Kitobni o'qish: «Чёрный Красавчик», sahifa 4

Глава XI
Откровенно говоря

Жизнь в Биртуике всё больше радовала меня, и я гордился тем, что пришёлся ко двору в таком превосходном доме. Все любили и уважали хозяев за их постоянную доброту и заботливость, проявляемую как к людям, так и к лошадям, ослам, к кошкам с собаками, к скоту и птице. Хозяева были готовы прийти на помощь любому животному в беде, и их примеру следовали все работники имения. Если деревенские мальчишки мучили животных, об этом скоро становилось известно в большом доме и хозяева одёргивали мучителей.

Наш хозяин и фермер Грей, по их собственным словам, уже лет двадцать выступали против применения ремня-мартингала, и в наших краях редко можно было увидеть лошадь с высоко задранной головой. Когда же нашей хозяйке случалось встретить тяжело нагруженную лошадь, голова которой оттянута наверх этим ремнём, она останавливала экипаж, выходила из него и мягко, но убедительно старалась доказать кучеру вредность и ненужность такой запряжки.

Не думаю, что есть на свете человек, способный устоять перед нашей хозяйкой. Я просто мечтал бы, чтобы все леди были похожи на неё!

Хозяин же свои убеждения отстаивал подчас весьма решительно.

Как-то утром я нёс его в верховом седле, и нам попался на глаза крупный мужчина, ехавший в двуколке, запряжённой прелестным тёмно-гнедым пони с точёными ногами и изящной головой, форма которой свидетельствовала о хорошей родословной. Поравнявшись с воротами нашего парка, пони свернул к ним. Его хозяин, даже не сделав попытки остановить пони словом, так сильно и резко рванул вожжу, что у бедняги дёрнулась голова и он почти сел на задние ноги. С трудом выправившись, он сделал было ещё шаг вперёд, но хозяин принялся яростно избивать его плетью. Растерянный пони бросился вперёд, однако крепкая рука тащила его назад с силой, достаточной для того, чтобы вывихнуть ему челюсть, а плеть продолжала гулять по его спине и бокам.

Я в ужасе наблюдал это зрелище, представляя себе, какую нестерпимую боль должен испытывать чувствительный рот пони, но тут хозяин понукнул меня, и мы вмиг оказались рядом с двуколкой.

– Сойер, – строгим голосом спросил хозяин, – ваш пони что, не живое существо из плоти и крови?

– Из плоти, крови и скверного нрава, – буркнул тот, – своевольная скотина! Но я этого не потерплю!

По голосу Сойера можно было догадаться, как он зол. Сойер был строителем и нередко наезжал в имение по делам.

Однако и в голосе хозяина не слышалось мягкости:

– Вы думаете, что подобным обращением можно расположить животное к себе?

– Кто его просил сворачивать в ворота, когда дорога ведёт прямо?! – огрызнулся Сойер.

– Вы часто приезжали в парк на этом пони, – возразил хозяин, – откуда ему было знать, что на этот раз вы намеревались проехать мимо? Поведение пони доказывает его памятливость и смышлёность, но речь сейчас не об этом. Я должен вам сказать, мистер Сойер, что мне ещё никогда не приходилось быть горестным свидетелем столь бездушного, недостойного мужчины обращения с беззащитным животным. Давая волю своим дурным наклонностям, вы себе причиняете куда больший вред, чем злополучному пони. Вспомните, что мы все будем судимы по делам нашим, не важно, касаются ли они человека или бессловесной твари.

Хозяин медленным шагом направил меня к дому, я мог понять по его голосу, как сильно огорчён он был случившимся.

Хозяин не стеснялся высказывать свои убеждения и людям своего круга, не только простолюдинам.

В другой раз во время верховой прогулки мы встретили давнего знакомого хозяина, капитана Ленгли, правившего парой великолепных серых коней, запряжённых в лёгкую коляску.

После обмена приветствиями капитан спросил:

– Как вам нравится моя новая упряжка, мистер Гордон? Вы у нас здесь считаетесь большим знатоком лошадей, и мне хотелось бы узнать ваше мнение.

Хозяин попятил меня, желая получше рассмотреть пару, а потом сказал:

– На редкость красивая пара! Если они столь же хороши в деле, как на вид, то о лучшей паре невозможно и мечтать. Однако, я вижу, вы по-прежнему запрягаете на ваш излюбленный манер, а это и мучает лошадей, и не даёт им показать, на что они по-настоящему способны.

– Уж не мартингал ли вы имеете в виду? – спросил капитан. – Ах да, я же знаю, что выступления против мартингала ваш конёк, но мне нравится, когда лошадь высоко несёт голову!

