Kitobni o'qish: «Звёздная Кровь. Изгой IX», sahifa 4

400.

Почти сразу в дверь прилетел первый увесистый удар. Она содрогнулась, застонав всеми дряхлыми фибрами. Потом раздался второй и третий. Древние доски из камнедерева, окованные почерневшим от времени железом, держались на честном слове и проржавевших, казалось, насквозь петлях. Они были ровесницами этого замка, и их стойкость была скорее чудом, чем закономерностью. Долго они не продержатся.

Яд был не побычной отравой. О, нет, это было бы слишком просто. Он был изощрённым произведением алхимиков, сумевших произвести архитектора моей личной, персональной преисподней. Эта отрава выстраивала её кирпичик за кирпичиком в моём собственном теле. Руки ходили ходуном, отказываясь подчиняться приказам мозга. Мир плавился по краям, как забытая у костра восковая свеча. Маблан припал к полу, утробно, сдавленно рыча на дверь. Он чувствовал их. Чувствовал их животный страх, их слепую ярость и запах свежего, тёплого мяса.

Передо мной, как это часто бывало в моей жизни после попадания в Единство, лежал выбор без выбора. Погибнуть здесь и сейчас, под тяжёлыми, подкованными сапогами гарнизона. Или выпустить на волю псов, куда более страшных, чем эти солдафоны. Мой мутный взгляд снова метнулся к Скрижали. К Рунам тёмным и запретным, которые я до сих пор старался игнорировать, как игнорируют уродливую родинку на лице собеседника. Некротические Руны, доставшимся мне в наследство от безумца Роршага. Тёмное наследие, от которого веяло могильным холодом, безумием и той особой, тошнотворной сладостью разложения.

Ами бы меня за такое… Она бы это точно не одобрила. И была бы абсолютно права. Некромантия – это не просто ещё одно направление магии или набор заклинаний. Это целая философия. Философия гнили, распада и противоестественного, омерзительного цепляния за жизнь, которая уже закончилась. Но, как цинично подметил угасающий разум, чтобы ощутить её праведный гнев, мне для начала сейчас нужно было как-то выжить.

Мои колебания длились ровно столько, сколько понадобилось двери, чтобы с оглушительным треском треснуть от очередного таранного удара. Решение было принято.

Я активировал «Ауру Страха». Серебряная руна в Скрижали вспыхнула на мгновение и тотчас погасла. Внешне ничего не произошло. Ни ослепительных вспышек, ни оглушительных звуков. Но я почувствовал это каждой клеткой своего отравленного тела. Воздух на крыше стал плотнее, тяжелее, словно на нас опустился невидимый свинцовый купол. И за дверью на мгновение стало тихо. Они почувствовали это. Животный, иррациональный, липкий ужас, сочащийся сквозь щели в умирающей двери.

Дружинники, оправившись от первоначального шока, вызванного бесследным исчезновением их авангарда, хлынули на крышу с упорством и яростью приливной волны. Поток стали, кожи и грубого животного намерения убивать. И тогда я, собрав последние крохи воли, активировал «Вопль Баньши».

Крика, который можно услышать ушами, не было, но это было нечто несравненно более мерзкое. Беззвучная ментальная волна, ледяной шквал чистого, концентрированного ужаса ударил по ним. Это был вопль, вонзающийся не в барабанные перепонки, а прямо в разум, в самые потаённые уголки души, где гнездятся детские страхи и предчувствие собственной смерти. Люди падали, как скошенные фермером початки кхеры, хватались за головы, их лица искажались в масках невыносимой, запредельной боли. Некоторые бились в диких конвульсиях на мокрых камнях, изо ртов у них шла пена. Другие просто застыли, превратившись в статуи с пустыми, остекленевшими взглядами, устремлёнными в никуда. Я выиграл время. Драгоценные, бесценные секунды.

Настала пора выпускать псов. Моих собственных, карманных Всадников Апокалипсиса.

