Kitobni o'qish: «Психоанализ. Среди Миров, Пространств, Времён…», sahifa 2

Сюртоны функции расщепления
(эссе)

Понятие «расщепление» давно стало в психоаналитической и околопсихоаналитической литературе неким «ругательством», наряду с другими понятиями, такими как «эдиповы отношения», «триангуляция», «доэдипальный». Ещё встречаются и, что более удивительно, рождаются супервизоры-динозавры, представители и наследники минувшего психоаналитического тысячелетия, вещающие своим супервизируемым – «Это анальный пациент!» – «Это примитивные защиты!» – волшебные азбучно-словарные формулы, как будто способные прояснить или объяснить что-либо в запутанных внутренних конфликтах пациента и в динамических флюктуациях внутри аналитической ситуации.

К большому сожалению, для многих специалистов – психоаналитиков и психоаналитических психотерапевтов – открытие (совместно с пациентом) «расщепления» является одновременно и конечным пунктом следования этого кораблика, было пустившегося в опасное (не опасное? – что чувствует пациент?) плаванье по волнам интерсубъективных отношений с аналитиком и аналитических пока ещё спекуляций. Пружина кораблика работает вхолостую, шестерёнки заклинивает, винт отваливается, кораблик тонет. Над глубинами бессознательного повисает едкий дымок стыда, собственной плохости и никчёмности, примитивности и бесперспективности. Конечно – демонизация и идеализации аналитика увеличиваются. Возрастают стремления к слиянию. Желание сесть в океанский лайнер аналитика может привести к покупке пациентом билета в каюту класса «люкс». И вот она – взрослость, надёжность, блаженство, любовь. Куда плывёт «Титаник»?..

Доктор Абрам Экстерман (Abram Eksterman) в своём превосходном докладе «Ten Psychoanalytical Mistakesin Freud’s Theory» на пражской конференции (4–6 мая 2006 г.), посвященной 150-летию со дня рождения Зигмунда Фройда, с тонкой иронией и нетривиальным юмором, как истинный художник, расписал стены=рамки возможного восприятия аналитика. Такие стены способны полностью закрыть перспективу пациента. Они могут возникнуть в аналитике даже при сокрытой, внутренней диагностике аналитиком пациента. Более того: и не вполне осознанное стремление поставить пациентам диагноз, например – «эдипальные» или «доэдипальные», может привести к восприятию всех пациентов (всех людей!) безрукими и/или безногими инвалидами, помощь которым ограничена их «травмами».

Что мы знаем о расщеплении? Ограничивается ли восприятие этой функции словоблудием «примитивный защитный механизм»? Боимся ли мы наличия или актуализации данной функции в себе? Боимся ли мы «заразиться» ею от пациента (ага – значит, в нас это есть; какой ужас!)? Говорит ли, и всегда ли говорит, актуализация функции «расщепление» о психопатологии или о тяжёлой психопатологии? Что, в конце концов, расщепляется: Эго, Самость, объекты, чувства, аффекты? Что от чего отщепляется: рациональное от иррационального, прошлое от настоящего (от будущего), чувства от смыслов (ассоциаций), внутренние образы от образов внешней реальности?.. Какое впечатление производит обнаружение расщепления в другом, в себе на наш внутренний мир? Какая роль у расщепления при галлюцинациях, проекциях и интроекциях (например, в понимании З. Фройда, М. Кляйн, Ш. Ференци, Х. Кохута, Т. Огдена, Д. Лихтенберга, Д. Штерна)? Какие ещё важнейшие виды расщепления, кроме «вертикального» и «горизонтального» мы знаем?..

Кажется – мы знаем много… или ничего… всё-таки, что-то знаем… Пусть эти вопросы воздушными шариками повисят в аналитической атмосфере. Пусть для кого-то они будут круглые, овальные, для кого-то квадратные, многоугольные, бесцветные или цветные, кому-то напоминают тигра, кому-то оленёнка… Сплошные расщепления.