– Это и мне нравится, – заметил хозяин, – думаю, это всем нравится, но высоко поднятая голова красива, когда лошадь сама так держит её, без помощи тугого ремня! Вы же военный, Ленгли, не сомневаюсь, что вам приятно, когда ваш полк хорошо выглядит на параде, когда солдаты гордо держат головы. Тем не менее вы едва ли гордились бы их выправкой, если бы солдатам привязывали доски к спинам! Возможно, во время парадов доски бы только раздражали и утомляли солдат, что в конце концов не так уж и страшно. Но можете ли вы вообразить ваших людей в таком виде в штыковой атаке, когда им требуется полная свобода движений, когда им требуется собрать все силы для броска вперёд? Не думаю, что их шансы на победу были бы велики. Это же относится и к лошадям: вы изнуряете их и делаете раздражительными, вы не даёте им работать, не даёте им развернуться во всю силу, ибо главная нагрузка приходится на суставы и мышцы, от чего лошадь быстрей изнашивается. Ваша собственная судьба может зависеть от того, насколько свободна в движениях ваша лошадь: природа создала лошадь так, что у неё, как и у человека, голова свободно поворачивается на шее, а потому, если бы мы чуть чаще следовали здравому смыслу и гораздо реже следовали велениям моды, у нас бы многое получалось лучше. К тому же мы с вами хорошо знаем, что, случись лошади оступиться, у неё больше шансов удержаться на ногах, если её голова и шея не стянуты ремнём, а свободны. – Хозяин засмеялся и добавил: – Ну, теперь, когда я вволю поездил на моём коньке, не хотите ли вы тоже сесть в это седло, капитан? Вашему примеру последовали бы многие!

– В теории всё это убедительно, – ответил капитан Ленгли, – а пример с солдатами бьёт в самую точку, но всё же… дайте мне подумать!

На этом они расстались.

Глава XII
Непогода

Как-то раз поздней осенью хозяину нужно было отправиться в далёкую поездку по делам. Меня запрягли в четырёхместную двуколку, а вместе с хозяином поехал и Джон. Мне нравилось возить двуколку, потому что она была совсем лёгкая, а большие колёса ровно катились.

Перед нашим выездом прошёл сильный дождь, ветер ещё не улёгся и продолжал гнать через дорогу палую листву. Но я бодро бежал, и скоро мы добрались до шлагбаума перед деревянным мостом, низко висевшим над рекой. Речные берега в том месте довольно высоки, поэтому мост не возвышался над ними, а попросту соединял, и когда воды в реке прибавлялось, она почти касалась досок. Впрочем, это никого не тревожило, поскольку мост был ограждён прочными перилами.

Сборщик мостового налога у шлагбаума предупредил, что уровень воды быстро поднимается и что он боится, как бы к ночи дело не стало совсем худо. Вода уже залила часть лугов в низине, а на дороге была мне чуть не по колено, но дорога была хорошо вымощена, хозяин правил осторожно, так что всё обошлось.

В городе мне, разумеется, дали поесть и хорошо отдохнуть, но поскольку у хозяина было много дел, то в обратный путь мы выехали довольно поздно. Ветер задувал всё сильнее, и я слышал, как хозяин говорит Джону, что никогда ещё не ездил в такую непогоду. Я подумал, что и мне это впервые; особенно страшно стало, когда мы въехали в лес, где ветер громко завывал в ветвях и раскачивал большие деревья.

– Скорей бы миновать лес, – заметил хозяин.

– Да, сэр, – согласился Джон, – не хочется и думать, что будет, если на нас свалится большая ветка.

Он и договорить не успел, как по лесу пронёсся стон, что-то оглушительно затрещало – и вырванный с корнями дуб, круша всё вокруг, с грохотом повалился прямо перед нами. Не стану утверждать, будто я не испугался: я был сильно напуган. Я замер и, видимо, задрожал, но конечно же не шарахнулся и не бросился бежать: не этому меня учили! Джон выскочил из двуколки и схватил меня под уздцы.

– Да, ещё немного и… – сказал хозяин. – Но что нам теперь делать?

– Дорога завалена, сэр, дерево нам не объехать, – рассудил Джон, – остаётся одно: вернуться к перекрёстку дорог и в объезд добираться до моста. Крюк получится миль в шесть, мы припозднимся, но хоть лошадь у нас свежа.

Итак, мы двинулись обратно к перекрёстку и в объезд, однако к мосту мы подъезжали уже в темноте. Можно было разглядеть, что вода заливает середину моста, но так случалось и прежде, когда река становилась полноводной, поэтому хозяин не остановился. Я шёл довольно резво, но, едва ступив на доски, я почуял опасность. Не решаясь сделать больше ни шагу, я застыл как вкопанный.

