Kitobni o'qish: «Крайности любви»

Shrift:

Daniela Krien

DIE LIEBE IM ERNSTFALL

Перевод данного произведения на русский язык осуществлен благодаря грантовой поддержке Института имени Гёте, финансируемого Министерством иностранных дел Германии.

The translation of this work was supported by the Goethe-Institut, wich is funded by the German Ministry of Foreign Affairs.

Паула

Однажды Паула поймала себя на том, что счастлива. Это было в марте, в воскресенье утром.

Шел дождь. Он начался еще ночью и с тех пор не переставал. Когда Паула проснулась – в половине девятого, – он стучал в наклонное окно спальни. Она повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. За ночь она не проснулась ни разу. И не могла вспомнить, что ей снилось.

Во рту было сухо, и некоторая тяжесть в голове напомнила ей о прошедшем вечере. Венцель готовил ужин и открыл бутылку французского красного вина. Потом они сидели рядом на диване и слушали музыку – «Песнь о Земле» Малера, последние бетховенские фортепьянные сонаты, песни Шуберта, Брамса и Мендельсона. Выискивали на «Ютьюбе» разные интерпретации, сравнивали их и радовались как дети, когда сходились во мнении.

Паула могла бы у него остаться, могла бы провести с ним ночь, но уверяла, что забыла дома лекарства. Между тем гидрокортизон лежал у нее в сумочке. Единственное, чего не хватало, – это зубной щетки и пенки для умывания. Но Венцель счел бы это неважным и уговорил бы ее остаться.

В два часа ночи она села в такси. Венцель стоял у дома, пока машина не свернула за угол.

* * *

Она нащупала бутылку воды у кровати и сделала глоток, потом включила телефон и прочитала его сообщение. Доброе утро, любимая. Моя первая мысль, как всегда, о тебе. Каждое утро и каждый вечер от него приходит привет. Вот уже десять месяцев, без исключений.

Венцель симпатичен и Лени; она тоже нравится Венцелю.

При первой их встрече он произвел на нее впечатление, за пару секунд набросав ее карандашный портрет. Сходство было разительное, но Лени хотела больше деталей, чтобы похвастаться в школе.

* * *

Паула смотрит на часы. До возвращения Лени от отца еще девять часов. Войдя, она бросит свои вещи, пробормочет приветствие и скроется у себя в комнате, но, так и быть, пришлет отчет о проведенных выходных, без точек и запятых, прикрепив снимки ее единокровных брата и сестры и восторгаясь поварским искусством Филиппы.

Отвечая на утренний привет Венцеля, Паула чувствует, что уже соскучилась по нему.

По утрам ее страсть и нежность особенно велики. Поставив на кухне кофе, она пишет ему недвусмысленное сообщение об этом.

С тех пор как у нее есть Венцель, она уже не так сильно скучает по Лени в выходные дни. А что делать, ведь Лени уже не маленький ребенок. По утрам она пробует перед зеркалом разные типы улыбок; она вырезает и растрепывает дырки в своих джинсах, носит кофты, которые как бы невзначай сползают у нее с плеча, использует блеск для губ и отправляет загадочные сообщения в чат их 7-го «б» класса, состоящие главным образом из смайликов и сокращений. Иной раз она говорит без умолку, чтобы вслед за этим надолго впасть в агрессивное молчание. Она уже сама управляется со своими ночными кошмарами, и уже давно Паула не видела свою дочь голой. Даже тогда, когда Лени однажды утром спросила, не бывает ли в тринадцать лет обвислая грудь. А то, дескать, она посмотрела на свои грудки и обнаружила, что у них именно такая форма. И изобразила в воздухе правой ладонью смешно преувеличенную форму, прижав левый локоть к туловищу. И не успела Паула придумать что-нибудь и ответить, как Лени объявила, что все худшее ей досталось от матери: веснушки, светлая кожа, рыжие волосы, костлявые коленки, близорукость и тупость в таких предметах, как физика и химия.