Служители муз издревле, в разные эпохи и по разным обрядам, роднились с функцией расщепления. Скульпторы расщепляли камень, мрамор или землю (чтобы использовать глину), горные породы расщеплялись огнём, водой (чтобы использовать металлы). Художникам нужны были краски, расщеплялись органические и неорганические «целостные объекты». В технике мастерства живопись дошла до кубизма и сюрреализма. В поэзии расщепляются смыслы, слова, слоги. Символисты играют образами, препарируя их и доводя до крайних противоположностей и противоречий. Писатели разрывают сюжетные линии, заставляют героев сомневаться, им ли принадлежат собственные мысли. Музыка может становиться интригующей, влекущей и нежной, когда расщепляются мелодии, ноты и ритм приглашает на танец диссонанс. Надеюсь, вас интересует искусство, – психоанализ, уж минимум одной частью своего тела, погружён в искусство. Чёрт! – опять дьявольское расщепление… и опять – чёрт и дьявол. А вы за какую лебедь – за белую или за чёрную?.. Думаю – у каждого свой список любимых искусников. Не хочу навязывать личный. Экстернализацией расщепления, чтобы не «ругаться» – выносом из себя функции расщепления, человек привнёс в этот мир (почему «этот», а не «тот», и где мир «идей» и где мир «теней»?) удовольствие, а не только галлюцинации, «примитивные способы функционирования», разрушительную агрессию всевозможных форм и содержаний. Возможно, существуют индивидуумы, способные получать удовольствие только от раздражения внешнего или от возбуждения внутреннего – Бог мой, опять и снова там и тут – glans penis, clitoris, vaginae, – возможно, существуют индивиды, способные не получать удовольствие от непосед-муз. Возможно, они – настоящие целостные Эдипы и Эдиповки (убийцы и насильники?). Да-да, посмотрим, кого у нас больше в психиатрических интернатах… Люди, выпустив из себя функцию расщепления как объект-птицу (часть души), давно интегрировали её во «взрослые» отношения… А как быть с детьми, дикарями и животными, нашедшими искусство вовне и в себе?

Наши пациенты, и не стоит, думаю, оскорблять их Эдипами (хотя, может быть, некоторые пациентки и будут этим довольны), и не стоит изыскивать в них примитивность всех родов, – нуждаются в оценке себя как личностей, в оценке их отношения с аналитиком как приносящего удовольствие объекта, нуждаются в признании собственной нужности, ценности и в нахождении ценности интимных эмоциональных пространств. Я предполагаю, что функция расщепления очень сложная, что она может не существовать «изначально», что порой необходимо длительное психоаналитическое лечение, чтобы помочь пациенту раскрыть, возродить или даже создать способность использовать расщепление. Я предполагаю, что доктор Маргарет Малер, описывая сепарационные процессы, описала одну из форм или стадий расщепления, потому что, чтобы отделению состояться как действию, необходимо, чтобы оно состоялось вначале в качестве внутрипсихического акта, «механизма». Я также не связываю функцию расщепления только с неким примарным миром и с парциальными объектами: если парциальные объекты существуют изначально, то зачем их ещё расщеплять. Я предполагаю, что формирование целостного объекта подобно заполнению вазы, графина питательным субстратом, подобно тому, как младенец наполняется материнским молоком, эмоциональными отражениями и эмоциональным фоном. Причём контуры вазы, графина и есть фантазийный=«частичный» объект. В психике младенца частичные объекты свободно перемещаются, накладываются друг на друга, проходят один сквозь другой, входят один в другой, разбегаются, сливаются. Очевидно, Самость может проделывать то же самое. Иногда слияние частичных объектов, включая слияния с Самостью, остаётся на всю жизнь (ещё точнее формулировка – «слияние Самости с частичными объектами», подчёркивающая активный поиск ребёнком эмоциональных отражений и объектов (Д. Штерн)). У взрослого человека все описанные процессы не исчезают в никуда – частично они интегрированы в «структурированную» психику, частично не интегрированы, но автономны и самодостаточны, порой они являются базисными, пространствами=аспектами личности. Такие пространства безусловно бессознательны и, в меньшей степени, условно предсознательны. Они представляют собой параллельные внутрипсихические миры (идея не нова и принадлежит Д. Лихтенбергу). Фактически – Id-2, Id-3 и т. д. Таким образом, расщепление беспрестанно работает над форматом личности, определяя и структуры «структурированной» психики с её вторичными процессами.

