Kitobni o'qish: «История США», sahifa 24
Приложение
Письма с фронта367
* * *
16.7.1943 г.
Гутена, дорогая, я очень хотел бы «пофилософствовать» насчет наших с тобой писем, написанных почти в один день, с одинаковыми мыслями, одинаковыми словами насчет «дцать» и 42, которых не боюсь. Убьют – 42 или 22 – одно и то же. Не убьют – 42 для меня не будет существовать, я безусловно молод и буду таким до конца, насчет, насчет, насчет. Увы. Времени нет. Наступаем уже дней 6. Очень у наших жаркие бои. Немцы – бегут. Я подолгу гляжу на их обезображенные трупы. Гляжу на трупы впервые в жизни и с удовольствием. Разговаривал с пленными. Эренбург прав. Все они сволочи. Раньше на-глые, теперь трусливые. А видела б ты, как эти завоеватели мира бегут от нас как зайцы. Но ты права. Мой пыл удовлетворен. Я за конец войны. Надеюсь – в этом году прикончим. Целую, Гутена, горячо тебя и Светика.
* * *
25.12.43.
Здравствуй, дорогая Гутенка.
После некоторого перерыва снова воюем на новом на-правлении. В моем родном городе побывать не удалось, т.к. мы свернули в другую сторону. Сегодня мы перешли в наступление после 2-х часовой артподготовки, основа-тельно набили немцам морду и пошли вперед. Многих убили, многих взяли в плен. Некоторых я видел. Большинство мальчишки ничтожные. Но я увидел одного и понял, как прав Эренбург, требуя, чтобы немцев убивали, как зверей. Высокий, здоровый, руки в карманах, длинные черные волосы, лоб каторжника, глаза мрачные, зверские. Этого не перевоспитаешь. Мы очень хотели сами его подстрелить, но было светло. Мы просили конвой об этом. Думаю, что это справедливое будет сделано. Может быть он убил Георгия. За что ему жить.
Вчера получил письмо из Киева от дяди Бори. Он там работает. Просил передать тебе привет и горячо тебя по-целовать, что я и выполняю.
Очень давно нет от тебя писем; может быть, еще долго не будет из-за нашего переезда (мы ехали 12 суток). Единственная надежда получить сразу несколько писем. Через несколько дней Новый, 1944 год. И снова не можем мы выпить вместе, повеселиться, попеть. Хоть ты-то там встреть его как следует, не взирая ни на что. Мне придется выпить (если будет водка) под рев вражеских снарядов. Ну, так с Новым Годом, Гутенка, давай губы. Вот. Ну, не рыдай. Встретимся. Светик, поцелуемся с Новым Годом. Мы с тобой еще и подурим, и подеремся. Все будет. Что касается Галки, так я с ней, можно сказать, незнаком, а к незнакомым женщинам я не пристаю. Целую вас, дорогие мои. Потерпим еще.
* * *
14.1.44.
Гутенка, дорогая. Я думаю, что ты уже начала получать письма с Украины, после перерыва, который был вынужден на время переезда.
Из газет ты знаешь, что времени мы не теряем, что немцам жарко здесь, что они бегут и бегут неплохо, что после Житомира мы взяли Бердичев и идем сейчас на Проскуров и Винницу. Сарны – наши. Белая Церковь тоже. Ты довольна.
Наши товарищи из 2-го укр. фронта также бьют немцев хорошо. Да, а какова моя Александрия, а? И даже дивизии Александрийские есть. Работаю я так же, как работал. Все у меня в полном порядке, но скучать я начинаю все больше и больше. Совершенно меня уже не удовлетворяет работа, мала она, не разнообразна. В новой своей квалификации я давно уже не расту, не на чем идти вперед, все одно и то же.
К сожалению, во время перерыва для нас в военных операциях я не принял энергичных мер к откомандированию и переводу на другую работу, а теперь поздно, идут бои.
При первой возможности буду добиваться назначения в армейскую мастерскую.
С огромны нетерпением жду письма о Вольке, Мишке, Абрашке. Мишке Усышкину дважды писал, поздравлял со вторым орденом, писал о своем, но он прохвост, молчит. Может быть не доходят до него письма.
