© Шундель А.
© ООО «Издательство АСТ»
У судьбы нет причин без причины сводить посторонних…
Саша высунула руку из-под зонта и поймала на ладонь каплю дождя. Капля была увесистая, тяжелая, явно осознающая свое право падать на землю Петербурга.
Это тебе не маленькие легкие капельки в Энске, которые не столько мочили даже, сколько освежали, быстрые и задорные, барабанящие по крышам домов и уличных ларьков. В Энске дожди случались нечасто и проливались быстро, заставляя с визгом прятаться под ближайшим навесом.
У Саши даже зонта не было. Зачем?
– В Питер без зонта?! – удивилась Лера, с которой Саша познакомилась в группе для иногородних студентов. – Ты что, с ума сошла? Или жабры отрастила?
Саша тогда отмахнулась, списывая бурную реакцию знакомой на ее излишнюю эмоциональность – что она, дождь не перетерпит?
А потом пришел он – питерский дождь. Серая пелена, укрывшая весь город на долгих три дня. В воздухе повис запах влажности, стены домов потемнели, потяжелели, прохожие сутулились, поднимая воротники и вжимая головы в плечи.
Саше тоже пришлось выйти из дома. Сначала она пыталась шагать с гордо поднятой головой – что она, дождя, что ли, не видела? Но в какой-то момент поймала себя на том, что начала вжимать голову в плечи, как и все. Длинные волосы отяжелели от влаги, русый цвет больше не переливался скрытым золотом на солнце – потому что солнца не было. Саша хотела было поймать на палец дож-динку (если получится – желание исполнится), но руки словно вросли в карманы, а упрямые злые капли били по голой шее, по щекам, не обещая никакого волшебства.
Этот дождь был медленным и неумолимым, как выговор в кабинете директора. Он не хлестал бурным ливнем, не сыпал задорной «лейкой» – он шел и шел, будто не думая кончаться.
К концу второго дня Саше казалось, что она никогда не видела голубого неба, что каждая минута ее жизни сопровождалась мерным гулом капель, бьющих землю. Что сырость пробралась внутрь и вымыла ее душу, и та стала теперь похожа на бесформенную половую тряпку.
Саша даже купила зонт, надеясь, что это жертвоприношение поможет. Зонт был огромный – трость, и, конечно, черный. Саше хотелось какой-нибудь яркий – желтый или зеленый, но продавщица посмотрела на нее как на дурочку, когда она попросила «что-то повеселее», и предложила зонт с видами города.
Взять именно «трость» Сашу уговорила продавщица, сопроводив это комментарием, что Саша со своими метр пятьдесят роста под зонтом спрячется целиком.
– Ты же такая Дюймовочка, – улыбнулась она.
Дюймовочка, крошечка, малышка, куколка – все эти слова Саша знала наизусть и ненавидела всей душой. Каждый раз, когда она приходила в магазин, ее отправляли в детский отдел. В транспорте не замечали, в час пик пытаясь встать ей буквально на голову (а уж добраться до дверей и выйти на своей остановке – и вовсе невыполнимая задача), при попытке купить что-то дороже (или крепче) кефира – отправляли за родителями. Пару раз Саше даже приходилось выходить из лифта и идти по лестнице – ее веса было недостаточно, чтобы он поехал. А один особенно находчивый мужчина на рынке в Энске снова и снова подносил к Сашиному носу большой и указательный пальцы, раскрытые на сантиметр, потом убирал руку в карман и повторял: «Спрячу в карман и унесу с собой! Никто не увидит! Такая малышка!».
Дюймовочка, крошечка, малышка, куколка – все эти слова Саша знала наизусть и ненавидела всей душой.
Первые дни в Петербурге Саша пребывала в какой-то эйфории – она переехала в огромный город, настоящий мегаполис, поступив на один из престижных факультетов второго по силе вуза страны! Окрыленная, едва бросив вещи в съемной квартире, она бросилась на Васильевский остров, чтобы посмотреть на свою будущую alma mater.