Теперь я должен остановиться ввиду предоставленного мне формата и ввиду того, что крылья моего эссе-пегаса не выдерживают груза, проглоченного им выше. Хочу лишь отметить: в повседневной обыденной жизни мы то тут, то там встречаемся с бессмертной работой функции расщепления. Люди, не находясь в психотическом состоянии или в состоянии маразма, могут совершать поступки, действия, интеракции, обусловленные работой функции расщепления. Например, неузнавания или ложные узнавания актёров, играющих роли в кино; неузнавания или ложные узнавания родственников и знакомых при встрече. Так один, известный ныне, коллега раз пять в течении последнего десятилетия заново знакомился со мной, тогда как ранее в течении года мы встречались и общались с ним не менее раза в две недели. Другой коллега, проживши почти всю жизнь в Москве, упорно хочет казаться жителем маленькой гордой независимой прибалтийской республики, где никогда не жил.

Прощаясь, мой долготерпивый и досточтимый читатель, я предлагаю Вам посмотреть на проявление расщепления с ещё одной стороны. В приведённой ниже короткой зарисовке пациент находит в анализе способность использовать функцию расщепления. Это был для пациента важный шаг на пути к дальнейшим достижениям.

Пример

Пациент К., проживающий с братом-близнецом в одной квартире, не отличал собственных желаний, чувств и умозаключений от желаний, чувств и умозаключений брата, матери и отца. К тому же он воспринимал мать и отца как единую личность. В конечном счёте, все ближайшие родственники, друзья, любовница, коллеги по работе видели мир – он не сомневался – его глазами. Пациенту достаточно было перекинуться с кем-либо парой фраз – и те люди «становились» сразу его друзьями и им самим.

Пациент не страдал психотическим расстройством, но периодически страдал от «своей глупости»: рано или поздно он «обманывался» в своих ожиданиях и мог мне всё хорошо объяснить, – что с ним на самом деле происходило в реальности. К. изучал психоаналитическую литературу, направо и налево использовал психоаналитические термины, давал интерпретации сам себе – за себя и за меня. Он ожидал, что я буду подтверждать его интерпретации, говорить его словами, что мы сольёмся с ним в полном психоаналитическом экстазе. Мои интервенции К. забывал к следующей сессии, он вспоминал лишь выводы, сделанные им самим… мои интервенции сливались с ним.

Всё вышеизложенное продолжалось много месяцев. Наконец, пациент заметил: на сеансах с ним сидит кто-то другой. И этот другой почему-то слушает его, – и как только этому другому «не надоест слушать одно и то же».

К. постепенно стал искать в себе возможность использовать функцию расщепления. Вначале он с удивлением и негодованием обнаружил: брат-близнец не является им самим, недоброжелателен к К., высмеивает его, не одобряет увлечение пациента психоанализом. К. начал различать в себе собственные части и чужие части.

Западный ветер
(эссе)

Моя более чем десятилетняя практика в качестве супервизора психоаналитически ориентированных психотерапевтов и психоаналитических психотерапевтов привела меня к ряду размышлений и представлений, отражающих отношение терапевтов к своим пациентам. Некоторыми моими соображениями, наблюдениями и ассоциациями я хотел бы сегодня поделиться. Может быть, что-то здесь покажется полезным молодым супервизорам и терапевтам для их нелёгкой работы, может быть – что-то вызовет недоумение и заставит поставить перед собой другие вопросы, может быть – вызовет даже бурю эмоций неприятия… Как знать, покуда не подул Западный Ветер.

Как пациент попадает к терапевту? Иногда пациент попадает к терапевту через какое-либо кадровое агентство какой-либо институции. Такой пациент способен восприниматься терапевтом необычайно ценным подарком и актом особого расположения институции. Настолько ценным, что его необходимо тщательно хранить и оберегать от пыли вопросов, от шелеста переноса, вообще от всяческих тревожащих прикосновений. Подарок настолько хрупкий, насколько дорогой. На него можно, в лучшем случае, смотреть. Смущает только ответный реальный или предполагаемый взор. Взор пациента вопрошающий. И чего ему нужно, этому пациенту? Трогать-то его нельзя! А пациент всё обращается и обращается к аналитику на вербальном и на невербальном уровне. Наконец пациент начинает раздражать терапевта. Почему он всё приходит, нет ли тут злого умысла, не засланный ли это казачок? Действительно ли пациент божий дар – или наказание и пренебрежение со стороны институции? За страхами и подозрениями образ пациента тает, превращается в привидение. Привидение исчезает с тем же Восточным Ветром, с коим и появилось.

