Художник Олег Горсунов
Издание выпущено при финансовой поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Санкт-Петербурга
© A. M. Гиневский, текст, 2016
© О. В. Горсунов, ил., 2016
© «ГРИФ», 2016
Иные рассказы этой книжки написаны давно. В ту пору полицейские у нас назывались «милиционерами», а денежная единица рубль была «бумажкой».
И что интересно: ребята той поры, мальчишки и девчонки, были такими же фантазёрами, как ты. И такими же проказниками. Но при этом они знали цену настоящей дружбе. И были готовы прийти на помощь другу в трудную минуту.
Я надеюсь, поступки ребят моих рассказов будут тебе понятны, близки и… по душе.
Александр Гиневский
Была суббота. Папа лежал на диване с газеткой. Отдыхал. Я тоже лежал. С ним рядом. Лежал и рассматривал в газете снимки.
Папа почитает-почитает, посмотрит на меня и говорит:
– А хорошо, Вовка, вот так иногда поваляться, побездельничать. Верно?
– Спрашиваешь.
– Только вот меня что-то в сон клонит. А тебя?
– И меня, – говорю.
– Покемарим?
– Покемарим.
– Чур без медвежьего храпа и львиного рыка.
– Чур.
Только мы устроились, накрылись газеткой – как вошла мама.
– Подъём, мужики!
Но мы с папой притворились, будто давно заснули.
– Эх, спит моя оравушка богатырским сном. А в доме картошки нет, – тихо сказала мама совсем другим голосом.
Мы лежим себе. Папа даже носом посвистывает. Вдруг перестал посвистывать, заворочался, зашелестел газетой.
– Придётся отправляться в картофельный поход, Вовка, – сказал папа кислым голосом. – Ну, раз мы с тобой мужики.
А я сплю себе. Так не хотелось вставать с тёплого дивана. Ещё бы. На улице дождь, сыро, ветер дует. Какой тут поход?..
– Ничего не попишешь, картошка нужна, – вздохнул папа.
Я чуть приоткрыл один глаз. Вижу, папа смотрит в окно. А там за окном одна холодная осень.
– Думаю, Вовка меня одного не отпустит в такое ненастье, – папа посмотрел на маму.
– Конечно, не отпустит, – засмеялась мама и скомандовала: – Оба шагом марш за картошкой!
Пришлось и мне вставать.
Приходим в магазин, а там картошки нет. Была, да кончилась.
– Во, хорошо! – говорю. – Пошли домой. Так и скажем маме.
– Предлагаешь вернуться без добычи? – удивился папа.
– А что? Мы же не виноваты.
– А есть что будем? И потом, какие же мы с тобой мужики, если вернёмся домой пустыми. Поехали-ка на рынок. Ну, чего скуксился?
– Да ну! На рынок…
– Тебя, я смотрю, назад потянуло. К тёплому дивану.
Мне очень не понравилось, что папа так посмеивается надо мной.
– Ладно, поехали, – говорю.
Приехали мы на рынок. Народу-у!..
Папа взял мою руку, говорит:
– Держись за карман куртки. И смотри у меня, не отстегнись.
Идём. Проталкиваемся.
А кругом чего только не продают!
Некоторые продавцы покупателей так и подзывают. Громко, весело:
– Огурчики малосольные! Кому огурчиков?! С рассолом и без рассола – как душе угодно.
– Кому помидоры?! Краснодарские – краснее не бывает.
– Капуста свежая, белокочанная! Хоть в щи, хоть в засолку!
– Яблоки, гранат, орех грецкий! Подходи, пробуй! Попробуешь – сразу купишь!
Я посмотрел на продавца. У него так сверкали чёрные глаза, что подходить было страшно.
Вот и картофельный ряд.
Папа так сразу и направился к дедушке в брезентовом фартуке. Дедушка худенький, в очках. На голове чёрная ушанка. Одно ухо вверх торчит, другое – просто болтается. А лицо почему-то сердитое. Он никого не подзывал и товар свой не нахваливал.
– Это у вас «кобблер»? – папа взял в руки картофелину. Вертел, разглядывал. Даже понюхал.
– И не угадал! – дедушка прямо обрадовался.
– Ну тогда… «коренёвский»!
– Ишь ты, угадал, – расстроился продавец. – Да ты, поди, ни одного другого-то сорта и не слыхал.
– Слыхал, – папа смотрел на дедушку и улыбался. – Например, сорт «берли́-хинген».
– Ишь ты, какой заковыристый угадчик выискался.
– А картошка ваша из каких мест будет?
