«Полутораглазый стрелец» kitobidan iqtiboslar, sahifa 2

Кульбин торжествовал. Он размяк от умиления и договорился до того, что в лице нас троих, отныне, несмотря на все наши различия, тесно спаянных друг с другом, он видит… Пушкина. За Пушкина обиделся я один: и Северянин и Маяковский явно обиделись каждый за себя.

Пафос отрицания, иконоборчества, в широком смысле, всегда заключает в себе нечто подкупающее.

Гениальные творцы искусства никогда не опережали теорией практику, а строили теорию на основе ранее созданных вещей.

Искусство - искажение действительности, а не копирование ее. Фотография тем и плоха, что никогда не ошибается.

Во что превратилась бы вся наша живопись, если бы в один прекрасный день мы вдруг проснулись со способностью различать сверх семи основных цветов солнечного спектра еще столько же? Самые совершенные холсты утратили бы свою глубину.

В позе раненого гладиатора возлежал на турецком барабане Маяковский, ударяя в него всякий раз, когда в дверях возникала фигура забредшего на огонек будетлянина...

Между Ксаной трех измерений, сидевшей рядом со мной, и ее плоскостным изображением, рождавшимся там, у окна, незримо присутствовала Ксана хлебниковского видения, которою он пытался овладеть на наших глазах.

Василий Брюсов привычно жевал страницами «Русской Мысли» поэзию Маяковского и Лившица.Брось, Вася, это тебе не пробка!..

Нимфоманическое РондоБольная девственностью, ты,

Как призрак, бродишь в старом доме,

Лелея скорбные цветы,

Тобой взращенные в содоме

Нимфоманической мечты.Когда влюбленные коты

Хрипят в мучительной истоме,

Ты ждешь вечерней темноты,

Больная девственностью…Окно. Далекие кресты

Пылают в предзакатном хроме…

Ты все одна — и в доме, кроме

Твоей, все комнаты пусты…

Ты плачешь, заломив персты,

Больная девственностью…

Из-под стола вас любил, как пес: тебя, концом сандалии

Почесывавший мне рубиновую плешь,

Тебя, заботливый, в разгаре вакханалии

Кидавший мне плоды: «Отшельник пьяный, ешь!»Остроты стертые, звучали необычней вы,

Мудрее, чем всегда… Я славил пир ночной,

И ноги танцовщиц, и яства, и коричневый

Собачий нос, и все, что было надо мной.Но вот — благодаря чьему жестокосердию? —

Я вытащен наверх, на пьяный ваш Олимп,

И вижу грязный стол, казавшийся мне твердию,

И вижу: ни над кем из вас не блещет нимб!О, если бы я мог, скатившись в облюбованный

Уютный уголок, под мой недавний кров,

Лежать на животе, как прежде очарованный,

Как смертный, никогда не видевший богов!