Маленький робот играет в листву:
«О, поклонись моему божеству —
действие станет бессонным Китаем!
днём четверга! позолоченным чаем!»
Маленький робот, мы повторяем,
мы повторяем, мы повторим:
«Встанут деревья русским Китаем,
словно во сне после школы гуляем,
мы пролистаем всё, что читаем —
в листьях осенних Иерусалим!»
Читай слова отсюда —
На каком языке засыпая,
я не вижу с востока друзей
в тёплых телом осенних платанах,
чтоб желтевшую вещь
освещая, вить
в ветвях
буквы, звуки, вообще.
В церкви жажды воды
(для религии синего сердца волны)
не телесные листья деревьев
(для религии влажной и тонкой воды)
назначают свиданья, свиданья…
Что мне слов золотое незнанье?
Лучше осени дальний Китай,
круглых яблок,
любви урожай!
Это: – не слово,
и это: – не слово
(стала рука моя
птицеголова).
«Ласточка,
а в-чём ты виновата?»
«Только в-том,
что потеряла брата,
потеряла брата-муравья!»
Расплетает косы мурава,
а душа: ни-в-чём не виновата,
забывая маленького брата,
улетая в-чёрные слова.
«Как берётся
и куда садится,
и зачем поётся?»
…вдалеке
пролетала нищая синица
лёгким пеплом шороха
в руке.
Только я —
рассказывал про звёзды, поднимал
подругу на руках, пробегал по переходам
в тёмных толпах, ездил на подземных,
на железных поездах!
Я не знаю, что-нибудь напрасно
я сказал про звёзды и любовь,
где подруг не больше, чем с напёрсток
от воды далёких городов?
Но синица зá морем крестилась,
и на руку девушки моей —
дорогая гостья опустилась…
Выходишь ночью в гастроном,
сжимая косточку в ладони.
Вдруг! скачут сливы, словно кони,
ветвями в воздухе двойном.
А ты, отставший следопыт,
один из пеших в нашем деле,
заменишь тело неужели
на опыт листьев и копыт
во имя дерева-коня,
следов плодов лилово-сладких,
смотря, как конь, в мои тетрадки?
Так чьи там косточки в тетрадке?
А что в тетрадке? Всё в порядке —
ТАМ МНОГО (В АВГУСТЕ) МЕНЯ!
Слива и липа, синица и ласточка —
мне ли вас не воспевать?
Или по плитам осеннего кладбища
мяч с мудаками гонять?
В мокрой листве отражается золото,
мяч под ногами звенит —
всё хорошо, если сильно и молодо
сердце от злости болит.
Всё хорошо, если каждая косточка
твёрдо впечатана в стих…
Слива и липа, синица и ласточка —
это о вас, дорогих!
I
Сквозь ветви сливы руку протяну —
и на ладонь опустится синица…
о, я не знаю, что ещё приснится,
пока я сплю в зелёную длину!
II
На что красавица похожа? На пустырь!
На вечер-ласточку! На ветер-поводырь!
А я люблю, как вижу сон огромный,
аттический, неправедный и томный.
III
Ни в птичьем пёрышке, ни в косточке черешни
не отключу мусических машин,
но выйду на балкон —
– и воздух внешний
в слова надышит липы и бензин.
IV
Гомер невидимый кого несёт куда-то,
грозой в разбитое врывается в окно?
При свете молнии кто шепчет виновато:
«Под кожей холодно, пустынно и темно?»
V
Смотрел ли я как пыль преобразилась
в отвесный шорох, в шелестящий зной?
Вдруг дождь пришёл с прозрачной головой,
а я сказал: «Ну, вот и наша милость!»
Синица говорила так:
Идут дождям осенние погоды,
плывут, как рыбы,
крылышками в них
вообще-то птиц
прекрасные уроды
и кукол девушек
двоих твоих
двоих.
Лишь, лишь листок, наветкой драгоценный,
желтит в окне —
китаец
повседневный.
А вот и я —
на веточке
стою,
держа в листве
осеннюю
семью.
А липа отвечала так:
Чтоб в виде дыма
Господу
присниться,
но не сгореть
на хвостике своём,
лети в Китай, красивая синица
(плыви в листве,
летающая птица!),
семнадцатого часа
кораблём.
Тебе
тесна
осенняя
листва,
а мне
вода —
союзница
лица.
Незрячий дождь: такого цвета свет
есть осень лить, летя в своей листве.
