Kitobni o'qish: «Древняя и эллинистическая Греция. История от истоков до времен Александра Македонского», sahifa 10

На малоазийском побережье эолийцы жили непосредственно к северу от ионийцев. Их имя происходит от названия местности Эолиды. Оттуда оно распространилось на близлежащие острова, прежде всего Лесбос. В конце концов, оно проникло и в материковую Грецию, а именно в Беотию. У нас, к сожалению, нет данных о том, как именно это произошло. Исходным пунктом этого процесса является, как известно, осознание географической близости и языкового родства. Однако прорыв названия в материковую часть Греции только вследствие этих мотивов представляется маловероятным, хотя современным лингвистам вовсе не трудно отыскать в древнегреческом языковом субстрате черты сходства с эолийскими диалектами Малой Азии и островов Эгейского архипелага. Носители этих диалектов, естественно, явились из Греции.

Не меньшую загадку представляют собой и дорийцы. Если бы эта племенная группа была идентична совокупности народов, вторгшихся в Грецию на рубеже второго и первого тысячелетий до новой эры, то их – дорийцев – можно было бы рассматривать как единое целое, разделившее общую судьбу этих народов. Однако в данном случае этого просто не могло быть. Дорийцы – лишь часть новых греческих племен, и к тому же не очень однородная. Они вступают в Малую Азию, где образуют культовый союз шести дорийских городов, «дорийский гексаполис». Далее, они появляются на южных островах Эгейского моря, прежде всего на Крите и в конце концов на Пелопоннесе, заняв Спарту-Лакедемон, Аргос и Коринф. В Центральной Греции есть, кроме того, мелкая незначительная местность в долине, называемой Дорида. Очевидно, отсюда происходит и название. Но Дорида не может быть родиной всех других дорийцев. В основе широкого распространения этого названия лежит какая-то таинственная и скрытая от нас взаимосвязь, подобная той, которая лежала в основе происхождения имени эллинов от названия малой, никому не известной местности в Фессалии. Быть может, в обоих случаях разгадка находится в пифийско-дельфийской амфиктионии, к которой принадлежали и Дорида, и Фессалия. После того как дорийцы некогда завоевали Дориду, они могли занять ключевое место, утвердив этим, что их общественное устройство обусловило такой исторический результат этнического напластования, как покорение местного населения. Позже та позиция, какую Спарта завоевала в греческом мире, в немалой степени способствовала тому, что все дорическое стало содержанием некоего идеального понятия, точно так же как идеальное понятие ионийского получило материальную и содержательную поддержку вследствие отнюдь не идеального возвышения Афин.

Известную полноту такого представления это «сообщество» (как не очень красиво выражаются социологи) могло обрести только в ходе уже исторического времени, причем как относительно группировки племен, так, прежде всего, и относительно взглядов на греков как на единый народ. С практической и организационной точки зрения таких представлений в самом начале просто не могло быть ни в коем случае. Исследователь-историк находится в постоянном напряжении, ожидая, что вот-вот что-то чудесным образом изменится, надеясь, не наполнится ли впечатляющий диапазон этих форм самопроизвольного образования племенных групп некой целенаправленной политической энергией. Но пока здесь ничего не удается придумать. Наши твердые знания не простираются далее VII века до н. э.

Греки же в то время поступили по-иному, очевидно пойдя по пути наименьшего сопротивления; они объективировали современное им состояние в этиологическом мифе. Отцом-основателем всего племени эллинов выступил некий муж по имени, естественно, Эллен. Такие же прозрачные имена носили и его отпрыски – сыновья Дор и Эол, а также внук по имени Ион. Прозрачность этого изобретения, его цель была ясна с самого начала, как секрет Полишинеля, и в известной мере это удовлетворило греков, если они не располагали более верными и независимыми сведениями о своих старых преданиях. Отсюда этот весьма запутанный мифологический прагматизм, который, с одной стороны, затуманил действительные течения и тенденции, но, с другой, тем самым открыл, что мысль способна мифически, а в то время это и означало «исторически», объяснить возникновение единого эллинского народа, так как по-иному трудно было показать его относительно позднее появление на исторической арене. Греческое единство, как творение свободных, неуправляемых процессов сознания, ни в коем случае не могло быть догматизировано, и тогда, так же как и позже, не было застывшим феноменом, но подвергалось постоянным изменениям и сотворению заново.