– Вперёд, Красавчик, – понукнул меня хозяин, легонько ударив кнутом.

Я не шелохнулся. Хозяин ударил посильней, я вздрогнул, но не двинулся с места.

– Тут что-то неладно, сэр, – вмешался Джон.

Выпрыгнув из двуколки, он взял меня под уздцы и, вглядываясь в темноту, попробовал повести меня.

– Ну давай же, Красавчик! Что случилось?

Ответить ему я, разумеется, не мог, но знал, что мост ненадёжен.

Тут из своего домика на другом берегу выбежал смотритель моста, размахивая факелом как безумный.

– Остановитесь! – кричал он. – Остановитесь!

– В чём дело? – крикнул ему хозяин.

– Мост провалился! Вода размыла середину моста! В реку свалитесь!

– Господь уберёг! – ахнул хозяин.

– Ах ты мой Красавчик! – проговорил Джон.

Взяв меня под уздцы, он осторожно повернул обратно и повёл меня вправо по берегу реки.

Ветер улёгся, – видимо, ураганный порыв, вывернувший с корнями дуб, был последним. Становилось всё темней и всё тише, я тихонько трусил вдоль берега, колёса почти бесшумно катились по просёлку.

Хозяин и Джон долго хранили молчание. Первым его нарушил хозяин, заговорив серьёзным тоном.

Я понимал далеко не всё в их разговоре, но догадался, что речь обо мне: если бы я послушался хозяйского приказа, мост, скорее всего, обрушился бы под нами, конь, двуколка, хозяин и кучер оказались бы в бурной реке, где в кромешной тьме и без надежды на помощь мы все наверняка бы утонули.

Хозяин говорил и о том, что человека Бог наделил разумом, при помощи которого тот должен познавать мир, но бессловесным тварям Он даровал знание, не зависящее от разума, однако куда более непосредственное и совершенное, – знание, которое позволяет животным часто спасать людям жизнь. У Джона было в запасе множество историй про собак и лошадей и про удивительные поступки, которые они совершали. Джон утверждал, что люди недооценивают животных и не умеют устанавливать подлинно дружеские отношения с ними. Лично я убеждён, что если кто умеет быть другом животным, то это как раз Джон.

Наконец показались ворота парка, садовник с фонарём бросился навстречу нам. Он рассказал, что с наступлением темноты хозяйка пришла в сильное волнение, боясь, что с нами что-то стряслось, и даже выслала Джеймса верхом на Судье к деревянному мосту на поиски.

В доме горел свет, и в нижнем холле, и наверху; при нашем приближении хозяйка сбежала по ступенькам со словами:

– Ты действительно невредим, дорогой? Я так тревожилась, мне бог знает что приходило в голову! С вами что-то случилось в дороге?

– Всё благополучно, дорогая, но, не окажись твой Чёрный Красавчик умнее нас с Джоном, мы бы свалились в реку с деревянного моста и нас могло бы унести течением!

Я не слышал, что дальше рассказывал хозяин, потому что он с хозяйкой ушёл в дом, а меня Джон повёл в конюшню. Что за прекрасный ужин приготовил он мне в тот вечер: я получил отличную кашу из отрубей, а в овёс были добавлены толчёные бобы! Мне постелили толстый слой соломы, чему я был безмерно рад, так как изрядно утомился.

Глава XIII
Печать дьявола

Как-то раз хозяин послал нас с Джоном с каким-то поручением. На обратном пути, когда мы неспешно ехали по ровной и прямой дороге, нам на глаза попался мальчишка верхом на пони. Мальчишка пытался заставить пони прыгать через воротца в изгороди, пони упирался, наездник стегал его плёткой, но пони упрямо сворачивал перед изгородью, отказываясь прыгать.

Мальчишка отъезжал на некоторое расстояние, опять нахлёстывал пони, но пони опять упрямо сворачивал в сторону. Мальчишка соскочил на землю и принялся избивать пони, стегая плетью по голове и по бокам, потом опять забрался в седло и, нещадно колотя пони каблуками, погнал к воротцам. Пони по-прежнему отказывался прыгнуть.

Когда мы почти поравнялись, пони неожиданно наклонил шею и, взбрыкнув задними ногами, сбросил седока прямо на колючую живую изгородь, а сам ускакал, видимо, в сторону дома.

Джон довольно громко рассмеялся и сказал:

– Так ему и надо!

– Помогите выбраться! – взмолился мальчишка, барахтаясь в колючем кустарнике.