Я активировал руну «Некроэмиссара». Воздух передо мной загустел, почернел, словно кто-то невидимый вылил в него ведро жидкой, вязкой ночи. Из ракового нароста тьмы на теле реальности, шагнула фигура. Описание Руны, сухое и лаконичное, не врало, но и не передавало и сотой доли всего кошмара. Человек в потрёпанной, покрытой вмятинами броне цвета ржавчины. Пустые глазницы, из которых сочился, словно нездоровый ихор, тусклый фиолетовый свет. Огромный двуручный меч в мёртвых руках. Вот только роста в этом воине было под три метра. Это был мёртвый гигант, ходячий монумент смерти, надгробный камень, обретший волю.

Я ощутил чуждое ментальное давление. Холодное, древнее, как сама Вселенная, и полное безграничного, абсолютного презрения ко всему живому. К нашему теплу, к нашей суете, к нашему отчаянному цеплянию за жизнь. Это был не друг. И даже не враг. Это был инструмент. Опасный, как заряженное оружие с неисправным предохранителем, как скальпель в руках безумца.

Мои сомнения в его подчинении развеялись мгновенно. Некроэмиссар не стал ждать моих приказов, ибо его единственным приказом была сама смерть. Он сделал три гигантских, неторопливых шага, его меч со свистом, похожим на вздох голодного зверя, рассёк воздух и обрушился на тех, кто ещё толпился в дверном проёме. Клинок с омерзительной лёгкостью нанизал корчащегося в агонии дружинника, поднял его в воздух с небрежностью энтомолога, насаживающего на булавку редкое насекомое, и отшвырнул в сторону, как ненужный мусор.

Пока дружинники, оцепенев от ужаса, пытались прийти в себя и понять, с какой напастью свела их судьба, я призвал остальных. «Теневые Отродья». Две бесформенные маслянистые кляксы тьмы выскользнули из-под моих ног и бесшумно, как тени от летучих мышей, метнулись к врагам. Они проходили сквозь их тела, не встречая физического сопротивления, оставляя за собой леденящие душу вопли и высасывая из людей саму волю к жизни. Затем – «Теневой Страж». Высокая человеческая фигура без единой черты лица, сотканная из сгустившегося мрака и отчаяния.

Бой, если это кровавое побоище можно было так назвать, приобрёл черты трагического, абсурдного фарса. Некроэмиссар был молотом. Его чудовищный двуручный меч крушил доспехи и кости с одинаковой лёгкостью. Теневые твари проникали в самые уязвимые места, сея вокруг себя панику и тихую холодную смерть. И тут я увидел нечто новое, нечто, от чего даже у меня по спине пробежал холодок. Эмиссар, размозжив очередному несчастному голову, лениво взмахнул свободной рукой. Несколько убитых им только что дружинников дёрнулись, заскрежетали зубами и с нечеловеческим, противоестественным усилием поднялись на ноги. Их мёртвые глаза ничего не выражали, в них был лишь холодный голод. Моя маленькая армия мёртвых начала расти, пополняясь за счёт врага. Система Восхождения услужливо определила их как «некросов». Они, пошатываясь и спотыкаясь, как пьяные, двинулись внутрь башни, неся смерть своим бывшим товарищам.

На остатках сознания, из последних, тающих, как снег на ладони, крупиц воли я отдал приказ. Отдал его не послушному зверю, а древней, чуждой, пропитанной вековым холодом небытия сущности, заточенной в Руну Некроэмиссара. «Взять Стража и Отродий под полный контроль. Сломить любое сопротивление в замке. Заключённых легионеров не трогать».

Я ощутил не обычное сопротивление, а настоящий ментальный удар в ответ. Холодный, высокомерный, полный презрения. Это было не похоже на управление мабланом, чей разум был прост и понятен, как у верного пса. Это не было похоже на ментальную узду, наброшенную на норовистого породистого цезаря или паразавра. Это не было похоже на ментальный контакт с Ушастым Попрыгуном. Нет. Это было всё равно, что пытаться сдвинуть голыми руками гранитную скалу, пытаться согнуть холодный железный лом силой одной лишь мысли. Но скала, к моему изумлению, поддалась. Со скрежетом, с неохотой, словно вековая гранитная глыба, она сдвинулась на толщину волоса, признавая мою власть.