Прорыв в мир: греческая колонизация

В VIII веке до н. э. в Греции начинает происходить нечто весьма своеобразное. В некоторых местах эллины снова приходят в движение – триста лет спустя после того, как остановились волны предыдущего переселения. Новый всплеск переселения в истории называют «греческой колонизацией». Выражение это, по сути, является техническим термином и с самого начала дает историку известную определенность. В этом смысле колонизация является частичным переселением, при котором исходные пункты не являются постоянными. Результатом Великого переселения стало радикальное изменение (за известными исключениями) мест проживания греков. Кроме того, оно представляло собой перемещение всего народа. Напротив, колонизация – это расширение территории проживания, при котором сохраняется и прежняя территория в ее нераздельной цельности; мало того, за счет колонизации она только увеличивается. Если угодно, «колонизация» не столь стихийна, как «переселение», эти явления морфологически совершенно различны; при этом последнее есть признак первобытного прасостояния, в котором народ не выработал еще высших форм культуры и дифференцированных, регулирующих жизненный уклад отношений, в то время как первое предполагает наличие и того и другого. Любой народ переживает «переселение» лишь однажды, в ранний период своего существования и там, где этот период его застает, в эпоху, когда еще нет и речи об истинном образовании и формировании народа как такового. «Колонизация» повторяема (и греки доказали это) и предполагает наличие основополагающего цивилизаторского опыта. Эта истина господствовала в науке всемирной истории вплоть до XX века с его неприкрытым и необузданным варварством, соединенным с высокоразвитой технической мощью, когда были поставлены под вопрос сдерживающие возможности цивилизации.

То, что было начато греками в те далекие времена, имеет типологически сходные параллели во всем мире, включая колонизацию восточногерманских земель, колонизаторское завоевание Америки, покорение Сибири русскими и множество других примеров подобного рода. Но в этих широких рамках одного, по сути, процесса есть, однако, одна особенная разновидность. Как и более поздние колонизации, греческая позволила открыть и освоить новые пространства и территории, и мы в этой связи смеем утверждать: там, где мы ищем «классических» греков в их привычных ландшафтах, мы находим их там пришедшими, как правило, в результате колонизации. Однако вид и способ, каким все это совершалось, значительно отличаются от обычных форм и видов привычной нам колонизации.

Начиная с VIII века до н. э. мы встречаем греков не только на берегах Эгейского моря, но и по обе стороны Дарданелл и Мраморного моря. Они прочно сидят по ту сторону Черного моря, которое стало для них «гостеприимным морем», Эвксинским Понтом. Мы видим греков и в Западном Средиземноморье, на Сицилии, в Южной Италии и в отдаленных районах Южной Франции (в Марселе), мало того, мы видим их и в Африке (Киренаика).

Отсюда вытекает, что греческая колонизация никогда не распространялась на континентальные пространства. Она всегда была ограничена узкой прибрежной полосой. Можно по этому поводу повторить известное изречение Платона о том, что греки сидят на берегу моря, как лягушки на берегу пруда. Жемчужное ожерелье греческой цивилизации украшает земли трех континентов, обрамляющих Средиземное море. Сами эти земли, естественно, не были греческими, но море, которое их соединяло, море это греческим было, разумеется с известными ограничениями. Эти последние тесно связаны с предпосылками самого феномена колонизации.

Если сами греки не помышляли о том, чтобы проникать вглубь осваиваемых земель, к которым приставали их корабли, то даже для обычной высадки на кромке этих земель требовалось, чтобы местное население разрешило такую высадку или было вынуждено ее разрешить. И дела действительно обстояли именно так.

У чужеземцев греки сталкивались с такой примитивной ступенью политической организации и с таким уровнем цивилизации, что не приходилось ожидать значительного сопротивления, и оно не возникало в действительности. В местах своей колонизации греки имели дело с политическим вакуумом. Их расходы на поддержание власти были в каждом случае не очень велики, но всегда стоило думать о применении военной силы против них со стороны внешних сил и интересов. Как правило, не составляло большого труда, в случае необходимости, вытеснить туземцев из ареала предполагаемой колонии. По большей части эти вопросы решались полюбовно и мирно, иногда же путь оказывался более долгим и требовал трудных переговоров, как это было в Кирене, где для согласия местного царского дома грекам пришлось принять собственное имя (баттос) местной царской династии.