– А ты, дорогой заковыристый, сам смекнуть должен.
– Думаю, из новгородских.
– Попал. В точку. А теперь ступай, раз всё угадываешь…
– То есть как это «ступай»?! – нахмурился папа.
Рядом с дедушкой стоял другой продавец картошки. Он слушал-слушал и говорит:
– Ну какая же ты заноза, Федотыч! Ты же так всех покупателей распугаешь. Так и останешься со своими мешками.
– А ты в мою торговлю не суйся, – ответил сердито дедушка. – Мне, может, особый покупатель нужен. Это тебе только бы продать, да и дело с концом…
– Какой тебе ещё такой особый покупатель нужен?
– Такой… чтобы и поговорить, и поспорить. Тебе не понять…
– Стоп, ребята, – сказал папа и посмотрел на дедушку. – Я и есть такой покупатель.
– Ты?! – усмехнулся дедушка.
– А то кто же?
– Затейно. Это почему же?
– А потому. Вижу, картошка у вас – отменная. И продавец её – весьма симпатичный человек…
– Это он-то симпатичный? – удивился другой продавец.
– Он, он… Так что прошу взвесить десять кило. Без вашей картошки мы не уйдём. Верно, друг Вовка? – папа подмигнул мне.
– Верно, – говорю.
Дедушка поманил папу тёмным корявым пальцем.
– Слухай суды, – сказал он ему на ухо. – Я те, заковыристый, за твою беседу да за твою необидчивость спущу картоху подешевле. Годится?
– Да это же вам в убыток, чудак-человек!
– Не мели языком-то. Давай свой сидор да плати деньги. Ты заковыристый, а я чудак – почитай родня.
Папа завязывал рюкзак и всё посмеивался. Посмеивался и дедушка. Только у него смеялись одни глаза под густыми бровями. Остальное лицо так и оставалось сердитым.
– Ладно, бывайте, – сказал он нам на прощанье.
Папа помахал ему рукой.
– Славный человек этот старик.
Теперь можно было ехать домой. Но папа не спешил. Подходил к прилавкам. Рассматривал морковку, лук, всякую зелень. Разговаривал с продавцами. Всё посмеивался, причмокивал губами от удовольствия:
– Вовка, ты только взгляни на тыкву! Это же не тыква, а спускаемый на Землю космический модуль!
Вдруг папа нагнулся.
– Стоп, молодой человек. Ты откуда и куда?
Папа держал за руку какого-то мальчишку. Это был даже не мальчишка, а так… ребёнок в коричневой куртке. И ростом меньше меня. И, видно, совсем ещё без понятия. Обычный дошкольник.
– Я ниоткуда, я приехал, – сказал ребёнок.
– А ты один приехал или с толпой родственников? – спросил папа.
– Я без родственников. Я сам и с мамой.
– А мама где?
– Где-то потерялась, – бодро ответил ребёнок.
Папа даже присвистнул.
– Что ж это у тебя за мама, что ты даже искать её не собираешься?
– Сама потерялась – пусть сама и находится. Она всё время теряется. В магазинах. А потом сама находится.
– Вот это парень! Вот это я понимаю. Никаких слёз, никакой паники. Молодец! – папа потрепал его по плечу. – Звать-то тебя как?
– Димочка, – ответил смелый ребёнок.
– Ну, Димочка!.. Да ты не Димочка, а целый Дмитрий. Прямо вылитый Дмитрий Донской.
Папа поднялся. Стал кричать, будто тоже что-то продавал за прилавком:
– Женщины! Женщины! Милые женщины, кто потерял мальчика по имени Димочка?!
Люди останавливались. С удивлением смотрели на нас, шли дальше.
Пока папа кричал, потерявшийся Димочка увидел большие весы. Они стояли на земле. На них ещё мешки взвешивают. У Димочки глаза сделались большие и круглые. Он так и полез к этим весам. Стал дёргать рычаг, вертеть круглые гирьки.
– Понятно, – сказал папа. – Мамаша Дмитрия Донского, возможно, сейчас покупает творог в другом конце рынка. Отсюда мне не докричаться. Вот что, Вовка, одной рукой держи Дмитрия, другой – рюкзак, чтобы оба не разбежались. Ясно?
– Ясно, – говорю.
– И чтобы оба здесь оставались, как гвозди вбитые. Я мигом.
И папа исчез в толпе.
Я схватил Димочку за шиворот. Уж теперь-то он у меня не вырвется.
Держу его, а он всё лезет и лезет к весам.
Рядом с весами стоял здоровый парень в ватнике. Он щёлкал семечки и с интересом смотрел на Димочку.
