь к себе требует. Немедля.

Фромм осмотрел аптекарский ларчик, добавил мазь, посмотрел на склянку на полке и положил её тоже в ларчик. Подумал. Открыл ларец побольше, с отделением для инструментов, проверил мази и порошки, переложил склянку. Разбудил слугу. Ношение такого ларца полагалось слуге.

Осенний ветерок, ещё тёплый и пряный от запаха догорающих листьев и далёкого дыма из труб, бил в нос. Он не обжигал, а лишь напоминал о том, что за этой короткой передышкой последует долгая московская зима. На востоке, за зубчатыми стенами Кремля, небо из чернильной тьмы перетекало в густой индиго, а по краю мира уже расплывалось первое, жидкое пятно рассвета, больше похожее на синяк.

Четыре фигуры, словно вырезанные из этого предрассветного сумрака, молча и размашисто шли по пустынной, ухабистой Никольской улице к Спасским воротам. В центре, чуть поотстав, шагал Иоганн Фромм, плотнее закутываясь в свой серый, иноземного покроя плащ. Его мысли кружились не вокруг страха или предчувствия, а вокруг сугубо профессиональных задач: «Настойка корня мандрагоры явно не берёт его суставную боль… Возможно, стоит усилить её вытяжкой из ядовитого веха, но в микродозе, иначе тремор усилится… Или попробовать горячие компрессы с чем-нибудь резким, вроде тёртой редьки и горчицы, чтобы отвлечь нерв…» Это была его крепость – мир формул, дозировок и симптомов. Пока он в нём, он в безопасности. Он – ценный человек, а не беззащитный чужеземец.

Два опричника по бокам двигались с привычной волчьей лёгкостью. Их мысли, если их можно было так назвать, были куда проще и конкретнее. Старший, со шрамом через бровь, внутренне чертыхался: «Эх, до смены полчаса, а тут эта возня с немцем… Допиться бы успеть в кабаке, пока другие не разобрали девок». Младший, с горящими фанатичным рвением глазами, думал иначе: «Государь зовет – значит, великая нужда.

Скорее бы доставить. Авось, и нам в награду что перепадёт». Они не охраняли Фромма. Они его конвоировали, и эта разница была ощутима в каждом их жесте, в каждом брошенном на него исподлобья взгляде.

Путь от низкого, пахнущего травами и химией дома доктора до личных, наглухо закрытых покоев царя был недолог, но пролегал через несколько миров. Они миновали затихшие, тёмные боярские хоромы, прошли мимо уже начинавшей оживать пекарни, откуда нёсся запах горячего хлеба. С каждым шагом воздух, казалось, сгущался. Запах печного дыма и еды сменялся запахом воска, ладана и старого камня. Тишину теперь нарушали лишь их собственные шаги, да редкие окрики часовых на стенах. Фромм машинально отметил про себя изменение атмосферы, как отмечал бы изменение симптомов у пациента: «Учащается пульс страха. Давление подозрения растет». Он загнал тревогу в самый дальний угол сознания, превратив её в один из факторов наблюдения.

Они приближались к самому сердцу лабиринта, и Фромм, сам того не зная, уже переставал быть просто лекарем. Он становился игроком, которого только что втолкнули на доску, даже не объяснив правил. А где-то впереди, в постепенно светлеющих хоромах, его уже ждал главный вопрос, который навсегда разрушит его привычный мир лекарств и примочек. Фромма, сжимавшего свой аптечный ларец, привели в личные покои царя.

Иоганн вытаращил глаза. Вопреки ожиданиям, Иван Грозный не лежал в постели в бреду. Он сидел в кресле, бледный, его пальцы чуть подрагивали, но глаза горели холодным огнем. На полу между ними, как брошенная перчатка, лежал окровавленный шелковый пояс Матвея Ляпунова. Царь хотел найти боярина Ляпунова не ради справедливости, а чтобы выявить и уничтожить малейший намёк на заговор. Его цель – подтвердить свою власть через страх.

Грозный видел предательство даже в молчании. Любая попытка договора (например, просьба о пощаде) в его глазах – это слабость и подтверждение вины. Он ведёт не переговоры, а тотальную войну с собственными подданными. Бояр он не любил с детства: вечные заговоры, наушничество, отравления. Иван Грозный признавал только свою правоту: безопасность государства. Он прав в том, что его власть действительно окружена реальными и мнимыми врагами. Чего стоит предательство Курбского, теперь воевавшего против русских в польской армии, постоянные боярские заговоры. Его паранойя имеет исторические корни. Он искренне верил, что только железная рука и террор могут удержать огромную, раздираемую распрями страну от развала. Его методы чудовищны, но его цель – сохранение единого государства – может быть понята как "высшая необходимость".