Мирные связи приносили к тому же немалую выгоду. У греков были товары – изделия греческого ремесла и произведения искусства, – которыми могли пользоваться другие, а в обмен греки получали иные товары – главным образом сырье, в котором они нуждались. В результате такой взаимной выгоды у греков появились постоянные торговые партнеры. Короче говоря, греки находились в благоприятном положении превосходящей цивилизации и могли утверждать свое существование в промежутках между культурными центрами. Там, где появлялись колонисты – и в этом заключается суть дела, – они знакомили туземцев с «высокой» культурой, и это явилось свидетельством того, что греки уже сами принадлежали к тому поясу цивилизации, который в виде различных начал возник за две тысячи лет до этого на Переднем Востоке.

Если бы греки не оказались в таких благоприятных условиях, то не возникли бы предпосылки для колонизации. При этом правилом стали случаи соприкосновения с цивилизованными областями Древнего Востока, прежде всего в Сирии и Египте. Единственным исключением явилось так называемое Милетское поселение, греческая фактория в Нижнем Египте, получившая, как и ее преемник Навкратис, привилегию от египетского фараона (конец VIII века до н. э.). Отношения греков с авторитетными инстанциями восточного мира были, естественно, прямой противоположностью отношений с примитивными племенами; превосходство в последнем случае было у другой стороны. Урок, извлеченный греками из контактов, которые по географическим условиям были, к счастью, весьма редкими, был следующим: властители греческих городов на Кипре были данниками ассирийского царя Саргона II (с 709 года до н. э.), а несколькими годами спустя дело дошло до военного столкновения на Киликийской равнине между греками и наследником Саргона Санхерибом. В Сирии положение греков было еще более необычным. Там грекам пришлось иметь дело с финикийцами. А ведь именно финикийцы стали хозяевами моря задолго до того, как греки впервые отважились показаться на его просторах.

Отношения с финикийцами были решающим фактором, оказавшим сильное воздействие на греческую экспансию. Раньше, в предыдущие столетия, до получения археологических и исторических разгадок тайн Ближнего Востока и Восточного Средиземноморья, в финикийцах видели не только авторитетную инстанцию тогдашнего мира, но и считали их прежде всего восточными учителями греков. Историки и археологи рассчитывали найти следы финикийского присутствия в доисторических и раннеисторических слоях. Эти ошибочные взгляды давно развеяны и оставлены. Теперь никто не осмелится во всеуслышание заявить, что мореплавание было вовсе чуждо ранним грекам и составляло прерогативу одних только финикийцев. Уже микенское время знало греческих мореплавателей, и уже Великое переселение создало предпосылки для выхода греков к морю. Однако нет сомнения в том, что в течение столетий консолидации, последовавших после переселения, эти предпосылки мореплавания не получали дальнейшего развития.

Заморская торговля всецело находилась в руках финикийцев, и финикийский купец, как признанный специалист в этой области, стал знакомой фигурой уже для Одиссея. Тем более что создание сети морских путей с помощью основания опорных пунктов и, наконец, основание целых городов на главных транспортных магистралях происходило за пределами греческого мира и горизонта. Именно на распространение влияния было направлено устремление финикийцев в те столетия, когда все внимание и вся энергия греков были обращены к внутренним проблемам. К тому же складывалась и благоприятная внешнеполитическая обстановка. Распад и гибель великих переднеазиатских государств в начале второго тысячелетия развязали финикийцам руки. Во главе всех финикийских городов вскоре встал Тир, большой островной город и мощная крепость, перехватившая гегемонию у Сидона и его финикийское название. Жители Тира представлялись в далеких странах сидонийцами. Это возвышение Тира произошло после того, как Ассирия пала жертвой своей нарастающей политической слабости (начало IX века до н. э.).