Мой взгляд, уже подёрнутый предсмертной пеленой, зацепился за неиспользованную Руну из тёмного наследия Роршага. «Некротрансформация». И в этот момент идея, последняя, отчаянная и цепкая, пронзила туман в моей голове. Змеиная, еретическая мысль. А ведь в виде нежити я мог бы быть полезен… Вечно. Я мог бы пройти трансформацию в нежить и изучить некромантию… Роршаг ведь, скорее всего, далеко не сразу двинулся умом… Он держался… какое-то время…

Додумать я не успел. Отрава, словно безжалостный кондуктор моего последнего путешествия, дёрнула стоп-кран. И тьма с готовностью поглотила и меня.

Последним инстинктивным движением, уже на грани полного провала в небытие, я успел наложить на себя ещё одно «Исцеление» и активировать «Живую Плоть», прежде чем сознание окончательно уплыло, оставив тело пустой оболочкой. Ноги подкосились, словно стали ватными. Я тяжело рухнул на колени. Последнее, что я увидел перед тем, как занавес упал, – это серое, плачущее небо. И в этом небе, как спасительное видение, как призрак надежды в аду, неподвижно висел «Золотой Дрейк». Пожары на его борту были потушены. Он выстоял.

Значит, можно спокойно умирать. Друзья не погибнут из-за моих просчётов, они придут сюда и освободят наших людей.

Это самое важное.

401.

Мой измученный разум, отчаянно цепляясь за призрак спасения, совершил чудовищную ошибку. Я был мёртв и прошёл некротрансформацию до самого её логического, омерзительного конца. Сердца не было. То есть, оно, вероятно, находилось на своём законном месте в грудной клетке, но этот усталый, изношенный мускул молчал. Оно превратилось в бесполезный кусок остывшего мяса в ледяном склепе моего тела. Дыхание тоже отсутствовало. Лёгкие теперь были не более чем декорацией, ненужным рудиментом. Я был холодным, как камень, поднятый со дна зимней реки.

И я чувствовал голод. Нет, слово это, пошлое, человеческое, не годилось для описания той всепоглощающей пустоты, что зияла внутри меня. Это была жажда. Неутолимая, сосущая, сводящая с ума жажда Звёздной Крови – единственной субстанции во всей Вселенной, способной хоть на мгновение заполнить эту чёрную дыру в самой сути моего существа.

Мир представал передо мной в совершенно ином, отвратительном свете. Я видел его через призму смерти. Все живые существа мерцали, переливались зловещим, манящим светом. Их ауры, их жизненная сила казались мне самым изысканным лакомством, самым желанным нектаром. Я видел людей, животных, даже растения, и всё, чего я хотел – это вонзить в них свои мёртвые клыки, когти, пальцы и пить, пить, пить до тех пор, пока их тёплый, трепетный огонёк не погаснет навсегда.

Часть меня, тот прежний Кир, что ещё где-то бился в агонии на самом дне холодного разума, кричала в беззвучном ужасе. Она пыталась остановить это чудовище, заставить его замереть. Но моя новая, некромантская сущность требовала подчинения. Она требовала поглощения. Она была голодом, облечённым в форму моего тела.

Наконец я понял, что стою над чьим-то телом. Я видел Лину и с отвращением понял, что это она. Её аура мерцала особенно ярко, она была словно ослепительный и манящий луч маяка в океане серой, скучной жизни. И я чувствовал, как мои мёртвые, негнущиеся пальцы, против воли того, кем я был раньше, медленно и неотвратимо тянутся к её тонкой, беззащитной шее.

Сны, как известно, бывают разные. Бывают лёгкие, как пух одуванчика, бывают тягостные, как долговая расписка. Но тот сон, что пришёл ко мне в беспамятстве, не подходил ни под одно из этих определений. Это был не сон. Это был кошмарный приговор. Резкий, рваный вдох вышвырнул меня из ледяных объятий сна. Сердце, то самое, что молчало в кошмаре, теперь колотилось о рёбра, как обезумевшая птица в клетке. Пот лил градом, смешиваясь со слезами облегчения и ужаса. Но вокруг меня был не знакомый до последней заклёпки интерьер «Золотого Дрейка». Это было нечто совершенно иное.