Наследственность – дело случая, а не чье-то решение, заметила Паула и хотела погладить дочь по голове. Но Лени отдернулась и выбежала вон, хлопнув дверью. Вскоре, однако, вернулась и бросилась в объятия Паулы, чтобы, как видно, подзарядиться для следующей ступени отчуждения.

* * *

Дождь шел по-прежнему. Паула выжала апельсины и вспенила молоко для кофе. На столе стоял букет тюльпанов.

А всего год тому назад она бы в такое утро испытывала панику перед длительностью предстоящего дня. Она бы принялась за уборку или за стирку, пошла бы на пробежку или в кино, позвонила бы Юдит, чтобы напроситься на поездку в конюшню, к ее лошади. Ей было все равно, что делать, лишь бы было что делать. Иначе являлись демоны и принимались ее терзать.

* * *

После расставания с Людгером она часто спрашивала себя: когда же начался конец? Когда все вышло из-под контроля?

Смерть Йоханны послужила решительным переломом. Но со временем Паула относила дату своего поражения на другие, все более ранние события, пока не стало уже дальше некуда.

А началось все с одного праздника.

Паула и Юдит очутились там случайно; дело было в южном пригороде, там открывался магазин биопродуктов. А подруги были на озере, лежали нагишом под солнцем, смазывали друг друга кремом, ели мороженое и приглядывали друг за другом, как бы не сгореть. Довольные собой и своим видом, они поехали на велосипедах мимо необустроенного парка, через пойменный лес обратно в город, над которым все еще висела липкая жара.

Еще издали они заметили разноцветные воздушные шары, бадью с цветами и людей, собравшихся у магазина. Подругам хотелось выпить чего-нибудь прохладительного, и они остановились.

Людгер стоял недалеко от двери, когда они вошли в магазин. Паула сразу его увидела. Потом он скажет, что и сам заметил ее боковым зрением и после этого уже не спускал с нее глаз. Паула была в зеленом платье без бретелек цвета мха и в шляпе от солнца; из-под шляпы выбивались рыжие кудри.

Снаружи припекало солнце, на улице автомобильные выхлопы смешивались с ароматом цветущей липы, и эту ядовито-сладкую смесь задувало внутрь магазина малейшими порывами ветерка. Людгер был в льняной рубашке. Голубоглазый блондин. Никакой не завоеватель.

Вскоре после этого они покинули праздник. Вели свои велосипеды рядом и болтали.

Людгер то и дело смотрел на нее, но ее взгляда не выдерживал. Когда ему нужно было сказать что-то продолжительное, он останавливался.

Как и Паула, он предпочитал тенистую сторону улицы.

На берегу реки он бегло коснулся ее руки.

На парковой скамье в вечернем свете она его поцеловала.

* * *

В первые недели они виделись каждый день.

Встречи начинались под дубом в парке Клары Цеткин. Паула, всегда приходя раньше, видела, как он на своем гоночном велосипеде появлялся на дорожке из-за поворота, и махала ему издали. Каждое свидание начиналось с легкого смущения; правда, оно проходило после первого поцелуя.

От этого дуба они предпринимали свои прогулки по парку и приграничным кварталам города. Пауле нравилось, как он склонял голову набок и улыбался, глядя на нее. Его низкий голос и спокойная речь ей тоже нравились. Его потребность в движении действовала на нее заразительно, его знания по экологичному строительству, автаркичной жизни, флоре и фауне впечатляли ее.

* * *

Людгер часто приходил к ней в книжный магазин.

Иногда она видела, как сперва появлялась его голова, когда он поднимался на эскалаторе в отдел беллетристики. Иногда он заставал ее врасплох, когда она сортировала книги или составляла заказ. Тогда он сдержанно касался ее кисти или локтя, и она оборачивалась к нему, чувствуя тайную радость оттого, что ее коллеги видят, как он хорош собой.