Напиши ему: Куйбышев (областной). Безымянка. За-вод им. Фрунзе. Слышала ли ты, что Ака Корнев (в числе нескольких геологов) – лауреат Сталинской премии.
Обратила ли ты внимание, что один из авторов нового Гимна – Эль-Регистан. Ты помнишь его по Самарканду, мы вместе с ним писали и выпивали.
Как видишь, я довольно внимательно слежу за газета-ми, за тем, что делается в тылу.
Меня, например, интересует, переселилась ли Гутена Иоффе в ванну с двухкомнатной квартирой. Вот раздолье. И каким образом это удалось. Еще меня интересует, как реагировал трест № 14 на смерть Георгия, как его мать, как Дуся, Лиля и прочие. Ты мне о них еще не писала.
Еще я хочу знать, где была Светик на елке. Я очень на-деюсь, что ты, конечно, устроила елку! Только кто же был Дед-Мороз. Я каждый день здесь думал и говорил об этом. Будь здорова, не тоскуй, не волнуйся. Целую тебя, Гутена.
* * *
30.3.44.
Гутена, дорогая.
Я редко теперь пишу, но ты должна мне посочувствовать. Жизнь моя пошла цыганская, благо кстати приблизились к границам Румынии. Долгое время воевал я пеш-ком из-за распутицы. Сейчас дороги немного получше, и я снова в своем салон-вагоне, но времени от этого у меня не очень прибавилось.
Дело в том, что господа-немцы уж очень хорошо на-учились бегать, а нам необходимо их догонять, т. к. нет никакого смысла выпускать их с нашей земли в живом состоянии.
После того, как мы взяли Проскуров, занимаемся сей-час будничным делом уничтожения окруженных группировок.
Все мы здесь надеемся, что скоро, совсем скоро на наших участках не будет ни одного немца с оружием, и тогда мы проедем к самой границе и начнем дергать усы румынских скрипачей.
Я, ты знаешь, всегда мечтал поехать за границу. Правда, меньше всего я думал об этой паршивой Румынии. Но по воле командования ознакомление со среднеевропейским зверьем придется начинать именно с этих потомков цыганских племен.
Полагаю, что настроения у вас, тыловиков неплохие, т. к. даже мы здесь восторгаемся головокружительными успехами 2 и 3 укр. фронтов. Однако и мы в последнее время двинули вовсе неплохо.
Какой исключительный разгром немецкой армии, причем группы одного из их сильнейших полководцев – фон Манштейна.
Подумай, Гутена, какая гениальная (и простая, конечно) мысль Сталина: начать генеральное наступление в самую распутицу. Насколько это было неожиданно для немцев можно судить по тому, насколько это было неожиданно для всех нас.
Трудности наступающих были, конечно, огромны, но зато, какой результат, какие трофеи, сколько их уничтожено.
Вот почему мои письма редки. Впрочем и от тебя меньше писем, но возможно, и это результат наших постоянных передвижений.
Теперь постараюсь писать чаще, но гарантии никакой.
Светику недавно отправил открытку с замечательными собственными стихами.
Целую крепко-накрепко. Твой бравый Вояка.
* * *
19.4.44.
Гутена, здравствуй, песья дочь.
Чего-то давно от тебя нет писем. Уж не выехала ли ты в Баку.
Наша часть, пару месяцев назад награжденная орденом Ленина, несколько дней назад снова отличилась. Яростный и кровопролитный бой с немцами закончился тем, что немцы не прошли, тем, что мы подбили и сожгли десять танков и самоходок противника, тем, что мы сами получили некоторые повреждения.
И вот теперь дело чести Бориса Львовича, чтобы все было восстановлено. Для этого я уже дня три, как выехал с передовой немного в тыл и развернул работы.
Дело ясное. 10 немецких танков сдохли. Наши пушки все до единой подобьют еще не один десяток танков. И понадобится на это всего дней 5.
А там снова на передовую, снова бить немцев, снова восстанавливать материальную часть. Скучать, Гутенка, не приходится.
Получил открытку от Абрашки. Очевидно он в отдельной Приморской Армии. Там же, наверное, где и Сережа. Пьют они, черти, теперь крымское вино. Ответил ему.
Получил записку от Аки Корнева. Ты из газет должна знать, что он лауреат Сталинской премии. Сам он об этом скромно умолчал. Записку его мне переслал Дудка. Тоже ответил ему.