Несомненно – пациенты способны прибыть к психотерапевту не только по земле, но и по воздуху и по воде. Прибывают они не случайно, а после большой и часто длительной внутренней работы. С актуализировавшимися развёрнутыми внутренними и внешними конфликтами, страданием, массивными страхами и непомерными надеждами, со сфантазированным терапевтическим интерперсональным и интерсубъективным пространством. И чем незаметнее вербальные составляющие переноса в начале терапии, тем насыщеннее проективные и интроективные его аспекты, тем активнее пациент использует свои бессознательные пространственно-временные континуумы, стремясь обнаружить, обосновать и придать смыслы новым отношениям со смешанным старо-новым объектом=терапевтом. Однако не только пациент является к терапевту per aspera. Ожидание пациента порождает в терапевте не менее интенсивные процессы. Я склонен думать – более интенсивные. Фантазии, будто терапевт более организованное и привитое тренингом существо, на поверку оказываются фикцией. Порой даже опытным аналитикам необходимо время, чтобы вспомнить о необходимости структурировать границы терапевтического взаимодействия: собственно – вспомнить о том, кто терапевт, а кто пациент… и что здесь и зачем происходит. Терапевт бывает перегружен переживаниями отношений в профессиональной среде. Это обычная ситуация, характерная не только для психоаналитического и околоаналитического сообщества, но и для других сообществ, где во главу угла ставится интеллект, способность к чувственному восприятию и к эмоциональному резонансу. Подумаем о людях искусства, учёных, шахматистах, религиозных деятелях: в их среде существуют схожие «пряности». Таким образом, очередной пациент может ожидаться как инструмент, обозначающий перфектность терапевта, как способ возвыситься над коллегами. Терапевт видит себя царём со скипетром, державой и в короне. Сейчас он начнёт анализ, просчитает, вычислит, исчислит объект исследования, пользуясь всеми подручными ручными теориями. Он всё поймёт и разъяснит… этим… коллегам. Заодно предстанет пациенту эдаким виртуозом-благодетелем.

И тут-то, не в дверь, а в окно, влетает пациент, которого терапевт совсем не ожидал увидеть, – Карлсон, живущий на крыше. Может статься, что на улице стоит прекрасная погода и Безветрие. Так кажется терапевту – иначе бы он не открыл окна на улицу. Ещё терапевт немного грустен, немного скучает. Данные чувства он способен опознать в себе, но как чувства поиска недостающего «хорошего» объекта, преданной лохматой собачки. Конечно, Карлсон развлекает, Карлсон желанен, забавен, шалит… прогоняет скуку и грусть. Беда, когда он, нежданно для терапевта (почему столь быстро бежит время сессии?!), улетает по личным делам, например, в свой офис на крыше, или к своей чёртовой бабушке. Тогда особо чувствуется: Карлсон-пациент не ручная зверушка. Грусть и скука с отсутствующим пациентом воспринимаются контрастнее. Терапевту хочется поделиться своими переживаниями со своими же родительскими объектами. Родительские же объекты переживают шалости Карлсона как «нехорошесть», злонамеренность, непрофессионализм Малыша-терапевта. В неприятии получения удовольствия от общения с неординарным пациентом родительские имаго едины, слитны. Теперь на Самость терапевта может обрушиться иной пространственно-временной континуум – слитная и тоталитарная родительская фигура, Фрёкен Бок. Или сам Фройд… психоанализ, всё-таки, дело очень серьёзное… Это паскудник-терапевт, а никакой ни Карлсон, разрушает свои внутренние пространства, пожирает их в виде тортов и плюшек, бьёт люстры, нападает на Фрёкен Фройда, наполняет все комнаты жужжанием-брюзжанием. Терапевт в собственном переносе может чувствовать себя слитным с пациентом и обвинять в слитности, во вторжении, в психической пенертрации пациента. Однако велико желание Малыша-терапевта в утешении и в хорошем объекте. Велика зависть к Фрёкен Бок – к её всеведенью, силе и контролирующей функции. Велика зависть к Карлсону, живущему на крыше, – к его моторчику = магическому, всемогущему пенису. Замкнутый круг. Терапевт разрывается между различными влекущими всемогуществами и желанием сохранить преобладающей «хорошесть» Самости.