– Это ваши весы? – спросил я у парня.
– Наши.
– Это Димочка, – говорю. – Он потерянный…
– Да всё я слышал, – сердито сплюнул шелуху парень.
– Он ещё без понятия – этот Димочка. Явный дошкольник, – говорю. – Только вдруг он поймёт, что потерялся. Ведь заревёт тогда. Поэтому давайте мы его пока взвесим…
– Отвлекающий манёвр предлагаешь? – перебил парень.
– Ну да!
– Ладно, пусть лезет на весы.
Я чуть-чуть приотпустил Димочку. Он с кряхтением взобрался на весы. Лицо у него было как у очень занятого человека. А теперь оно ещё стало красным.
Парень щёлкнул, брякнул железками, говорит:
– Потерянный малец весит двадцать кило. С граммами…
А потерянный малец засмеялся. Начал прыгать. Схватился руками за стойку и давай раскачивать весы.
– Ещё взвесьте! Ещё взвесьте! – кричит.
– Эй ты, потерянный, – строго сказал парень, – не курочь мне прибор!
Поднимаю голову, вижу милиционера. Рядом – папа стоит. На груди у милиционера висит мегафон. Это такое устройство для громкого говорения и кри-чания.
Милиционер посмотрел на Димочку без всякого интереса. Будто это и не ребёнок потерявшийся, а какой-нибудь мешочек с морковкой.
– Этот, что ли? – спросил милиционер.
– Он самый, – ответил папа.
– Ох ты господи, – недовольно взглянул милиционер. – У меня уже от этой потерявшейся мелкоты в глазах рябит и голос сел.
– Да вы дайте мне мегафон, – предложил папа.
– Уж удружите, – сказал милиционер и снял мегафон.
Папа стал в него говорить. Я даже голоса его не узнал. Будто это не мой папа, а какой-нибудь диктор. Выступает на вокзале.
– Прошу маму, потерявшую мальчика по имени Димочка, подойти сюда. Повторяю…
– Надо бы указать особые приметы потерянного, – сказал милиционер.
Папа посмотрел на Димочку.
– Малец весит двадцать кило. Вот вам и примета, – сказал парень, который всё щёлкал семечки.
– Двадцать кило с граммами! С граммами!.. – весело закричал Димочка.
– Вылитый Дмитрий Донской, – улыбнулся папа и сказал в мегафон: – Прошу маму, потерявшую мальчика по имени Димочка, подойти сюда. Одна из примет продаваемого Димочки…
– Почему продаваемого? – строго перебил милиционер.
– А как же? Мы же на рынке… – усмехнулся папа.
Народ вокруг засмеялся, а папа сказал:
– Прошу прощения, одна из примет Димочки: он весит двадцать кило. Как хорошая тыква-рекордистка!
Все опять засмеялись. Громче всех заливался Димочка.
– Эх вы, про граммы-то забыли! – кричал он.
Только милиционер устало и скучно смотрел по сторонам.
Какая-то женщина расталкивала людей. Она пробиралась к нам. Оказалось, это Димочкина мама. В руках у неё был огромный кочан капусты. Она присела перед Димочкой, прижала к себе и пропавшего сыночка, и кочан капусты.
– Ты чего опять потерялась? – строго спросил Димочка. – Вытри слёзы и больше не теряйся.
– Димочка, прости, я больше не буду, – ответила мама.
Я помахал на прощание Димочке рукой, и мы пошли к автобусной остановке.
Уже темнело. Дождь так и не кончился. Я шёл и думал, что дома нас ждёт мама с ужином. А ещё нас ждёт диван. Сейчас на нём, наверно, отдыхает кот Кузя. Спит и греет нам с папой место.
Папа сказал, что я зарос, как гималайский медведь.
Ещё он сказал:
– Мне некогда, держи деньги и отправляйся в парикмахерскую сам. Пусть тебя приведут в божеский вид. Не забудь сдачу принести. И скажи, чтобы тебя там не прыскали одеколоном.
Я взял деньги и отправился. По дороге зашёл к Борьке. Я решил прихватить его с собой. За компанию.
Борька идти не захотел.
– Слушай, Вовка, – сказал он, – зачем тебе тащиться в какую-то парикмахерскую? В такую далищу! Да ещё зря деньги тратить!
– Ну а как же? – говорю. – Постричься-то надо?
– Надо.
– Кто ж меня без денег будет стричь.
– Я, – говорит Борька.
– Ты?! – я прямо расхохотался. – Он меня пострижёт! Слыхали?!
Борька обиделся.