От Вольки ничего нет, адрес его я посеял.
Дудка мне прислал (давно уже) хорошее письмо, с потугами яростной критики моей персоны, а по существу – последнее, нет, вернее, первое слово подсудимого. И все-таки хорошее письмо. Соответствующее – по длине, по тону, по содержанию – написал ему.
Устал, иду спать. В 7.00 вставать. Спокойной ночи. Целую твой чудный носик.
* * *
25.08.44.
Гутена, родная.
Снова, судя по твоим словам: «я уже писала», я вижу, что не все твои письма получаю. Очевидно, и мои доходят процентов на 50. Почта сейчас работает неплохо. Воюем мы, как видишь, неплохо. Мы давно уже за границей. На другой день после взятия Львова я был там. Город действительно чудесный. Немного напоминает своими зданиями и зеленью Киев, но без 7 холмов. Был я в театре. Оказывается, один из самых красивейших (Одесский не в счет, он вне конкуренции).
Осматривал один из старинных (300 лет) замков знаменитого польского пана, князя Сапеги возле Перемышля. Замок, как полагается постройки времен Ивана Грозного, с зубчатыми стенами, со рвом, часовней, башнями, могильными подвалами, огромными танцевальными залами, дубовыми стенами княжеских комнат и… с электричеством, паровым отоплением, теннисными площадками.
Надеюсь, что буду иметь возможность описать тебе и Краков, и Варшаву, и Берлин, но последний, очевидно, описать будет трудно. Очевидцы говорят, что его уже сейчас на 75% не существует.
Немцы все же наполовину обманули меня. Помнишь, я всегда говорил, что когда мы подойдем к границам Германии, генералы удушат Гитлера, и войне будет конец. В первой части я оказался знатоком немецких генералов, но не ожидал, что эти в прошлом такие талантливые полководцы и стратеги к 44 г. так измельчали, что не смогли толково сделать простое дело, провалились, сами полезли в петлю и войну затянули.
Еще миллионы смертей. Я все же уверен, что к Новому году я пришлю тебе поздравление из ставки фюрера.
Теперь скажи, когда твои девочки перестанут болеть. Что за дьявольское наваждение. Ведь в каждом письме кто-нибудь из них болен. Черти маленькие.
Гутена, я подыхаю. Без книг. А тут еще Абрашка раз-дразнил. Сидит в Ярославле и запоем читает романы изд. 18… г. Здесь же совсем, конечно, нет русских книг. Когда-то я тебя просил, посылать мне бандеролью по одной книге, но ты то письмо, наверное, не получила.
Попробуй, пошли. Может быть дойдут до меня. Вот будет радость. Да, я тебе, поцелую в лысину. Никаких лысин. Да и нет их у меня, и не будет. Будь здорова, Гутенка. Целую тебя в барабулю (по-польски – картошка). Целую девочек.
* * *
6.11.44.
Гутене Иоффе.
Копии: Усышкину, Авшарову, Шапиро, Кацу С получением сего немедленно выслать свои предложения по организации встречи друзей после войны: 1. Когда; 2. Где; 3. Насколько; 4. и т. д.
Проекты разработать подробно, реально, срочно (до окончания войны). Глупые проекты будут отосланы обратно с соответ. критикой. Нежелание выслать предложения будет расценено как саботаж.
Председатель оргкомитета Б. Чер. (подпись)
* * *
1.11.44. Гутена родная,
Письма твои получил, но совсем сейчас нет времени: и работы много, и болею основательно. Скоро напишу.
Только вот что: что это у вас за чудило-докладчик там у вас «поднимает» настроение нелепостями вроде окончания войны через полтора месяца. Плюнь на него. Война кончится тогда, когда немцы капитулируют. Это будет тогда, когда мы их удушим. Это же в свою очередь известно только Верховному Командованию.
С праздником, целую крепко, крепко, горячо в губки.
* * *
6.2.45.
От тебя не имею писем полтора месяца. Очевидно что-то у тебя случилось. У меня настолько сложна и трудна обстановка в связи с бешеными темпами наступления, что к ночи, когда бы только я и мог написать что-либо толково, я основательно выдыхаюсь, и совсем не работа-ют мои писемные центры.