Огромное серо-коричневое здание нависало над улицей – строгое и неприветливое. Саша думала, что внутри ее ждет дух старого университета: широкие коридоры, бюсты ученых в нишах, деревянные рамы на окнах – но ее ждал евроремонт, гул голосов и неприязненные взгляды.
«Ничего, зато учиться будет интересно! – решила Саша. – Это ведь журналистика!»
Вуз для нее выбрала мама. Саша, заканчивая школу, сама не знала точно, куда хочет поступать. Ей хотелось приключений, свершений, чуда, хотелось видеть, как какая-то ее идея, выходя из-под ее рук, обретает плоть и кровь…
В начале весны, когда разговоры о будущем обучении стали неизбежны, Саша собрала свои альбомы для рисования и, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, подошла к маме. Положила на стол рядом с фарфоровой чашкой, в которой дымился крепко заваренный чай, чуть сдвинув хрустальную розетку с абрикосовым вареньем.
– Что это? – Мама приподняла тонко выщипанную бровь и подцепила обложку альбома двумя пальцами с перламутровым маникюром. Утонченная и сдержанная, словно учительница игры на фортепиано, она идеально вписывалась в окружающую обстановку их квартиры – старинные книжные шкафы и часы с боем, венские стулья и даже бюро, каким-то образом сохраненное дедушкой с войны.
Сама Саша вписывалась в эту обстановку гораз-до хуже: мама считала, что даже за стол нельзя сесть, не уложив волосы в прическу и не тронув скулы румянами. Саша же вообще никогда не красилась, большие карие глаза и россыпь веснушек заменяли ей любой макияж. Мама носила платья и юбки, вся обувь у нее была на небольшом каблучке, Саша предпочитала кроссовки, джинсы и толстовки. Мама покрывала лицо пуд-рой и кремом от солнца, потому что загорелыми ходят только крестьянки, а Саша часами валялась на пляже, почти физически ощущая, как ласковые лучики рассыпают по ее коже новые пригоршни веснушек. Мама твердо стояла на земле, а Саша… любила мечтать.
Она смотрела на бюро дедушки, Льва Константиновича, чей фотопортрет в строгой рамке висел на стене, сколько Саша себя помнила, и потому не сразу ответила, когда мама задала вопрос.
– Это… – Саша сглотнула, чувствуя, как горло сводит, – мои рисунки.
Мама пролистнула несколько страниц – слишком быстро, чтобы что-то оценить – и снова взяла в руки чашку.
– Очень мило.
Саша зажмурилась на мгновение и выпалила:
– Я хочу стать художницей. Хочу поступить в…
Она не договорила – слова разбились о мамин взгляд, холодный и острый, как опасная бритва дедушки, которая до сих пор хранилась в комоде. Мама приподняла брови.
– Куда? В художественное училище?
Саша осторожно кивнула.
– Чтобы потом на Центральном бульваре стоять, портретики рисовать?
– Нет, – Саша стянула со стола альбомы и прижала их к груди, будто пытаясь защититься от маминого взгляда. – Я хочу профессионально этим заниматься.
– Ты Репин? Шагал? Моне? Или, – она усмехнулась, кивком подбородка указав на альбомы, – хотя бы Пикассо?
Саша бросила ненавидящий взгляд на бюро и вышла из комнаты.
Все дело было в ее деде, Льве Константиновиче Ваганове. Сама Саша его не застала – он умер за пару лет до ее рождения – но его дух незримо витал в их квартире, словно став четвертым членом семьи. В годы войны дед пошел добровольцем на фронт, прибавив себе возраста, и даже получил награду, а после опубликовал свои полевые заметки. Спустя какое-то время он устроился репортером в газету и вскоре начал ездить по всей стране, составляя яркие и бойкие статьи, то клеймящие тунеядцев, то прославляющие достижения науки и сельского хозяйства.