Направлением, в котором хлынула теперь высвободившаяся энергия, стало Западное Средиземноморье, а именно его южная береговая линия вплоть до Гибралтара. В крайней западной точке этого пути был основан город Гадес (Кадикс), предназначенный для товарообмена с Иберийским полуостровом, в особенности с расположенным на юге полуострова городом Тартессос, поставщиком ценного испанского серебра и меди. Кроме того, Гадес был удобен как порт, из которого можно было двигаться дальше – вдоль атлантического побережья Европы и Африки. Для обеспечения безопасности этого большого караванного морского пути был очень полезен расположенный приблизительно в середине пути и играющий роль надежного запора Тунис. По причине благоприятного географического положения и из-за плодородной почвы финикийцы обратили на эту область свое пристальное внимание.

Многие города возникли в одно время с Гадесом (на рубеже второго и первого тысячелетий), и прежде всего Утика, Хадрумат и Тапсос. Позже как необходимое дополнение возникают укрепленные пункты на западном берегу Сицилии (Лилибей, современная Марсала, Мотие). Фукидид утверждал, что все сицилийское побережье было буквально усеяно финикийскими почтовыми станциями; однако современная наука, ссылаясь на отсутствие археологического подтверждения этого факта, с полным правом отказывается склониться перед авторитетом древнего историка. Одним из городов, основанных тирийцами, – это был не самый ранний из них, – стал Карфаген в 814 году до н. э. В то время Карфаген не мог ни в коем случае притязать на какое-либо значение и был скрыт в тени других финикийских городов. Его политические позиции были слабы даже в сравнении с положением местных племен. Карфаген был вынужден платить дань местным царькам, чтобы без особых хлопот сохранять сносные отношения с ними.

Для греческой колонизации было величайшим счастьем, что финикийцы последовательно держались за проложенную ими узкую морскую дорогу с востока на запад и никогда не проявляли склонности с нее сворачивать. Так, в Испании, по эту сторону Гибралтара, они утвердились только на южном побережье. Малакка была одним из их укреплений, дальше на север они не продвинулись. Не только Корсика и Сардиния, но и Балеарские острова оказались в то время вне поля их зрения.

Греки оказались бы глупцами, если бы пренебрегли выгодами такого положения и вторглись в зону влияния финикийцев. Торговые греческие корабли до такой степени избегали такого поворота событий, что даже на известный им только по названию город Тартессос греки наткнулись по чистой случайности. В середине VII века до н. э., то есть спустя столетие после начала колонизации, один самийский купец по имени Колеос вследствие противного ветра был выброшен на берег вблизи этого города и тем самым открыл не слишком, правда, оживленное сообщение между ионийскими греками и этим далеким городом. В это же время греки рискнули несколько раз пристать к африканскому берегу, мудро сделав это в месте, давно оставленном финикийцами. Была основана Кирена, но то была авантюра, на которую можно было решиться только после долгих раздумий и преодолев немалый страх. Очень далекой и неизведанной казалась в то время грекам эта земля, хотя она располагалась ближе, чем Египет, а путь от Крита до Кипра был длиннее, чем от Крита до Кирены.

Как и следовало ожидать, колонизация следовала по пути, проложенному купеческими кораблями; вначале осуществляли разведку местности вокруг корабельных стоянок, которые должны были обеспечивать торговлю и безопасность морских сообщений. Только этим можно объяснить тот факт, что колонизация начиналась с занятия и освоения самых отдаленных пунктов. Уже в середине VIII века до н. э. были основаны Кимы (Кумы) в Италии и Синоп на Черном море. Кимы так и остались самым отдаленным населенным пунктом, занятым греками на Апеннинском полуострове. Само собой понятно, что основанию Ким предшествовало устройство торгового поселения на лежащем напротив маленьком островке Иския. Вероятно, греки располагали сведениями, указывавшими на выгодность данного места и ставшими причиной того, что колонисты не стали двигаться дальше на север. В свете грядущих времен такое решение может показаться прямо-таки провидческим, так как в противном случае через пару поколений колонистам пришлось бы вступить в конфликт с этрусками, что вряд ли было бы выгодно грекам. Такое поведение соответствовало неписаной программе греческой колонизации – избегать провоцирования затруднений и конфликтов.