Хоть и хочется мне рассказать впечатления от Герма-нии, но придется тебе потерпеть. И может немало потерпеть, т. к. мы не собираемся почивать на лаврах и ревниво следим за успехами маршала Жукова, который уже в 70–80 км от Берлина.
Пиши, Гутена.
Напиши Мишке А. Адрес я тебе сообщал. Целую крепко.
* * *
16.2.45.
Гутена, родненькая.
Сегодня получил от тебя письмо от 1 января после 2-месячного перерыва. Я думал, что у тебя что-то случи-лось. По всем признакам и от меня ты не получала много писем.
Очевидно, частичное объяснение этому бешеные темпы наступления на территории Германии. Воевать здесь весело и приятно. Чем дальше вглубь Германии, тем больше нарастает в наших войсках злоба потому, что становится ясной и явной неимоверная жадность этих людей, которые жили неплохо, за 5 лет войны грабили всю Европу и все это складывали в свои склады, магазины, квартиры, шкафы, но которым все было мало. И вот теперь мы освобождаем этих людишек и от их, и от чужого имущества: они бегут от нас, зная свою ответственность, они оставляют все. Их города и села горят.
Праздник на нашей улице. Наш Сталин – умница. Я буду, Гутена, в Берлине. Жуков от него в 75 км, да и мы не так уж далеко. Я только думаю, что моей знаменитой квартиры на Фридрихштрассе, 15 не существует – ее разбомбили давно. Все-таки я туда пойду. Интересно, что же я себе облюбовал. Я уже всех своих военных друзей пригласил на «новоселье».
Но я там буду. Ты не забыла, что в день ухода в армию в 1941 году я наметил себе эту квартиру. Я буду в ней или на ее месте.
Да, Мишка А. бомбит меня требованиями твоего адреса. Напиши ему: полевая почта 16058 А. Он там собирается доколачивать недобитых фрицев в Прибалтике и скулит, что это скучно, хочется вперед. Абрашка замолчал и скис.
Пока что из всех лучше всего мне, я один за границей. Доволен весьма. Заграниц с меня хватит. В Берлин, а дальше в СССР.
Целую крепко. Светик дорогой, целую тебя в носик.
* * *
23.2.45.
Несколько дней назад Борис отправил тебе посылку. Когда получишь, сообщи мне, что в основном там будет.
По-прежнему от тебя писем нет.
Из газет ты знаешь, что идут жестокие бои. Чем дальше вглубь Германии, тем ожесточеннее немцы сопротивляются. Ну что ж. Об этом нас предупреждал Сталин. Мы к этому были готовы.
Начинает появляться население – жалкое, гадливое, трусливое как побитые псы.
Что у тебя? Как с предполагаемым отъездом? Видимо, дальше предположений никуда ты не поедешь. А зря.
Сегодня у меня два праздника. 25 лет Красной Армии. Двухлетие части, которой я командую. Буду вручать награды. Буду пить вино, шампанское, сварю глинтвейн. Выпью за твое здоровье. Целую тебя в губки.
* * *
25.3.45.
Наконец-то, Гутена, получил сегодня два твоих письма от 15 и 24 февраля. Месяца полтора ничего не получал и решил, что случилось чего-нибудь.
Еще раз убеждаюсь, что много твоих и моих писем не доходит. Никакого пригласительного билета на елку я не получал. Мои письма с марками и другие, а я писал очень часто, ты, очевидно, не получила. Писал тебе раза три о том, что в феврале тебе отправлена посылка.
В январе мне присвоено воинское звание инженер-ка-питан. Надеюсь до следующего звания не дойти, т. к. уве-рен, что мы доколотим до того проклятых, издыхающих немцев.
Настроение у меня неважное. По службе есть неприят-ности. Ну, все перемелется. Будь здорова. Целую тебя крепко. Пиши, Гутена.
* * *
Дорогой Светик.
Спасибо за поздравление с Днем Красной Армии. Твоего пригласительного билета на будущую елку я не получал, но и без него, надеюсь, что Дед-Мороз будет с тобой плясать в декабре и рассказывать тебе военные сказки.