Имя Льва Ваганова стало известно в журналистике, и Сашина мама, ослепленная редко появляющейся дома звездой отца, твердо решила пойти по его стопам. Вера Ваганова – звучит! Она даже уроки делала за его бюро, представляя, как однажды будет тут же писать хлесткие и бойкие статьи – совсем как отец.
Не вышло. Не получалось ни хлестко, ни бойко, а сам Лев Константинович, человек принципиальный, даже мысли не допускал о том, чтобы помочь дочери с поступлением. Да она и не просила.
Мама твердо стояла на земле, а Саша..… любила мечтать.
Когда появилась Саша – бойкая и веселая девочка – ее день сразу же оказался распланирован по минутам: танцы, музыкальная школа и, конечно же, литературный кружок. Саша исправно ходила на курсы, но получалось у нее не очень хорошо – она больше рисовала на полях, чем писала, превращая возникающие в голове образы не в слова, а в рисунки. Однако со временем любовь к чтению дала свои плоды: слова стали складываться в строчки, метафоры и гиперболы, пусть и не блещущие оригинальностью, зато вполне снос-но читаемые.
Мама будто не замечала, с каким трудом даются Саше литературные курсы, не видела вторичности ее оборотов. «Моя дочь пишет! – гордо заявляла она подругам. – Пойдет по стопам Льва Ваганова!» И Саша выросла с какой-то внутренней уверенностью даже не в том, что талантлива и это ее путь, а что другого у нее и нет.
Возвращаясь домой после всех кружков и курсов, она доставала из шкафа альбом для рисования, карандаши и маркеры, и принималась рисовать – портреты, иллюстрации к прочитанным книгам, пейзажи… Белые листы словно наполнялись тенями и линиями, которые надо было только обвести, и рисунок оживал под ее уверенной рукой.
Но портрет дедушки и бюро, запертое на ключ, пока Саша не окажется достойна за ним сидеть, обязывали.
Саша плотнее закуталась в свитер – она купила его на барахолке на «Уделке», куда Лера уговорила ее поехать. Огромный павильон с горами второсортного тряпья, но Лере нравилось там копаться, она то и дело восклицала: «Смотри! Это же настоящие Дольче!», а Саше надоело стоять в стороне. Протянув руку, она цапнула первую попавшуюся вещь, и пусть это оказался не «настоящий Дольче», со свитером у них случилась любовь с первого взгляда. Огромный, мягкий, с широким воротником, который можно было капюшоном накинуть на голову, он доходил Саше до колен, а рукава полностью скрывали пальцы. Лера только недоуменно вскинула идеальной формы брови, когда увидела Сашу, любовно обнявшую находку:
– Это что за палатка?
– Это не палатка! Это, – Саша вынырнула из воротника. – Это… Гнездо!
Теперь Гнездо спасало ее долгими октябрьскими вечерами – отопление еще не включили, деревянные рамы пропускали все сквозняки, по паркетному полу тянуло стылым ветром с Невы.
Саша оказалась в этой квартире почти случайно: Кузнецовы – какие-то старинные знакомые Льва Константиновича, в свое время выбравшие-ся из Энска и осевшие в тогда еще Ленинграде, после его кончины поддерживали переписку с «Верочкой», баюкая в сухощавых строчках память о «великом Ваганове». Вера Львовна, конечно, не могла не упомянуть, что Саша поступила в Петербург на журфак (умолчав, однако, что поступила с трудом и на платное отделение), и Кузнецовы предложили Саше пожить в их квартире, пока они сами покидают город на «период слякоти и депрессии».
Вера Львовна была в восторге – настоящая питерская квартира в центре города, на третьей линии Васильевского острова! Саша сначала тоже обрадовалась – до универа было минут десять пешком – но в первую же ночь замерзла так, что не смогла заснуть, и на следующий день проспала первую пару.
Bepul matn qismi tugad.