Время колонизации пришлось на эпоху нетронутого господства аристократии, и она являлась его отражением. Гомер наверняка упомянул бы о ней, если бы современные ему конкретные события не были сознательно удалены из пространства его исторического рассмотрения. Однако в упомянутых им феаках он создал собирательный образ людей, основой хозяйственной деятельности которых были морская торговля и морской разбой. Естественно, эпоха колонизации пересекается с аристократической эпохой. Колонизация занимает весь VII век до н. э. и проявляется еще и в VI веке до н. э., и это проявление нельзя рассматривать изолированно; колонизация образует временной континуум, перекрывающий разные ее фазы. Такое впечатление, однако, создается в том случае, если рассматривать только внешнюю сторону явления. В действительности колонизация в зависимости от исторических обстоятельств претерпевала значительные изменения. Колонизационные предприятия во времена Гомера, само собой разумеется, не были похожи на колонизацию, какой она стала с наступлением последующих столетий. Прежде всего это касается ее мотивов и движущих сил.

В самом начале недостаток пищи и перенаселенность не только доминировали, но играли решающую роль в необходимости колонизации. Правда, и позднее эта причина не исчезла; принято считать даже, что она всегда была наиболее значимой и частой. Но, естественно, она была далеко не единственной. В некоторых единичных случаях ведущей причиной могли стать торгово-политические соображения. Настолько же часто к вынужденному выселению прибегали под влиянием внешней угрозы, возникавшей вследствие политических изменений в мире. Наиболее отчетливо, правда, в усилении колонизационных процессов вырисовывается роль общественных потрясений той эпохи. Те, кто не мог дольше оставаться дома из-за невыносимого гнета, отчаявшись дождаться лучшей жизни, брали с собой на чужбину надежду на лучшее будущее. Можно было рассудить и наоборот, и аристократ приветствовал на новой родине возможность свободно и ничего не опасаясь вести жизнь, достойную его сословия. Какими бы чистосердечными ни были рассказчики-историки, читатель должен раз и навсегда понять и иметь в виду, что мы слишком мало знаем о греческой колонизации, и любое представление о ней, если отвлечься от груза многочисленных гипотез, не может дать точного оттиска всей значимости этого процесса.

Если греческая колонизация развернулась с полной силой уже в VIII веке до н. э., то она могла быть только предприятием аристократии, причем аристократии аграрной (иного просто не могло быть), которой стало не хватать урожаев, собранных со скудных и неплодородных земель. Не случайно первый натиск колонистов пришелся на Эвбею, область, которая вплоть до VI века до н. э. сохранила развитую сельскохозяйственную организацию. Предприимчивая знать четко вырисовывается как вдохновляющая и движущая величина колонизации, и в своей основе это положение никогда полностью не исчезало. Всегда во главе экспедиции колонистов стоял «основатель» (ойкистес), иногда их могло быть и несколько. Им доверяли другие, разумеется, не только товарищи по сословию, но и люди из простого народа. Естественно, этих последних мог мобилизовать их господин, но в целом в основе эмиграции и переселения, как правило, лежал принцип добровольности. Мужество, которого требовал такой риск, нельзя внушить приказом. Экспедиция отправлялась из какого-то определенного города, который потом рассматривался как материнский город колонии (метрополис). Однако колонисты происходили и из других мест, не обязательно из окрестностей метрополиса.

Только в свете такого толкования можно понять, почему в истории греческой колонизации постоянно упоминаются названия относительно мелких и незначительных городов. На Эвбее это была прежде всего Халкида; но уже первая колония Кимы (Кумы) имеет материнским городом отнюдь не Халкиду, а маленькие эвбейские Кимы. В этой связи приобрела известность и заняла особое место расположенная на Истме крошечная Мегара. Подобную же роль играет и расположенная на южном берегу Коринфского залива периферийная во всех отношениях местность Ахея. Там была всего пара клочков земли, возле которых можно было поднять якорь, но местный союз был так силен, что все корабли плавали под ахейским флагом. Но сверх того Ахея никогда не смогла бы мобилизовать много людей. Источником людей был тыл Пелопоннеса, а именно обширная Аркадия.