Пока что я нахожусь в Германии, воюем и доколачиваем дохлых фрицев. Как доколотим, так и приеду. Об этом я писал тебе и мамке твоей. И марки польские я тебе тоже посылал. Но вот что, Светуша, прочел я в твоем письме с очень, очень большим огорчением. Оказывается, ты не любишь читать. И такую книгу, как «Хижина дяди Тома» ты читаешь с трудом. А я ее читал уже раз 5–6 и еще прочту с удовольствием. Я должен тебе сказать, что чело-век, мало читающий и не любящий читать никогда не за-воюет настоящую любовь людей и, в частности, мою любовь.
Подумай, Светик, над этим, а затем напиши. Целую тебя и Галю.
* * *
27.3.45.
Гутена, родная.
Вчера получил от тебя два письма и вчера же написал тебе. Сегодня снова письмо от тебя от 8 марта. Оказывается, до 8 марта ты получила от меня только одно письмо. Черт знает что. Я ведь часто писал тебе.
В последнее время писал меньше. Уж очень много у меня неприятностей по службе. Я командир, у меня в подчинении люди, я обязан отвечать не только за себя (а ведь и я иногда ошибаюсь), но и за них. А вот люди иногда не только ошибаются, но и хуже, а отвечать все же приходится.
Так что мне сейчас немного стало тяжело. В то же время недавно я получил очередное звание. Теперь я инженер-капитан. Кроме того вчера прибыл приказ о награждении вторым орденом, на этот раз Отечественной войны 2-й степени.
А ты терпи и не слушай докладчиков, сулящих окончание войны через месяц. Немцы еще сильны, к тому же у них отчаянье обреченных. Это ведь не слова. Это то, что нам приходится видеть и ощущать.
Добить немцев – это значит затратить еще немало усилий и времени. На это и надо себя зарядить. Лично я все же убежден, что к осени или к Новому Году все будет кончено. Может быть и по Черчиллю: к концу лета и раньше.
Терпи. Не сдавай. Не опускайся. Казань, так Казань. Сейчас она не лучше и не хуже других городов. Напиши коротенько, чего там Капка368 делает, довольна ли работой, как ее материальное положение. Будь здорова. Целую крепко, крепко.
* * *
Письма своей ученице369
* * *
Ожерелье. 28.XI.1954.
Дорогая моя девочка!
Сколько бы ни ругал я тебя, сколько бы ни сомневался в тебе, в твоих возможностях, сколько бы жестоких складок ни появлялось, ты была и есть умница.
Четыре года я тебя серьезно убеждаю в том, что Рудин я, серьезно, потому что сам думал так. Не буду сейчас повторять, почему так говорил и почему в это верил, ты это знаешь. И вот приезжает девочка и не желает признавать мой авторитет убеждения, отбрасывает все мои солидные доводы, объявляет все мои многолетне сложившиеся взгляды несерьезными, утверждает, что я человек действия и потому близко не подхожу к понятию лишнего человека. А затем вкладывает мне в руки ряд блестящих доказательств своих мыслей, о которых (о доказательствах) сама не знает.
Что ж, признаю себя побежденным и чувствую теперь себя победителем. Я получил в руки новое оружие, с которым довоюю до конца в своем сражении, уже мною выигранном.
Я знал Чехова. Кажется, я знал его. Учился у него с юношеских лет. Разве не он вселил в меня с детства лютую ненависть, я сказал бы: злобу к мещанству. Зловеще страшна Наташа из «Трех сестер», это шершавое животное» (хотя и приближенно, но это подходит к Кате), но не менее ужасен, противен Андрей Прозоров, который был молод, умен, мечтал и… превратился в пошлого мужа своей пошлой жены. Чехов учил меня пониманию красоты. С детства живет во мне его образ красивой женщины, отвратительной в своей красоте, животного с красивым именем «Ариадна». Чехов заставил меня любить настоящую человеческую красоту. Так же, как Чехов, я всегда чувствую грусть, когда вижу красивую девушку, не мою красивую девушку, потому что хочу, чтобы красота была моя. Правда, когда я вижу красивую девушку, то уж со-всем не по-чеховски, всегда думаю: а и глупа, наверное, эта красота. Но это уже поправка на нашу действительность. Чехов научил меня бережно относиться к чувству девушки, он сохранил во мне чувство юности, чувство первого… да, да… всего первого: первой радости, первого горя, первой любви, первого счастья, первой встречи. Ермилов пишет, что у Тригорина нет уже чувства первого счастья и первой муки. И конечно, говорит Ермилов, существует глубокая внутренняя связь между этой потерей у Тригорина чувства первой встречи с искусством и его неспособностью со всей силой души встретить первую любовь юной девушки, сказавшей ему: «Возьми мою жизнь». Моя юная девушка, я горжусь тем, что я – не Тригорин.