Общие ночи они проводили у него. Только однажды он ночевал у нее в квартире, которую она тогда снимала на двоих с Юдит. В тот вечер они сидели втроем, с пиццей и красным вином. От любого предмета разговора Людгер перекидывал мостик к своей профессиональной области – экологическим следам, которые оставляет после себя человек, и заботе о том, чтобы их было как можно меньше. Он то и дело перебивал Юдит – углубиться в тему, исправить неточное высказывание.

Паула видела, как нервно подергивалась ступня подруги, а губы ее напряженно сжимались, и уже знала, что за этим последует.

На другой день Юдит вошла к Пауле в комнату со стопкой своих медицинских учебников и заявила, что перед выпускными экзаменами нуждается в покое, поэтому пусть Людгер больше не приходит сюда.

* * *

Ночью они лежали, тесно прижавшись друг к другу.

Их ладони или ступни то и дело соприкасались. Паула гладила его спину, а сама при этом считала удары колокола церковной башни напротив, и если до утра оставалось еще достаточно долго – она умещала свою ладонь у него между ног.

Она не придавала значения тому, как проходили их ночи, и тому, что Людгер обо всем, что они делали в эти часы, говорил это. Это тебе нравится? А это ты хочешь? Она также не удивилась, что он отпрянул, когда она впервые принялась обследовать языком неназываемые места его тела. Но в конце концов допустил это. Тихо лежал, скрестив локти поверх лица.

А потом уже и не закрывался.

Людгер рассказал о гибели своих родителей. Когда он говорил о том, что их смяло грузовиком в хвосте пробки, голос у него стал деревянный. Они тогда ехали к нему в гости. За несколько дней перед тем он получил свой диплом по архитектуре.

Паула целовала его плечи и шею, а он положил голову ей на грудь.

* * *

Через несколько месяцев после их знакомства Людгер предложил ей зайти к нему в архитектурное бюро. По голосу чувствовалось его волнение, но он не хотел выдавать причину. Когда Паула появилась в бюро «Бринкман & Крон», братья Бринкман синхронно повернулись к ней на своих вертящихся стульях – они улыбались. Людгер опустил голову, взял Паулу за руку и увлек за собой в переговорную комнату.

На столе лежал план квартиры – это был лофт с потолком высотой четыре метра и жилой площадью в триста квадратных метров. На одном дыхании он объяснил ей, в каких местах нужен подиум, чтобы структурировать пространство, и где будет лестница на открытую галерею; рассказал, почему жилище функционирует и без отдельных комнат, и даже без разделительных стенок. Увлеченный собственным воодушевлением, он наконец мимоходом обронил:

– Здесь мы будем жить.

Паула ничего не сказала. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы понять.

Она вспомнила, что он не раз говорил о церкви напротив его дома: мол, она угнетает его. Людгер не хотел, чтобы эта церковь каждый день напоминала ему, какие строения люди Христа, как он их называл, возвели своему Богу из благоговейного ужаса.

– Что ты на это скажешь? – спросил он. – Ты рада?

* * *

На следующий день они поехали на велосипедах осмотреть сам лофт. Встретились все под тем же дубом в парке. Уже в шапках, шарфах и перчатках, они направились в один из тех кварталов, куда сама Паула ни за что бы не свернула, но Людгер предсказал ей скорое развитие этого района. Лофт располагался на улице с булыжной мостовой, окаймленной деревьями, из окон открывался вид на канал, а здание походило на вокзал. Поблизости не было не только церкви, но и почти ничего другого. Внутри неоштукатуренных стен было холодно, и ее первым импульсом было уйти отсюда как можно скорее.

Людгер разложил на полу план помещения. Он обошел весь зал, проверил кирпичную кладку и окна и начал описывать будущие преобразования. Паула уже видела кухонный блок на деревянном подиуме, уже чувствовала дощатый пол у себя под ногами, поднялась по лестнице в спальное пространство и с галереи, опершись на перила, оглядела все помещение.