Просторная комната с непомерно высокими потолками. Стены были увешаны тяжёлыми, выцветшими от времени гобеленами, изображавшими сцены охоты на диковинных мифических зверей. Я лежал совершенно раздетый на исполинском ложе с балдахином, которое по своей площади больше напоминало кубрик на десантном боте, чем место для отдыха одного человека. Зрение плыло, и в полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым светом, пробивающимся сквозь щели в тяжёлых ставнях, я различил девичий силуэт. Рядом на кровати сидела девушка со светлыми, как спелая пшеница, волосами, убранными в простой хвост. На ней было лёгкое, светлое платье.

Зрение всё ещё плыло, отказываясь фокусироваться, и в полумраке комнаты, в этом странном, пограничном состоянии между кошмаром и явью, её черты на мгновение сложились в самый дорогой и самый болезненный для меня образ. Образ моей погибшей жены, Светланы. И с губ, прежде чем я успел осознать это, сорвались слова:

– Света… Ты здесь?

Девушка наклонилась ближе, и я увидел, что её лицо полно искреннего, неподдельного беспокойства.

– Хорошо, что вы очнулись, Кир. Мы все за вас так переживали, – произнесла она мягким, успокаивающим голосом.

И туман в моей голове начал рассеиваться. Я узнал её. Это была Лина – та самая колонистка, которую мы спасли из рабства у Кееса ван дер Баса.

– У меня не было шанса вас поблагодарить. Я вызвалась побыть вашей сиделкой. Как я переживала! Чувствуете как бьётся сердце?

Она осторожно взяла мою руку в свои и прижала к своей груди. Я почувствовал ровный, тёплый стук, тепло её живой, юной плоти. И в этот момент, на контрасте с ледяной тишиной моего кошмара, между нами возникла искра. Не страсти. Для этого меня всё ещё изрядно штормило. Искра хрупкой, почти отчаянной эмоциональной близости. Момент, когда жгучая боль утраты и ледяное одиночество на мгновение отступили перед простым, бесхитростным теплом живого человеческого контакта.

В комнату бесшумно, как тень, вошла Ам’Нир’Юн. Она остановилась в дверном проёме, скрестив руки на груди, и некоторое время молча наблюдала за нами с холодным, почти клиническим интересом. Её глаза, обычно такие живые и выразительные, сейчас казались двумя осколками аметиста, вмороженными в лёд. Наконец, она нарушила тишину, и её голос прозвучал ровно и бесстрастно, словно она зачитывала отчёт:

– Хорошо, что ты пришёл в себя. И удачно, что теперь есть кому присмотреть за раненым…

Лина отпустила меня и слезла с кровати, прихватив таз и мокрое полотенце, лежавшее у меня на лбу.

Я попытался что-то сказать, что-то объяснить. Что это не то, о чём она подумала, что прикосновение Лины было лишь якорем, вытащившим меня из кошмара… Слова застревали в горле, жалкие, неуклюжие, как птенцы, выпавшие из гнезда. Но Ами прервала моё лепетание ровным, лишённым всяких эмоций голосом, холодным и острым, как хирургический инструмент.

– Не нужно оправданий. Ты сделал то, что должен был сделать, чтобы выжить и выполнить задачу. – Она сделала паузу, позволяя словам повиснуть в тяжёлой, сгустившейся тишине комнаты. – Но теперь ты должен понять, что именно ты создал.

Её экзотические глаза, казалось, смотрели не на меня, а сквозь меня, в ту самую чёрную бездну, из которой я только что вынырнул.

– Твои некросы вырезали всех. Абсолютно всех. Не только дружинников в доспехах и счетоводов в их душных каморках. Не только слуг, конюхов и садовников. Всех. Женщины. Дети. Старики. Даже животные в хлеву и птицы в клетках. Коридоры замка сейчас залиты кровью, Кир. Они похожи на русла рек после великого наводнения. Ты не просто захватил крепость. Ты открыл здесь филиал смерти. И ты не можешь теперь притвориться, будто этого не было.