Итак, выход из сложившейся ситуации предусматривает, что аналитику необходимо признать объект исследования (пациента) субъектом, с вытекающими отсюда последствиями, а именно – признать: 1) терапевт-субъект проецирует переживания, исходящие из его собственных внутренних пространств, пространственно-временных континуумов, в пациента-субъекта; 2) воспринимаемые соблазнения и нападения пациента суть не презентации и не репрезентации пациента, а внутренние объекты терапевта; 3) Малышу-терапевту придётся существовать достаточное время малышом. По-другому данная картина выглядит следующим образом: почему бы не отправиться в гости к Карлсону, в дом на крыше, прихватив с собой побольше варенья и конфет, почему бы не вылететь с ним в окно, прогуляться по крышам, чердакам, повстречаться с кошками, жуликами, пожарными. При сём никуда далее собственных внутренних пространств не выходя. Раскрытия совместных старых и новых внутренних пространств, или пространственно-временных континуумов, с обнаружением в них аналитических других, внутри внутренних пространств терапевта, позволяет, как подсказывает мне опыт, находить выходы из ситуации – «чужак в чужой стране». Думаю, не стоит пытаться убивать в себе ни родительские объекты из разных пространств, ни Фрёкен Фройда, пусть себе живут. Да и как их убьёшь? Нет сомнения – мохнатые зверушки будут подарены родительскими имаго, и Фрёкен будет довольна. Да, каждый новый пациент продвигает наш самоанализ (который совсем не ограничивается тренинговым анализом) и раскрывает в нас новые возможности и перспективы, за что мы должны быть благодарны нашим пациентам. А кто из двух субъектов психоаналитического процесса терапевт – определяется способностью предоставлять своё внутреннее пространство для аналитического путешествия, а не тем, кто кому платит. Душа наша, всё же, женщина – как говорили Древние. Пожалуй, до их мудрости нам ещё долго идти… или плыть…

Погодите-ка, к моему знакомому терапевту приплывала, подгоняемая Ветрами Бурь, одна пациентка. Она сошла с корабля, прихватив с собой маленькую обезьянку и чемодан с золотыми монетами. Она поселилась рядом с моим знакомым на вилле «Вверхтормашками», завела лошадь и стала жить-поживать. Поскольку её мать умерла и превратилась в ангела, а отца смыло за борт волной во время шторма, эта, богатая как тролль, барышня обратилась за психоаналитической помощью. По виду она была явно иностранка. Импозантная, живая, одевалась с вызовом: вульгарный макияж, рыжая масть волос, разноцветные (коричневый и чёрный) чулки, огромные туфли на огромных каблуках. Несмотря на свою девственность и изящную фигуру, девица обладала недюжинной силой. Она с лёгкостью поднимала свою кобылку. Все правила приличия она отрицала с детской непоседливостью, учиться не собиралась, любила буйное веселье и показать себя. Звали её Пиппилотта Виктуалия Рульгардина Крюсмюнта Эфраимсдоттер Длинныйчулок.