* * *

Прощание с Юдит далось ей тяжело.

Целых пять лет они прожили вместе. У нее не было человека ближе Юдит. Их матери в детстве катали их рядом в одинаковых колясках, они ходили в одни и те же ясли, в один и тот же детский сад и в одну и ту же школу. Они вместе прошли обряд конфирмации, и даже месячные начались у них в один и тот же месяц одного и того же года, и обе они покинули свой Наумбург в восемнадцать лет. Юдит уехала в Лейпциг изучать медицину, а Паула отправилась в Регенсбург постигать премудрости книжной торговли.

Во время переезда Юдит то и дело путалась у Паулы под ногами, ничем не помогая. Все ее восторги по поводу новой квартиры она выслушивала молча и простилась с подругой еще до того, как была вынесена последняя коробка.

* * *

В первые месяцы совместной жизни у Людгера была одна тема – проект санирования в центре города. Речь шла о жилом доме семнадцатого века. Несмотря на все предпринимаемые меры, дом то и дело снова отсыревал и подвергался заражению плесенью. У архитектора, которому этот проект был поручен изначально, отняли заказ. Новый пересчет стоимости санации в несколько раз превосходил исходно установленную верхнюю границу, и Людгер воспользовался этим шансом. Он написал предложение, которое никто не смог бы перебить. Оно было настолько дешевым, что вызывало недоверие, а решение проблемы звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Изобретатель метода, реставратор Хеннинг Гросешмидт, успешно применял во многих замках и музеях термостатирование по принципу распределения обогрева. Людгер был его учеником. Он много раз посещал семинары Гросешмидта.

Вместо обычных обогревателей в наружные стены под штукатурку закладывались обогревательные трубки, и благодаря равномерной подаче тепла на всех уровнях с проблемой отсыревания и плесенью было покончено. Климат внутри помещения улучшался, качество воздуха повышалось, расход энергии, равно как и расходы на обслуживание, были небольшими.

Даже за ужином он раскладывал чертежи и объяснял Пауле, насколько глубоко под штукатурку нужно закладывать трубки, из какого материала их делать, в каких зданиях этот метод уже был успешно использован. Само слово термостатирование звучало в его устах почти благоговейно, и ни разу он не обсуждал с таким же воодушевлением детали предстоящей свадьбы.

От венчания Людгер отказался, и Паула смирилась с этим. Ей казалось правильным добиваться единодушия согласием, а не возражениями. С ее стороны на свадьбе присутствовало большинство гостей. Людгер пригласил братьев Бринкман с женами и ту команду, что уже участвовала в переезде. Из его родственников не было никого. Его контакты ограничивались коллегами, заказчиками и мастеровыми.

Планирование меню взяла на себя Паула – как и заказ напитков, оформление приглашений и декорирование квартиры. Только в выборе музыки Людгер тоже высказал свои пожелания.

Над этим они просидели половину ночи. Людгер прослушивал джазовые записи, выбирая лучшие пьесы, при этом курил, иногда тихонько подпевал, а когда Паула после второго бокала вина спонтанно принялась танцевать, он смотрел на нее. Делал он это со своим типичным смущением, которое Паула уже хорошо знала.

Вобрав голову в плечи, он сидел, поднеся ко рту бутылку пива, и непрерывно следил за ней взглядом.

Когда Паула упала к нему на колени, он отставил пиво в сторону, обнял ее за талию и поцеловал. Но сразу после этого отстранил ее от себя и встал. Тело его вытянулось в струнку, он окинул взглядом все помещение и с воодушевлением объявил, что и в этой квартире термостатирование было лучшим решением.

Не тот человек, какого хотелось бы иметь около себя.

Паула надеялась, что время зарастит это расхождение мечты с действительностью.

* * *

На ней все еще ночная рубашка, когда она после завтрака выходит на балкон и смотрит вниз, в сад. Это уже пятая квартира Паулы в этом городе; наконец-то она чувствует себя «в своей тарелке».