– Вы не должны его волновать, он очень болен! – вмешалась Лина, её голос дрожал от слёз и возмущения.

Она сжимала кулачки, словно пытаясь защитить меня от этих страшных, режущих слов.

Ам’Нир’Юн медленно повернула к ней голову. На её лице не отразилось ничего, кроме лёгкой, почти незаметной тени вселенской усталости.

– О… Девочка… – произнесла она тихо, и в этом слове было столько снисхождения, что оно ранило сильнее пощёчины. – Кровавый Генерал в полном порядке. Можешь мне довериться. Мало кто знает его лучше, чем я.

Я с трудом сел на постели. Голова кружилась от слабости и от чудовищности услышанного.

– Что? – вырвался из моего горла хриплый, чужой шёпот, хотя я уже знал ответ.

Я чувствовал его в самой атмосфере этого места, в той оглушающей тишине, что стояла за стенами.

Ами подошла ближе, к самому изножью кровати. Её голос стал тише, доверительнее, но от этого не менее жёстким.

– Каждый, кто оказался в пределах досягаемости твоих некротических тварей, мёртв. Даже те, кто пытался бежать потайными ходами. Даже те, кто бросал оружие и молил о пощаде. Твои твари не различали врага и невиновного. Они убивали всех, кто дышал. Всех, в ком билось тёплое, живое сердце.

Она начала описывать. И её слова, сухие и протокольные, рисовали картины, от которых кровь стыла в жилах. Маленькие дети, забившиеся в прачечную и прижавшиеся к мёртвым телам своих матерей. Седой старик, управляющий замком, срезанный ударом меча на парадной лестнице, словно перезрелый колос перед жатвой. Кухонные работники, застигнутые врасплох за приготовлением ужина, их тела так и остались лежать среди рассыпанной муки и недочищенных овощей. Главный повар, всё ещё сжимающий в окоченевшей руке свой любимый разделочный нож, но уже с профессионально перерезанным горлом.

– Замок «Девять Башен» теперь – гигантская, молчаливая могила, – закончила она свой страшный отчёт. – Ты не просто победил врага, Кир. Ты стёр его с лица Единства, вместе со всем, что было связано с ним – с его бытом, его надеждами, его невинными случайными свидетелями.

Лина не выдержала. Она отпустила мою руку, и я почувствовал холод на своей коже. Сдавленный всхлип вырвался из её груди, и она, закрыв лицо руками, выскочила из комнаты. Её рыдания ещё долго отдавались в опустевшем коридоре, а потом стихли.

Я остался один на один с Ам’Нир’Юн. И с правдой.

Моя цель – спасти легионеров – была достигнута. Но цена… цена оказалась такой, которую я не мог себе представить даже в самом больном бреду. Моя некромантия, мой отчаянный последний довод, вышла из-под контроля. И вместо точечного, хирургического удара получилась тотальная резня. Я повис над пропастью, и пути назад не было. Не было возможности исправить это. Отмотать время. Оставалось только принять этот факт. Или окончательно сойти с ума от его осознания.

Я медленно поднял руки и посмотрел на них. Руки убийцы. Руки, создавшие армию смерти. Я должен был чувствовать ужас. Отвращение к себе. Жгучее, всепоглощающее раскаяние. Я должен был кричать, биться головой о стену, выть от осознания содеянного.

Но вместо этого я ощущал лишь глубокую, бездонную, ледяную апатию.

Эмоции, как и в том кошмарном сне, словно замёрзли, превратились в хрупкие ледяные статуи. Я не мог плакать. Не мог кричать. Я не мог даже по-настоящему ужаснуться. Это было так, словно моя душа, соприкоснувшись с абсолютной смертью, сама частично стала мёртвой. Такой же холодной и безразличной, как те, кого я создал.

– А легионеры? – наконец спросил я. Мой голос прозвучал чужим, лишённым всяких интонаций, словно говорил механизм.

Ами кивнула, словно только этого вопроса и ждала.

– Живы. Все до единого живы. Твои твари, как ты и приказал, не тронули заключённых. Они выполнили твой приказ с абсолютной точностью.

402.