Многое я узнал у Чехова, многому он меня научил. Но как это странно, что я не заметил, не смог, не захотел увидеть главного. Я прошел мимо Дорна, а в нем, в Дор-не – разгадка моей жизни, смысл моей жизни.
Чехов научил меня искать идею жизни, находить красную нить жизни, жить перспективой завтра. В те дни, когда я не ожидал завтра чего-либо нового, интересного, необычного, я не жил, тосковал, прозябал.
Но в чем я видел свою красную нить? Мне казалось, что я способный одаренный человек, что отдать всю свою жизнь людям – это и есть главное. Делал ли я это? Конечно. Постоянно. Конечно, я человек действия, я делал. Но ведь результата этих действий нет. Я говорю, что остался жалким учителишкой, что не применил все свои способности, значит, они, эти способности, «лишние». И в этих рассуждениях я не видел ошибки.
Теперь, юная девушка, Ермилов и Чехов раскрыли эти ошибки. Они будут ясны, если я сделаю длинные выписки из прекрасных ермиловских страниц.
«А Дорн спокойно, зрело, мудро встречает старость. Он удовлетворен тем, как прожил свою жизнь, она, видимо, рисуется ему «талантливой композицией»…» «Дорн и финал построил талантливо».
Удовлетворенность Дорна далека от самодовольства, от примирения с окружающей действительностью. Людьми самодовольными и довольными окружающей их жизнью у Чехова были только пошляки. Но одно дело довольство тогдашней действительностью, и совсем другое дело – довольство и гордость тем, как ты сам прожил в той страшной действительности… как ты пронес свое достоинство человека. Чем же доволен Дорн? Он говорит: «Во мне любили главным образом превосходного врача… Затем всегда я был честным человеком».
Нелегко было пронести человеческое достоинство в той бесчеловечной жизни. Вспомним Ионыча, начинавшего свою карьеру врача честным «идеалистом»… и ставшего жадным приобретателем, накапливавшим деньги, равнодушным и к людям, и к своему труду. Дорн в старости остался тем же, кем был в молодости, он не скопил ни копейки, душа его по-прежнему способна чутко отзываться на красоту и поэзию жизни.
В Дорне много привлекательного. Ему присуще внимание к людям, живой, дружеский интерес к их судьбам, он – друг молодости, мечты. С нежной заботой относится он к Нине, Треплеву, Маше. Его ирония изящна, снисходительна, когда перед ним не мерзавцы, не хамы, – к этим Дорн беспощаден. Он всегда был обворожительным, прекрасно воспитанным человеком. У него есть своя трудовая гордость, он доволен тем, что он – превосходный врач».
«Дорн прожил настоящую жизнь. Пусть тогдашняя действительность не давала ему возможности размаха, но он был честным тружеником, а не карьеристом, он любил людей».
Доченька моя, не нужны комментарии. Все ясно. Ты все поймешь Этот ермиловско-чеховский портрет Дорна меня поразил. Я был глубоко потрясен. Я совершенно убежден, это и есть тот самый мой портрет, который был где-то спрятан, который ты хотела отыскать. Вот он.
Но как же обидно плохо поставлена «Чайка» у вахтанговцев, если я сейчас пытаюсь хотя бы отдаленно вспомнить образ Дорна и не могу этого сделать.
Я рассказал тебе мысли, которыми живу последние дни. Они ничего не меняют во внешнем укладе моей жизни, они не заставляют меня что-то изменить, как-то перестроить, они оставляют в прежнем виде все мои взгляды и устремления, и в этом, я считаю, их особая ценность.
Они осветили по-новому мою жизнь, прочистили мозги, утвердили мой шаг. Они сделали еще больше: если бы я умер вчера, я сказал бы: глупая жизнь, глупая смерть. Если я умру завтра, я скажу: хороша была жизнь, и смерть неплохая. А это совсем немало, моя славная доченька.