В отличие от озорника и балагура Карлсона – Пиппи абсолютно никогда не унывала. Сила её маниакальных защит превосходила всё, когда-либо виденное терапевтом. Она была очаровательна, соблазнительна, непосредственна. Вызывала бурные сексуальные фантазии терапевта, зависть к её успешности и желание попользоваться её золотыми монетами. Что мог предоставить ей взамен психотерапевт, если он не совсем даже понимал, зачем к нему обратилась Пиппи Длинныйчулок. Психотерапевт считал пациентку более успешной и более психически здоровой, чем он сам. Они вели задушевные беседы о мелких неприятностях, причём не всегда можно было распознать, чьи это неприятности. Психотерапевт, не желая ударить в грязь лицом, декламировал Пиппилотте Фройда («долбицу помножения» – по мнению Пиппи) и другие свои познания из области психоанализа. Он хотел выглядеть в её глазах столь же несгибаемым под гнётом жизненной несправедливости, он хотел казаться столь же счастливым. Раз она написала ему письмо, он ответил ей. Завязалась интимная переписка, параллельная анализу. Терапевт поднимался всё выше и выше в, совместном с пациенткой, счастливом полёте, пока – вдруг – не посмотрел вниз, на землю, и не оказался охваченным ужасом. Ужас усилился, когда он не обнаружил рядом с собой пациентку. Она оказалась значительно выше и иронично наблюдала за его барахтаньями = высотной акробатикой, язвительно помахивая ангельскими крылышками. Ощущения брошенности, отверженности, предательства невыносимым грузом потянули психотерапевта к земле. Вскипевшая ярость готовилась излиться на пациентку… Плюхнулся он больно… глубоко уйдя под воду Тихого океана – океана собственной депрессии. По счастью, невдалеке обнаружился островок, до оного без труда терапевт и доплыл. Выйдя на берег, наш герой увидел указатель с надписью «Остров Куррекурредутов». Здесь он нашёл множество весёлых чёрных человечков с их весёлыми маленькими чёрными детишками и их королём, не унывающим капитаном Эфраимом Длинныйчулок, самым сильным человеком на свете, за исключением своей дочери. Капитан-король чрезвычайно напоминал лицом дочь. Вечно праздничное настроение обитателей острова отразилось и в психотерапевте. Он почувствовал себя разделённым на две половинки. Обе были детьми – одна мальчиком по имени Томми, другая девочкой по имени Анника. Причём психотерапевт «низашто нипрошто» не мог догадаться, какая же из его половинок доминирует, кто же он целиком – мальчик или девочка… После случившегося терапевт постепенно начал осознавать, что его пациентке не двадцать пять, не восемнадцать, а только девять лет. Что она тоже разорвана на части ужасным горем, забросившим на небо (выше звёзд) её маму и выбросившим в океан, на почти недоступный остров, её папу. Что фрагменты Самости Пиппи носятся между небом и землёй, гонимые буйными смерчами маниакальных защит. Эти фрагменты вопиют: «О да, я очаровательная! Ну, просто очаровательная!» – в кажущейся первесной попытке достичь слитности родителей, склеить их в единую фигуру. По сути, Пиппи «должна быть» = хочет быть, существовать, целостной. Для чего ей необходимо интроецировать нормальную слитную родительскую фигуру. И перверсной эта единая родительская фигура может восприниматься, только если считать Пиппи двадцатипятилетней. Фактически, Пиппи, её Самость, её внутренний космос состоят из пугающих её саму и малодифференцированных родительских презентаций – отдельных свойств и функций родителей. Длинные разноцветные чулки, брутальный грим из подручных средств, огромные туфли, огромная сила, богатство – атрибуты матери и отца. Когда пациентка приходила на приём, она воспринималась терапевтом как его отщеплённая нарциссическая женская сущность (и он алкал её не только как женскую сущность, но – идентифицируясь с нею – жаждал недоступной идентификации со сверх-мужчиной, с идеализированным имаго своего отца), когда пациентка писала ему – она часто воспринималась как соблазняющая мать. Пиппи играет эту смешанную родительскую роль в отношениях с Томми и Анникой в безуспешной попытке развить во внутреннем космосе интеграционные процессы для Самости и дифференциальные процессы для других объектов, других состояний Самости и для взаимодействия Самости с другими объектами, наконец – для разграничения внутренних пространств. Пациентка бессознательно стремилась, чтобы психотерапевт помог ей найти внутреннее пространство, где могла бы жить маленькая девочка и обезьянка «господин Нильссон» (недостаточно дифференцированная девочка), способная справиться с ужасным горем, чтобы терапевт пережил в себе собственную депрессию, сперва воскресив и нивелировав собственные маниакальные защиты, а затем пережил их совместную тяжёлую депрессию. Депрессию, которая поможет образовать новые внутренние пространства и/или развернуть старые, репрессированные и нераскрывшиеся, но столь необходимые пациентке, внутренние пространства. Сначала в терапевте, потом в пациентке.