В этом общедомовом саду, отделенном от соседних участков высокой каменной стеной, цветут крокусы и подснежники. Внизу, под Паулой и Лени, живет семья с двумя маленькими детьми, а в высоком первом этаже – пожилая супружеская пара. Между соседями установилось в основном мирное сосуществование. Только сад иногда приводит к небольшим разборкам. Желание пожилой пары, чтобы во всем был порядок, сталкивается с бесплановым спонтанным высаживанием растений членами семейства из среднего этажа. К тому же из этих посадок мало что приживается. Но в целом все считаются друг с другом и раз в году устраивают в саду летний праздник.

Паула медленно прохаживается по балкону из одного конца в другой – балкон растянут на три комнаты, и из каждой есть выход на него. Дождь постепенно утихает, а от Венцеля все еще нет ответа. Может быть, он у себя в мастерской – работает; может, еще не прочитал ее сообщение, а может, он уже на пути к ней. В том, что он придет, она не сомневается.

Она скользит ладонями по деревянным перилам балкона, потом обращает внимание на движения своих рук, ладоней, а следом за этим замечает также свое дыхание и осознает тот факт, что ей нужно специально напрягаться, чтобы ощутить собственное тело. Оно не дает о себе знать ни болями, ни обездвиженностью, ни чрезмерной слабостью. А ведь она давно перестала рассматривать эту естественность как необходимую, само собой разумеющуюся.

Во времена их брака с Людгером ее взгляд был устремлен в неопределенное будущее, а после смерти Йоханны – в обостренное прошлое. А в настоящем она услышала звонок домофона и побежала открывать дверь.

Венцель принес цветы, которые сам нарвал по дороге через Розенталь, потом они расставят их в маленьких вазах по всей квартире Паулы.

Свои редеющие волосы он коротко стрижет. Венцель первый мужчина, который не пытается придать им форму. Первый, кто иногда заботится только об ее удовольствии. Первый, кого она не представляет своим родителям.

Она берет его за руку и ведет в спальню.

Пока он медленно раздевает ее, велит ей лечь на живот и кончиками пальцев твердо проглаживает ее от затылка до бедер и раздвигает их, она чувствует, что уже не может сдержать воспоминания, которые давно замкнула в себе. И тогда рассказывает ему о мужчинах. О том, как далеко она зашла, какие вещи позволяла им, лишь бы ощутить боль другого рода. Боль, которая перевешивала бы ту скорбь, что терзала ее, как демон, отпущенный на волю. Заливаясь слезами, она рассказывала о том, чего стыдилась и что нравилось ей, несмотря на этот стыд, и о том, как подчиненность и унижение позволяли ей на несколько часов забыть о смерти ее ребенка. И когда она умолкла, он целовал ее, следуя губами по пути, проделанному кончиками пальцев.

* * *

Утром свадебного дня они проснулись от шума. На ночь окно оставалось открытым, и в него залетела птица. Она панически металась среди ламп и мебели. Она билась в стекла окон и падала на пол, брала новый разгон и снова промахивалась, попадая не в то окно.

Паула вскочила с кровати. Она распахнула все окна. Сердце у нее колотилось. Всякий раз, когда птица билась о стекло, она вздрагивала. Людгер помогал ей. Они сообща гоняли ее по огромному пространству лофта. Но тщетно. Она не находила выхода. Было еще рано, сумерки медленно растворялись в розоватом свете утра. Птица отдыхала на полу, и они решили ждать.

В постели Людгер тесно прижался к ней. Обнял ее и окунал голову в ее волосы. Кончики его пальцев гладили ее живот. Когда по ее телу прошла дрожь, он перестал двигаться и замер. А вскоре снова заснул.

Паула прислушивалась к ударам крыльев и коротким, резким вскрикам птицы, тогда как ее пальцы двигались между ее разведенными ногами. Она осторожно высвободилась из его объятий. И лежала на животе, вжимаясь лицом в подушку.