Добровольность и спонтанные решения одиночек оформлялись в соглашения, которые заключали между собой представители различных местностей. Эти соглашения иногда охватывали достаточно протяженные пространства, подчас от одного острова до другого. Так, Гела на Сицилии зависит от соглашения, которое было заключено между Родосом и Критом. Так сообщают наши источники, хотя этих свидетельств недостаточно. Ни Родос, ни Крит не представляли собой нечто единое. Скорее все же речь идет о соглашении между каким-то «предпринимателем» где-то на Родосе с каким-то человеком на Крите. «Государство», которого в созданных для таких действий формах в VII веке до н. э. не существовало в Греции нигде, не могло стоять за такими соглашениями и сделками.

Разумеется, случались и другие стечения обстоятельств. Два поколения спустя на Тере разразился сильнейший голод. Аполлон Дельфийский через своего оракула приказал основать колонию в Африке. Однако одно только отчаяние не смогло подавить сопротивление этой авантюре. Был заключен договор с Критом, так как его жители имели какое-то представление о неизвестной больше никому географии Южного Средиземноморья. Естественно, критяне приняли непосредственное участие в экспедиции. Однако в самой Тере помощь пришлось оказывать едва ли не насильно. Распоряжение гласило, что в каждой семье один из двух мужских потомков должен был по жребию покинуть родину, без исключения для всех семи округов общины. Это было то же, что и ver sacrum у горноиталийских народностей. Там, где авторитета общины оказалось недостаточно, по решению оракула одна десятая часть населения была посвящена Аполлону Дельфийскому, и это было возможно уже в VIII веке до н. э., когда халкидийцами был основан Регий.

Но даже если все это и не соответствует действительности – а общему правилу это действительно не соответствует – и все предприятие было абсолютно добровольным, то тем не менее у колонистов не было никакого повода отрекаться от своего происхождения. В любом случае они взяли с собой своих богов, а также правила, законы, обычаи и общественное устройство, короче, «законы» (номои), как можно было с легкостью сказать позже, когда они были кодифицированы. Естественно, надо выяснить, какой город рассматривался как источник внутреннего порядка. Официально тогда этот город считали основателем колонии. Если примесь чужаков была большой, то они могли отложиться и перейти под покровительство другого ойкистеса или другой материнской общины. Возможность противодействовать местному обустройству была весьма ограниченной. В основании Химеры на северном побережье Сицилии участвовали Занкл (впоследствии Мессина) и жители Сиракуз. Колония подчинялась Занклу, «законы» которого были заимствованы у Халкиды, так как этот город был основателем колонии. Следовательно, Химера могла считаться колонией Халкиды. При этом надо принять во внимание следующее обстоятельство: многие греческие колонии возникали вторично по отношению к первичной колонии, то есть были метастазами. Тем не менее это были колонии той же общины и носили на себе ее выраженный отпечаток, то есть были, по существу, производным от греческого города-основателя первичной колонии, и подчас колониальные общины искали моральной поддержки в метрополисе, для чего они испрашивали оттуда себе ойкиста. Так было при основании Селина при мегарской Гиблайе (в Сицилии), когда ойкист прибыл в новую колонию из Мегары.

Несмотря на все эти отношения между городами-основателями и колониями, эти последние были вполне самостоятельными общинами, обладавшими собственной политической ответственностью. Это вытекало из элементарного принципа колонизации, заключавшегося в обеспечении людей и в отсутствии служения каким-либо политическим целям. Вследствие этого господствовала, особенно вначале, точка зрения на колонию как на средство добывания достаточного пропитания.

По этой причине большинство колоний раннего времени были сельскохозяйственными, земледельческими колониями. Люди отправлялись на чужбину в надежде на земельный надел, а именно на надел, в котором отечество отказывало вторым и третьим сыновьям. Собственно говоря, этот надел, этот жребий был у них в кармане уже по пути на новую родину. Поэт Архилох в одном из своих стихотворений (не сохранившемся до нашего времени) рассказывает интересный эпизод: один колонист, по всей вероятности изрядный гуляка, по своему легкомыслию уступает свой надел собутыльнику за медовую ковригу. Естественно, аграрный мотив не исключал, что функция сельского хозяйства заключается в обеспечении торговли, тем более что она начинала со временем приобретать все большее значение. Однако в достаточном числе существовали и такие колонии, в которых эта функция стала определяющей, и такие колонии добивались признания именно в качестве эмпории, то есть торгового города. Таким, прежде всего, считали Милет на рубеже VI и V веков до н. э. Многочисленные населенные пункты и посты на северном побережье Черного моря можно было расценивать именно как торговые фактории, и именно в таком качестве представляла себя торговая фактория в Египте, предшественница Навкратиса. Почти неизбежным было то, что многим эмпориям приходилось выполнять прямые инструкции своих материнских городов-основателей.