А зря-зачем и не-про-что слеза…
– Прощай, одна, – пора начать, сказав, —
спасибо для тебя за доброту,
за всякую семантику во рту!
Мокрая птица
(летит под дождём).
«…мокрая птица,
куда ты летаешь?
кто ты летаешь
под мокрым
дождём,
если, как птица,
летишь —
и летаешь?
кто ты за птица,
крылом шелестя,
спя на лету
или просто —
летя?..»
Девочка птичка
мелькнула в ответ —
стала женой
на четырнадцать лет.
Рыбы летают в подводной воде,
части молчания
носят в себе…
– Рыбы, вы мокрые рыбы,
вам прослезиться
пора бы!
Птицы, как боги, сидят на ветвях,
светятся листья в зелёных глазах,
дождь
начинается
капать…
– Боги, не плакать,
не плакать!
Укол, холодное
во рту, с наркозом
музыки во льду
я повторяю
ерунду: «Мы все
в долгу
перед дождём, которого —
не ждём…»
А боги не говорят:
«Зубы у нас болят».
А что они говорят? Не знаю,
что говорят. Только
не говорят: «Зубы у нас —
болят».
«У золотых ребят».
«Больно у нас болят».
Кто занят книжкою, как девушкой
своей, за августеющей дубровой,
тот тенью бога хромоногой покинет
крымский лес и встанет у дверей.
Заумный козий бог темнеет в темноте:
но мы давно не дети, мы – не те,
высокая и русская не очень, где листобой
с тобой желтеет ночи, где цедит свет
знакомая звезда, где нашего народа
борода, где виден сон…
Я вижу сон…
Во сне —
мне кто-то говорит
и повторяет:
КАК БОГИ ВЛАСТВУЮТ СОЗНАНИЕМ БОЛЬНЫМ
И. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ОШИБОК ВВОДА/ВЫВОДА
УДАЛЕНО:
Господь – рифмует
сновидения,
а я – пишу
стихотворения.
…посижу
дома —
поищу
Бога.
…посижу,
погрущу,
песенки —
посвищу.
Александру Моцару
Я верю в Бога,
потому —
считаю время за тюрьму
(где, проливая токи слёз и восклицая
«братья! братья!», в осенней дымке
папирос, ко небесам открыв объятья —
октябрь уходит как-то так,
как мальчик-робот
с чёрной тенью),
навстречу снежному виденью
подъемля издали кулак.
Вот был сон
о твоих словесных страстях,
почти
утраченный за день,
неуслужливый,
золотой. Ты
всё ещё чувствуешь,
чуть-чуть не помня,
его присутствие
под ложечкой, слабую,
лишнюю (нет)
свирель-пустоту о том, как
сбегаешь вдоль
эскалатора
в Божьем одиночестве и
(обратил на это после)
тряпичной
тишине,
как вдруг:
осень, желтоватые, осень, листья
на площади сна,
дымка,
детский мальчик
лет восьми (девяти)
с бывшим твоим рюкзачком…
– Что ж, догнать!
Никакого нет,
мальчика нет,
ты как если скользишь
давней улицей, где
Симферополь,
булыжник,
афишная, видишь ли, тумба
по линии к телецентру,
не вовсе напротив
проходного двора
и дворов,
серых ступенек,
чёрных
(железных куда-то)
перил.
Понимаешь, что мальчик
был Аполлон Безобразов,
потом:
что он был по себе —
Филострат…
Возвратиться проснулся,
подумал: ведь
Безобразов-не-Филострат —
спокойная тема дня
для Китай-разговора.
Для
разговора.
Кошка
– это серые ходьбы зверя! —
разговаривает:
«Я надеюсь о Боге…»
Немного собаки говорит:
«Лаем, лаем!
удаляемся, удаляемся!
Никого не остаётся вот здесь,
кроме отражения бумажной луны
на лезвии потерянного ножа
в плакучей речке
Салгирке…»
Или-ещё-один-раз:
«Ничего не замечаю смотреть,
кроме отражения луны, не луны
на трупиках потонувших мечей
в голодной реке —
Монголке».
Листопад
легко и сухо
опускается
на ухо,
– ухо слышит
как шуршит,
словно звук
в мешок зашит!
В дождь
из листьев
кто выходит?
в желтопад, в те, в то… —
нет,
не получается стишок,
ну и ладно,
хрен с ним,
лучше перекурим
сигарету «Прима»,
а потом —
запишем
первое,
что плеснёт сюда в голову:
ХУАНХЭ.
Bepul matn qismi tugad.