Позднее ее разбудил звон будильника. Она тотчас встала и осмотрела помещение. Птица исчезла.

* * *

Из свадебного путешествия, которое они провели, странствуя пешком в Вогезах, Паула вернулась приятно утомленная. От горы Сент-Одиль они добирались через Коль-дю-Кройцвег до Кайзерсберга, а потом южнее прошли насквозь природный заповедник, при постоянно меняющейся погоде и – по оценке Паулы – с опасными для жизни подъемами и спусками. Иногда они часами шагали друг за другом без слов, потому что тропы были слишком узкими, а речь отнимала слишком много сил. Потом снова подолгу шли рядом и расписывали себе будущее. На некоторых участках пути они подолгу не встречали ни души. Привалы с перекусом они устраивали на солнечных полянках, в руинах замков и развалинах старых военных крепостей.

Как только они усаживались, Людгер разворачивал карты. Их у него было много в разных масштабах, и он постоянно показывал Пауле точку, в которой они сейчас находились. Пока ели хлеб, сыр и яблоки, он объяснял ей маршрут на следующие часы. Его восхищение точностью карт, на которых были отмечены даже мелкие тропы, не знало границ.

В сельских гостиницах и на турбазах, где они останавливались на ночлег, им приходилось размещаться в многоместных комнатах вместе с другими путешественниками. Только в первую и последнюю ночи их десятидневного похода они брали номер в отеле, с собственной ванной и удобной двуспальной кроватью, и только в эти две ночи они могли заняться любовью. Людгер имел обыкновение после этого свернуться калачиком и умостить голову на груди Паулы. Так он лучше всего засыпал. Если Паула осторожно выворачивалась из-под него, потому что не могла заснуть в таком положении, он придвигался к ней. Даже в глубоком сне придвигался, как только терял контакт с ее телом. Тогда Паула вставала с одного края кровати, чтобы перелечь на другой, пустой край. И тем не менее ей нравилось это физическое подтверждение его любви.

* * *

В первый рабочий день после этого путешествия коллеги встретили Паулу ее новой фамилией: Паула Крон. И когда Марион, работавшая с Паулой в отделе беллетристики, в конце рабочего дня крикнула: «Паула, твой муж пришел!» – она выпрямилась и улыбнулась.

Это было одно из тех мгновений, которые она и впоследствии не перестала ценить.

В джинсах и льняной рубашке, Людгер стоял перед столом с новыми поступлениями и махал ей рукой. Почему это вселяло в нее гордость, она не могла бы объяснить.

* * *

Гормональное помутнение нарастало.

Часто по вечерам Паула оставалась в лофте одна. Если она открывала окно в сторону канала, то оттуда устремлялся гниловатый запах грязной воды, а когда закрывала окно, внутри устанавливалась зловещая тишина. Ее собственный голос отдавал гулом в этом огромном помещении. Здесь не было ни одного изолированного помещения, если не считать кубическую выгородку посередине, где находилась ванная.

Каждый вечер она ждала возвращения Людгера домой. Заказ на термостатирование захватывал его целиком – как никакой другой проект, и он часто возвращался поздно. В часы ожидания она готовила или читала, разговаривала по телефону или стояла у окна, никогда не забывая, что все ее дела есть лишь возможность скоротать время. Напряженность заканчивалась только со звуком его ключа в замочной скважине, и Паула спрашивала себя, действительно ли это была всего лишь пустота в квартире, а не внутри нее.

То и дело в лофт залетали птицы. Не все находили выход. Однажды на полу у обеденного стола очутился голубь со сломанным крылом. Мертвый воробей лежал под окном, через которое и влетел.

Отныне и впредь все окна оставались закрытыми.

* * *

Каждое воскресенье они завтракали в кафе «Телеграф».