И для прекрасного апофеоза моей жизни я, пусть весьма непоследовательно, потребую, чтобы моя прекрасная дочка в дикой кабалистической пляске жизни сожгла себя на костре и чтобы пеплом ее посыпали мой прах. Это будет последняя идея моей жизни.
Мою юную девушку, красивую девушку целует крепко гордый человек.
* * *
10.Х.1956.
Глупый ты мой Заяц!
Завидуешь, что тебе не 50 лет, тому, что не была в нашей компании? У нас было хорошо. Это верно. Уже 25 лет прошло с тех пор, как разошлась наша группа, а теп-лота нашей дружбы согревает каждого из нас до сих пор, хотя теперь некоторые из нас и потеряли друг друга. Почему это так? Потому что нас связывали прежде всего не преходящие интересы, не рюмка водки, не колода карт, не совместное владение красивой мебелью или «шикарной книгой», не танцульки, не рестораны, не «ухаживание». Нас связывали прежде всего глубокие запросы, духовная область, человеческий интеллект. Но это не все. Еще одно важное обстоятельство объединяло нас: стремление вперед, ввысь, желание как можно больше познать, глубже, серьезнее, нас тянуло за пределы того, что мы видели и знали. И третье, что нас связывало, – это нежелание принимать что-либо на веру, это стремление все подвергнуть критике. Но есть еще и четвертое. Каждый из нас должен был не только критиковать, но выдвинуть взамен отвергаемого нечто новое, положительную программу.
Вот какое воспитание (один лучше, другой хуже) мы получали в нашей компании. Надо полагать, если бы не водворился сталинский режим, мы все пошли бы гораздо дальше тех точек, на которых замерзли теперь…
И все же тебе не следует завидовать, особенно сожалеть, что тебе только 23 года. Ты, прежде всего, кусочек нашей компании получила – меня. А от меня ты получи-ла именно и главным образом то, что я со всей страстью вносил в нашу компанию: яростную ненависть к мещанству, независимость и яркость мысли, отчаянное стремление вперед. Не следует ни о чем сожалеть еще и потому, что надо стремится строить нечто подобное самой. Я и не перестаю тебя ругать за то, что у тебя нет друзей, нет компании. Что же, у нас была одна компания на свете? И больше не может быть? Это неверно. Надо уметь, надо пытаться создавать подобные группы. Я согласен, что мещанство буквально захлестнуло наше студенчество и нашу молодежь. Это ужасный результат сталинского руководства, задушившего живую, свежую, инициативную мысль. Молодежь пошла в рестораны, оделась в халаты, завела дикие галстуки, перестала читать, увлеклась танцульками, начала хулиганить. «Лучшая» часть засела по своим квартирам с красивой мебелью и «шикарными» книгами. И только небольшая часть продолжала бороться: часть этой части погибла, часть осталась… Но всех, и худшую и лучшую часть, повторяю, захлестнуло мещанство.
Я уже как-то говорил. До революции борьбу против царизма вели не только рабочие. В рев. движении активно участвовала интеллигентная молодежь, прежде всего студенчество. Другое дело, что после окончания они под влиянием тлетворной обстановки превращались в пьяниц, картежников, обывателей, женились на Наташах и гордились тем, что они члены земской управы. Но пока они были студентами, они горели и не сгорали, как ты говоришь, они жили идеями, они хотели познать, все изменить, все перевернуть. Им было холодно и голодно, но они боролись. Даже те, кто не умел бороться, тоже не хотел мириться с окружающим, так или иначе протестовал. Вот почему лучшую часть нашей дореволюционной интеллигенции не разъело мещанство. Чехов – один из самых лучших представителей этой интеллигенции. Он не был революционером, но как ненавидел он мещан!.. Мещанство сверху донизу и снизу доверху. Это есть, я думаю, главный потрясающий результат сталинской диктатуры. Но, Косенький, пусть уж я, проигравший из-за прошлого жизнь, пусть я оглядываюсь, вздыхаю и бессильно кусаю локти. Тебе зачем такое бесплодное занятие. Для тебя же это все – история. А жизнь впереди. А потому пошли все эти рассуждения к черту.
*****
Источники и литература