– Как ты думаешь, – тихо начал царь, – чей это? Не дав Фромму ответить, царь продолжил, вонзая в него взгляд: – Боярин мой, Матвей Ляпунов, без вести пропал. Иль сбежал, иль убит. А ты, немчин, ни земский, ни опричник. След твой чист. Ты вхож во многие боярские дома. Ты неплохо говоришь по-нашему и понимаешь нашу речь. Найди мне его. Живого – дабы он покаялся. Мёртвого – дабы я мог надгробную спеть. Семь дней даю. Не сыщешь… – Грозный медленно провёл пальцем по собственному горлу. – Сочтём за измену.

Иоганн ожидал, что царь будет жаловаться на боли в спине или суставах, просить снадобье. Вместо этого – окровавленный пояс на его коленях. Мозг отказывался соединять эти образы: царь-пациент и окровавленная вещь. Это чистое, необработанное противоречие.

Мгновение спустя Фромма охватила холодная волна страха. Страх был его постоянным спутником в Москве, но сейчас он стал физическим, почти вкусовым ощущением: медь на языке, пустота в животе, ватные ноги. Он понял, что это не просьба. Это приговор, у которого есть лишь один способ отсрочки. Фраза «найди, лекарь» прозвучала как удар колокола по его собственной судьбе.

Ледяной ужас сковал Фромма. Он, врач, чьё дело – спасать жизни, должен стать сыщиком в змеином клубке придворных интриг?

– Ваше Величество, я… всего лишь лекарь, – попытался он возразить, голос предательски дрогнул. – Я не ведаю, как…

– ВЕДАЙ! – рявкнул царь, ударив кулаком по подлокотнику. – Ты знаешь яды, знаешь, как люди умирают. Значит, узнаешь и почему. Все нити в твоих руках. Или твоя жизнь – на конце одной из них.

Фромм стоял на коленях, глядя на застывшее пятно на шёлке. Мысли проносились вихрем: «Я чужой. У меня здесь нет ни рода, ни племени. Кому я пожалуюсь? Кто мне поможет? Опричники? Земские? Все они с удовольствием перережут друг другу глотки, а меня просто раздавят по дороге». Он понимал, что царь выбрал его именно потому, что он абсолютно одинок и расходный материал. Это чувство глубочайшей, беспросветной беспомощности. Фромм с трудом сдерживал внутреннюю панику.

Царь Иван сидел не на троне, а в глубоком кресле, обтянутом тёмно-бархатной тканью. Его лицо было не искажено гневом, а усталым и сосредоточенным. Он смотрел на Фромма не горящими, а холодными, изучающими глазами, в которых не было ни капли жалости. Его длинные, костлявые пальцы медленно перебирали янтарные чётки. Эта расслабленная поза пугала куда больше истерики.

Низкие сводчатые потолки, тяжёлые тёмные ковры, поглощающие звук. Воздух густой и сладковатый – смесь дыма от лампады, дорогого восточного ладана и едва уловимого запаха лекарственных трав, которые Фромм же и прописал царю. Тишина была оглушительной. Слышно было лишь потрескивание восковых свечей в тяжёлом подсвечнике и мерное тиканье где-то в углу заморских ходиков – подарка какому-то предку.

Свет от свечей был неровным, пляшущим. Он выхватывал из мрака лик святого на потемневшей иконе в углу, золотую насечку на корешке фолианта на столе, блеск царского посоха, прислонённого к креслу. Но главное – он создавал глубокие, движущиеся тени, скрывавшие лица стражников, стоявших неподвижно у стен. Они были не людьми, а частью мрачной архитектуры, безликими призраками опричнины.

Где-то вдалеке, за слюдяным окошком, виднелся мокрый утренний город, огни других теремов. Мирная, нормальная жизнь, которая была теперь для Фромма недостижима, как звёзды. Это окно было символом его заточения.

Фромм стоял на коленях в центре идеально выстроенной сцены абсолютной власти. Каждая деталь в этой комнате – от взгляда царя до тиканья часов – говорила ему об одном: ты здесь ничто. Ты – инструмент. И судьба инструмента – быть сломанным и выброшенным, если он перестанет быть полезным.

Он чувствовал взгляды опричников за спиной и тяжёлый, полный безумия взгляд царя перед собой. Отказаться – значит умереть сейчас. Согласиться – значит отложить казнь на неделю и броситься в водоворот, где его будут ненавидеть все. Страх перед немедленной смертью оказался сильнее страха перед смертью отсроченной. Он поднял голову и произнес единственно возможное в этой ситуации слово, чувствуя, как рушится последний оплот его старой жизни:

– Исполню, Государь.

Его обычный мир умер в ту же секунду. Началась охота.