– Нет уж, спасибо, – усмехнулся Джон, – ты, по-моему, очутился именно там, где тебе следует быть. Исцарапаешься о колючки, так, может быть, поймёшь, что нельзя заставлять пони брать препятствия, которые ему не по росту.

С этими словами Джон подал мне знак, и мы поехали своей дорогой.

– Может статься, – рассуждал Джон сам с собой, – что он не только бессердечный мальчишка, но ещё и врун. Вот что, Красавчик, давай заедем по пути к фермеру Бушби, и, если нас там пожелают выслушать, мы кое-что расскажем. Вот так.

Мы свернули направо и вскоре оказались у фермерского гумна, за которым виднелся и дом. Бушби поспешно выезжал на дорогу, а его перепуганная жена придерживала ворота.

– Сына моего не видели? – крикнул Бушби Джону. – Примерно час назад он ускакал на чёрном пони, а сейчас пони вернулся один.

– Думаю, сэр, вашему пони лучше разгуливать без ездока, раз уж на нём не умеют правильно ездить.

– Я вас не понимаю, – недоуменно откликнулся Бушби.

– Дело в том, сэр, что я видел, как ваш сын бессовестно колотит и хлещет плёткой этого славного маленького пони за то, что тот не желает прыгать через ворота, которые слишком высоки для него. Ваш пони хорошо вёл себя, сэр, и не выказывал норова, но в конце концов взбрыкнул и сбросил юного джентльмена на колючую изгородь. Юный джентльмен звал меня на помощь, но, надеюсь, вы меня правильно поймёте, сэр, мне не захотелось помочь ему выбраться. У вашего сына не сломаны ни руки, ни ноги, он отделается царапинами. Я люблю лошадей и не выношу дурного обращения с ними. Нельзя доводить животное до состояния, когда оно начинает отбиваться от человека: первый случай такого рода далеко не всегда становится последним.

Жена Бушби от рассказа Джона разрыдалась:

– Мой бедный Билл, он же может пораниться, я должна бежать к нему!

– Иди лучше в дом, жена, – остановил её муж. – Билл должен получить урок, и он его получит. Он уже не в первый и не во второй раз мучает бедного пони. Этому нужно положить конец! Я вам весьма обязан, Мэнли. Всего хорошего.

Джон посмеивался всю дорогу до самого дома, а дома он рассказал о происшествии Джеймсу, который тоже рассмеялся.

– Так ему и надо, – сказал Джеймс. – Я этого Билла по школе знаю. Он корчит важную персону: сын фермера, видите ли, землевладелец. Запугивал и поколачивал маленьких, но, конечно, мы, кто постарше, не собирались терпеть его выходки и растолковали Биллу, что в классе и на игровой площадке нет разницы между сыном фермера и сыном батрака. Я очень хорошо помню, как однажды увидел, что Билл сидит на подоконнике, ловит мух и обрывает им крылышки. Ну, я дал ему в ухо, да так, что он покатился с криками и воплями, – я даже испугался, хоть и был зол на него. Собрались школьники, с улицы вбежал учитель, чтобы узнать, что случилось, кого убивают. Сами понимаете, я честно признался, что стукнул Билла, и рассказал – за что. Показал учителю несчастных мух, задавленных или беспомощно ползающих по подоконнику, показал и оторванные крылышки. Учитель сильно рассердился: я ещё никогда не видел его таким сердитым. А Билл всё плакал и стенал, как подлый трус, каков он и есть на самом деле, поэтому учитель ничего ему не сделал: просто поставил в угол до конца уроков и на целую неделю запретил ему выходить на игровую площадку. Позднее учитель всех собрал и очень серьёзно беседовал с нами о жестокости, о том, что обижать слабых и беззащитных могут только бессердечные и трусливые люди. Мне особенно запомнились слова учителя: жестокость есть печать дьявола, так что если мы увидим человека, которому доставляют удовольствие жестокие поступки, то можно не сомневаться – его деяниями руководит дьявол, ибо дьявол с самого начала был убийцей и вовеки пребудет мучителем. Если же, напротив, мы увидим, что человек любит ближнего своего, проявляет доброту и к людям, и к бессловесным тварям, то будем знать, что этот человек отмечен Богом, потому что «Бог есть Любовь».

– Ваш учитель растолковал вам истинную правду, – сказал на это Джон, – не бывает религии без любви. Можно сколько угодно болтать о вере, но, если она не учит человека добру и любви к себе подобным и к животным, это не религия, а чушь, Джеймс, совершеннейшая чушь, которая не выдержит проверки, когда настанет час всему обнаружить свою истинную суть.