Людгер читал газету «Франкфуртер Альгемайне» и «Новую цюрихскую газету», Паула просматривала журналы «Шпигель» и «Цайт».

Они катались по велосипедным дорожкам вдоль рек Заале и Мульде, ходили на выставки, в кино и спорили о том, какой выбрать фильм. Людгер предпочитал документальные фильмы, Пауле были интересны биографии людей искусства. Людгер считал, что Паула по-настоящему не выдержала бы ни одного дня из жизни Георга Тракля, ни одной недели из жизни Камиллы Клодель. Она же упрекала его в том, что он все принимает слишком всерьез, лишен чувства юмора и легкости, а он возражал тем, что именно эта легкость, эта беззаботность как раз и погубит мир.

Они спорили о вещах, которые казались им бесспорными. Когда они ездили на велосипедах, он уезжал далеко вперед. И потом оглядывался, поджидая ее. Он мчался на своем велосипеде на светофор, который как раз переключался на красный, и на другой стороне продолжал ехать вперед, а Паула тем временем стояла в ожидании, когда загорится зеленый. И маршруты тоже задавал он. Из любой точки внутри города он мог проложить лучший маршрут до любой цели. Попытки Паулы возразить терпели поражение при первом же взгляде на карту, которая всегда оказывалась при нем.

Иногда он намеренно оставлял ее позади и ехал своим путем. Она знала, что раздражает его, но знала и то, что примирение состоится в постели.

Когда Людгер сердился, он не сдерживал свою физическую силу. И в постели был более раскованным, чем обычно. Такие моменты давали Пауле надежду. В остальные ночи она лежала без сна, вывернувшись из его объятий, и не знала, куда деваться со своим неутоленным желанием.

* * *

Переезд из лофта был первым решением, которого добилась Паула.

Разумным оно не было. Цены аренды росли, и Людгер оказался на грани кризиса.

Несмотря на успех, он больше не получал заказов на термостатирование. А цель казалась ему такой близкой. Очень скоро компания «Бринкман & Крон» могла бы получить известность как лучшее архитектурное бюро в сегменте экологического домостроения. Он отказывался от других, более выгодных заказов и ссорился с братьями Бринкман.

К этому времени ребенок у нее в животе вырос приблизительно до восьми сантиметров. Он уже мог засунуть в рот большой палец, держать между пальцами пуповину и активно двигаться.

Снимок ультразвукового сканирования лежал между ними на столе. Паула плакала. Она что-то говорила ему и о чем-то его умоляла.

– Перегородки и комнаты? Ни за что! – повторял Людгер и отрицательно мотал при этом головой. Кровать достаточно широка для троих, и лофт идеально подходит для маленького ребенка. Возможны игры любого рода. Можно кататься на велосипеде, прыгать с трамплина, качаться на качелях – чего еще желать?

* * *

Когда Паула встала из-за стола, она вытерла слезы, взяла ультразвуковой снимок и спрятала его в сумочку.

В следующие месяцы она колесила на своей «антилопе» по всему городу. Она созванивалась с маклерами и частными арендодателями, осматривала какие-то квартиры и делала предварительный отбор, который вечером предъявляла Людгеру.

И тогда оказывалось, что эти квартиры находились в тех районах города, которые Людгер даже не рассматривал, – на улицах, лишенных деревьев и потому непригодных для жилья, в таком состоянии санации, которое его не устраивало, с соседями, которые уже по одному только описанию были ему несимпатичны. Он исключал возможность жить дверь в дверь с адвокатами, налоговыми консультантами или маклерами по недвижимости. Он ненавидел их джипы, из которых они смотрели на остальных свысока, пренебрегали правилами преимущественного права проезда и парковались во втором ряду. Ему были отвратительны символы их статуса, их заказы на вырубание деревьев ради новых парковочных мест, их полное неприятие правильного образа жизни.