Но такие «чистые» случаи на фоне целого были, конечно, исключениями и были, с общепринятой точки зрения, явлениями нетипичными. В целом почти все колонии испытывали настоятельную потребность в самостоятельности: греческое общество того времени не располагало организационными механизмами для того, чтобы удерживать в подчинении колонии. Слабая учрежденческая база не давала для этого никаких возможностей. Но не было и потребности развивать отношения в таком направлении, причем такой потребности не было обоюдно. В целом колония была достаточно сильна, чтобы существовать, опираясь только на собственные ресурсы, а у материнского города отсутствовала политическая воля, чтобы утверждать в далеких колониях свое влияние. Для того чтобы такие отношения изменились, требовалось наступление каких-то чрезвычайных обстоятельств.

Во второй половине VII века до н. э. именно такое событие произошло во время коринфской тирании. Эта последняя обладала не только выраженным инстинктом власти, но и располагала соответствующими властными инструментами. Тиран просто послал в колонии своих сыновей, которые стали тиранами там, но слушались директив своего отца. Но эти мероприятия не вытекали из понятий колонии, но были «изобретением» тиранов. Коркиру, одну из старейших коринфских колоний, пришлось принуждать к повиновению военным путем – в первом морском сражении в греческой истории, о котором упоминает Фукидид (сражение произошло в середине VII века до н. э.). Новые колонии, основанные Горгосом, сыном Кипсела из Коринфа, и жителями Коркиры, то есть колонии Коринфа и Коркиры (Лефкас, Амбракия, Анакторион, Аполлония, Эпидамн), подчинялись не столько Коринфу, сколько семье тиранов. То же самое можно сказать о Потидее на полуострове Халкидика (основана около 600 года до н. э. сыном тирана Периандра); все это кануло в небытие вместе с тиранией.

Скудные реликты культовых отношений сохранились в виде общих празднеств и уплаты членских взносов на их проведение и назначение верховных жрецов для этих культов из Коринфа. Только в Потидее этот жрец (эпидемиург) имел политическую должность, но не был при этом связан никакими указаниями. Но это были лишь выступающие исключения, как и некоторые другие виды пестрых и ярких проявлений, в бесчисленных отдельных частностях, которые в великом множестве являет греческая колонизация.

Перед задачей пластически и рельефно, в отлитых формах, отобразить эту текучую картину историк вынужден капитулировать. Он лишен возможности взглянуть на процессы изнутри, чтобы разложить по полочкам всю историю. Он не может сделать ничего, кроме регистрации известных событий.

Кимы (Кумы), первая греческая колония на Западе, также в свете последующего колониального развития остается обособленным примером. Прежде всего, не состоялось объединение под единым началом земель вдоль западного побережья Италии. Кимы остались единственным, изолированным и одиноким населенным пунктом. Тем меньшим было их значение для Италии; но самое раннее греческое влияние здесь исходило именно отсюда. Алфавит, который этруски в основном переняли у жителей Ким, был, следовательно, халкидийским. Через это первое заимствование он, разумеется с известными изменениями, перешел к римлянам. Греческие книги оракулов (libri Sibyllini), которые играли большую роль в официальном римском культе, происходят из Ким и содержат речения тамошней прорицательницы Сивиллы, пророчествовавшей, естественно, по-гречески; грот, в котором она предположительно прорицала, можно видеть и сегодня. Большим городом Кимы так никогда и не стали. В начале V века до н. э. недалеко от Ким был в удобном месте заложен «новый город», Неаполь, который вскоре и возвысился, а после разрушения Кум в конце V века до н. э. стал их наследником. Неаполь также был халкидийским городом, и его греческий характер сохранился вплоть до времен империи, невзирая на римское правление и римское господство.