Я сидел молча на этой исполинской кровати, и тишина в комнате давила на барабанные перепонки с силой гидравлического пресса. Я пытался осознать. Не просто понять умом, а именно осознать, пропустить через себя весь масштаб катастрофы. Передо мной, во всей своей неприглядной наготе, предстала дилемма, от которой кружилась голова и к горлу подкатывала тошнота.

С одной стороны, на одной чаше весов, лежала выполненная задача. Спасённые легионеры. Те самые солдаты, ради которых я, собственно, и пришёл в этот проклятый замок. Мои люди. Моя ответственность.

На другой чаше… На другой чаше была гора трупов. Гора, достаточно высокая, чтобы заслонить собой солнце. Я уничтожил целую общность, маленький мирок, живший своей жизнью в стенах этой цитадели. Уничтожил вместе с невиновными, вместе с детьми, которые никогда не вырастут, вместе со стариками, которые не дожили свой век. Я нарушил самое святое, самое незыблемое правило, которое вдалбливал в головы своим солдатам на протяжении многих лет. Правило, выжженное на сердце каждого настоящего воина: «Не убивай тех, кто не представляет непосредственной угрозы». Я переступил через него, растоптал его. Переступил черту. Ту самую, за которой нет возврата. Я стал тем, кем клялся никогда не становиться. Я стал монстром, неотличимым от тех, с кем сражался.

Ами, словно прочитав эту мучительную исповедь в моей душе, произнесла тихо, но отчётливо:

– Ты должен решить, Кир. Прямо сейчас. Продолжишь ли ты этот путь некроманта, путь лёгких решений и страшных последствий, или попытаешься вернуться к тому, кем был. Потому что если ты пойдёшь дальше по этой дороге, ты потеряешь не только остатки своей души. Ты потеряешь и тех, кто ещё верит в тебя. Потеряешь нас.

Я поднял на неё взгляд. И впервые за долгое, очень долгое время мой взгляд не скользнул по её лицу, оценивая боеготовность воина, а проник глубже. Я увидел не просто степную кочевницу, не идеального бойца, а человека, женщину, которая тоже пережила потерю, боль и предательство. И которая, несмотря ни на что, сохранила в себе тот самый моральный стержень, который я, кажется, безвозвратно сломал.

Мой выбор был между добром и злом. Это был выбор между двумя видами зла, между двумя степенями катастрофы. Если бы у меня было время, возможно, пошёл бы и дальше. Если бы я не использовал некромантию, меня бы убили, легионеры были бы казнены, и замок остался бы в руках ван дер Басов. Но если бы я контролировал свои Руны, они не уничтожили бы невинных. Но случилось, как случилось. Фарш невозможно провернуть назад.

– Я не хочу этого пути… – наконец произнёс я, хотя оправдываться и произносить вслух этого не хотел.

В голосе не было уверенности. В нём звучала лишь отчаянная надежда на то, что вернуться ещё возможно. Но что-то подсказывало, что – нет.

Ами медленно кивнула, словно делая для себя какие-то важные, окончательные выводы.

– Легионеры в безопасности. Лис поставит их на ноги…

Она сделала короткую паузу, давая мне переварить эту новость.

– Благородный Дом ван дер Басов закончился. Ты, на той башне, убил последнюю его представительницу, ту самую ведьму, что пыталась тебя отравить. Теперь «Девять Башен» могут вернуться к своим законным владельцам. Он снова может принадлежать моему народу.

Она продолжала говорить, но слова пролетали сквозь меня, как через аэротрубу. Я едва улавливал их смысл, а Ами говорила важные вещи: что уже успела посовещаться с Соболем и Лис, пока я был в отключке, и они не высказали никаких возражений. Замок, как военный трофей, принадлежал нам, и мы были вправе распоряжаться им по своему усмотрению.

– Чор? – спросил я.

На губах Ами мелькнула тень усмешки.

– Ты же знаешь его. Его интересовала только кухня и необъятные продуктовые склады этого замка. Они с Локи со вчерашнего вечера сидят в винном погребе и проводят тщательную дегустацию всего, что там есть.