Когда однажды они стояли на балконе полусанированной четырехкомнатной квартиры, глядя на южный пойменный лес, и Людгер наконец согласился, Паула уже не почувствовала радости. Затхло-сырой запах дикого чеснока вызывал у нее дурноту. Она оперлась о перила балкона и закрыла глаза.

Квартира располагалась в доме на задах. Туда не доносился шум автотранспорта, там не грохотали трамваи, слышались лишь голоса птиц да шорох зеленых крон. До центральной части города было минут десять на велосипеде, до работы им обоим недалеко. Вся лестничная клетка была уставлена велосипедами, и, из какого окна ни глянь, машину не увидишь. Это было прекрасно.

* * *

В день переезда Паула могла лишь присматривать за происходящим и давать указания помощникам. До родов ей оставался срок четыре недели. У нее отекали и болели ноги, опухшим ступням было тесно в обуви. Ее мучила изжога, и она сильно уставала. Больше всего ей хотелось, как улитке, забиться в укрытие своего домика.

Но в конце дня посреди неразберихи коробок, чемоданов и частей разобранной мебели на своем месте стояла лишь кровать. И когда Паула наконец легла, она думала о ночах, проведенных в этой кровати без сна, и о ребенке у себя в животе, пока безымянном.

Ребенок родился на две недели раньше срока и угодил в ту же самую кровать. Домашние роды были идеей Людгера. Она утаила это намерение от Юдит, которая временно уехала в Ганновер на учебную медицинскую практику. Паула знала мнение своей подруги. Она бы сказала: «Средневековье какое-то. С ума посходили».

Свои собственные страхи она успокоила уверенностью, что врач явится через несколько минут, если только понадобится. И коллеги помогли ей укрепиться в решении рожать дома. Кругом ходили слухи о мультирезистентных микробах. Больница была не таким надежным местом, как собственная кровать.

И вот она стоит перед ней на коленях и сморит вверх. Голая лампочка свисает на проводе с потолка. Еще не подключили светильники и не собрали стеллажи. Прошло уже двадцать минут после ее звонка. А ведь она попросила его – правда, без особой надежды: «Возьми такси».

Но, как она и ожидала, Людгер поехал домой на велосипеде. Она услышала его ключ в замочной скважине, его шаги в прихожей и шум его отброшенной сумки – и все, больше ничего. Схватки все смели прочь, ее восприятие сузилось до поясницы и нижней части живота.

В последующие девять часов он часто выходил и снова возвращался. Становился на колени перед ней, ложился рядом, держал ее за руку и вытирал пот у нее со лба.

– Резинку для волос! – кричала она. – Выключи музыку! – приказывала она и: – Закрой окно!

И когда акушерка наконец разрешила ей тужиться, у нее уже не было сил на слова.

Но как быстро, однако, бледнеют детали, как быстро забывается боль. Акушерка положила младенца на живот Паулы, и, когда увидела, что это девочка, она с улыбкой откинулась на подушку. Людгер перерезал пуповину, и вскоре Лени Антония Крон уже присосалась к груди Паулы.

* * *

Три недели Людгер оставался дома.

В эти три недели он, она и Лени не разлучались. Даже во время кормления он лежал рядом с ними. Необходимые отлучки во внешний мир он совершал со всей возможной поспешностью. Они были как силовое поле, которое теряло силу, как только один из них выпадал из замкнутой цепи.

Акушерка в свой последний визит сказала, что редко ей встречалась семья, где все протекало бы так гладко, как у них.

В их последний общий день они встали на рассвете. Паула полежала бы еще: ночью она каждые два часа кормила Лени. Усталость была так велика, что даже дорога до туалета казалась ей слишком долгой.

В парке было пусто. Над полянами стелился утренний туман. Было по-осеннему холодно. Когда они дошли до того дуба, который когда-то был постоянным местом их встреч, Людгер снял с плеч рюкзак, распаковал кирку и лопатку и принялся рыть яму. Кирка попала в корень, отскочила и чуть не задела его по голове. Тогда он поискал другое место.