Я устало откинулся на подушки. Вся эта суета, все эти разговоры о трофеях и владениях казались мне сейчас чем-то бесконечно далёким и незначительным на фоне той кровавой бойни, которую устроили мои Руны.

– Ты ждёшь моего разрешения? Или одобрения? – спросил я, и в моём голосе прозвучала усталость.

– Ну в общем… Да… – призналась вдруг Ами, и голос её дрогнул, потеряв свою стальную закалку.

Она убрала выбившийся локон волос за ухо. И впервые за весь этот страшный, протокольный разговор в её взгляде мелькнуло что-то живое, человеческое, почти детское. Просьба. Человеческая обычная. Это было важно для неё. Моё одобрение. Разрешение командира.

На лице этой степной волчицы, привыкшем к маске бесстрастия, отразилась такая бездна надежды и застарелой боли её народа, что я невольно отвёл взгляд. Она просила меня вернуть ей дом. Крепость. Будущее. Начала она, конечно, как закоренелый вояка. С разбора моих стратегических проступков. Из-за этого у меня зачесалось отказать. Но, перешагнув через мелочность и обиды, я медленно кивнул. Этот жест стоил мне неимоверных усилий, словно я поднимал не голову, а чугунную гирю. Но на правду и прямоту сильные люди не обижаются.

– Моё разрешение у тебя есть… Мне будет не хватать тебя в Копье.

Эти слова прозвучали глухо и отстранённо, будто их произнёс кто-то другой. Я отдавал не трофей. Я избавлялся от проклятого места, от памятника своему собственному падению. Пусть хоть для кого-то эти окровавленные стены станут не могилой, а колыбелью. И тогда, словно очнувшись от летаргии, я задал вопрос.

– Твоему народу будет здесь безопасно?

– Безопаснее, чем где-либо в Единстве, – уверенно, с вернувшейся в голос твёрдостью, ответила Ами.

Теперь она говорила не как просительница, а как хозяйка, уже мысленно расставляющая часовых на башнях.

Какой-то уцелевший обломок моего командирского разума, не затронутый ни апатией, ни ужасом, холодно отметил, что получить целый народ в вечные должники или, что вероятнее, в верные союзники – это неплохой тактический результат операции. Пожалуй, единственный положительный результат, если не считать спасённых легионеров. Эта циничная мысль не принесла ни удовлетворения, ни радости. Лишь горький привкус пепла на языке.

Наше прощание было до странности трогательным. В нём не было лишних слов или жестов. Мы просто смотрели друг на друга, два человека, прошедшие через многое и выжившие, но заплатившие за это разную цену.

– Если я буду тебе нужна, – сказала Ами, и это было не предложение, а клятва, – ты и твои люди всегда могут рассчитывать на меня и мой народ. До последнего воина, до последнего вздоха и последней капли крови.

Я тоже кивнул, попытавшись изобразить на лице нечто похожее на благодарность, и заверил её, что тоже готов прийти на помощь в любую минуту.

Ами развернулась и ушла. Бесшумно, как и появилась. Её шаги не гулко отдавались в коридоре, а таяли в гнетущей тишине замка.

Я остался один. Но почти сразу почувствовал, что это не так. В дверном проёме, не решаясь войти, стояла Лина. Она, видимо, вернулась, когда услышала, что Ами уходит. Она ничего не говорила, просто смотрела на меня своими большими, испуганными васильковыми глазами, в которых ещё стояли слёзы.

Я отвернулся и посмотрел в высокое стрельчатое окно. Тусклый дневной свет падал на каменные башни, на зубчатые стены, которые теперь принадлежали народу Ами. Моя кровавая победа, моё чудовищное преступление, стало для них надеждой. Символом возрождения. А значит всё не так уж и плохо. У каждой победы есть оборотная сторона.

Но я остался в живых. Легионеры, ради которых всё затевалось, тоже были живы. А всё остальное… Всё остальное как-нибудь образуется. Или не образуется. Но это уже не имело для меня ровным счётом никакого значения.

– Мне нужно одеться, – тихо произнёс я.

Лина молча кивнула и исчезла за дверью, вернувшись через несколько минут с аккуратно сложенными чёрным камзолом и белой рубахой из тонкого льна.