– Смеёшься? Ну ладно… Смейся, смейся…
– Да как же тут не смеяться? – говорю. – Какой из тебя парикмахер?
– Я сумею! – закипятился Борька. – Я причёски знаю! И постригу тебя совсем бесплатно. Просто так. Задаром!
– Интересно, какие причёски ты знаешь?
– Я знаю даже спортивные. Например, бокс, полубокс. Под бокс стригутся чемпионы, а под полубокс – остальные. Между прочим, Мохаммеда Али знаешь?
– Кто же его не знает. Боксёр, чемпион мира.
– Так вот, он всегда стрижётся под бокс.
– Правда?
– Я же тебе говорил: знаю. Так что смотри уж сам… Я ведь советую тебе как лучше.
– Вижу, Борька, знаешь. Только вдруг ты из меня чучело сделаешь? Пошли лучше в парикмахерскую.
– Я только чуть-чуть! – кричит Борька. – Не понравится – иди в свою парикмахерскую, трать свои деньги! Там тебя достригут.
Тут я подумал: может, и правда?.. Чего тащиться в такую далищу? Да ещё там, наверное, очередь – стой и жди. А тут тебе без всяких. Раз, два и готово.
– Ладно, Борька, – говорю, – давай! Под бокс. Как у Мохаммеда Али.
Борька достал из шкафа огромную простыню. Она прямо вся трещала, когда он её разворачивал.
– Вот. Крахмальную простыню для тебя приготовил, а ты…
А я пошёл искать какое-нибудь кресло. Кресла у них не оказалось, поэтому я сел на диван.
– Уселся!.. – сказал Борька. – А сзади как я тебя буду стричь, соображаешь? Садись давай на табуретку.
Я сел. Борька закрутил меня в простыню и куда-то ушёл. Вернулся он в домохозяйском переднике. В руках у него были ножницы и расчёска. Борька стал быстро-быстро, как настоящий парикмахер, щёлкать ножницами и постепенно подходить ко мне.
– Погоди! – кричу ему. – А машинка где?! У тебя машинка-то есть?!
– Какая машинка?
– Какая, какая… Которой стригут!
– Ты хоть знаешь, зачем она? – спрашивает Борька.
– Чтоб стричь, – отвечаю.
– А ножницы?
– Тоже.
– Так зачем тебе машинка, я тебя спрашиваю?!
– Кто же стрижёт без машинки?!
– Да эти машинки для чего? Для быстроты! Понятно?! А нам спешить некуда. Я тебя не спеша так постригу, что потом спасибо скажешь.
Я немного успокоился.
– Ладно, – говорю, – давай не спеша. Потому что если спешить, то тяп-ляп получится. Верно?
– Верно.
Борька почикал-почикал ножницами и начал. Здорово так. Только клочки в разные стороны летят. И, главное, ни капельки не больно. Надо же!
– Дай хоть в зеркало посмотреть, – говорю ему.
– Сиди, сиди. Ещё налюбуешься, – отвечает.
Слышу: Борька всё реже и реже чикает ножницами.
– Ну, как там дела? – спрашиваю.
– Где?
– У меня на голове.
– Ничего, – отвечает. – Сиди смирно. Сейчас спереди начну.
Начал он спереди стричь.
– Ну, как там у нас?.. – спрашиваю.
– Что-то, Вовка, не очень…
– То есть как не очень?!
– Вместо бокса полубокс получается.
– Ладно, Борька, не горюй! Лишь бы причёска была настоящая. Спортивная.
– Не очень-то, Вовка, она спортивная получается…
Тут я взревел:
– Что-о?!
Выкарабкиваюсь из простыни, бегу в ванную к зеркалу. Смотрю: я – не я. Глядит на меня кто-то, и глаза у него выпучиваются: вот-вот лопнут. Потому что на голове… ну будто двести кошек напали на меня в тёмном переулке. Только что исцарапать не успели.
А Борька стоит сзади, льёт мне на голову одеколон из пузырька и расчёской водит. А тут хоть причёсывай, хоть не причёсывай – всё равно в зеркале не человек виден, а сплошное чудище. Огородное пугало.
– Борька! – говорю.
– Ну что тебе?.. – отвечает дрожащим голосом.
– Ты же меня искалечил!
– Скажешь тоже… искалечил… Что я тебе, руку прищемил или ногу вывихнул?
– Ты же мне голову изуродовал!
– Чего ты орёшь: голову, голову!.. Можно подумать, что она у тебя соображать перестала. Ведь я же не нарочно. А не нравится – иди в свою парикмахерскую. Достригайся! Трать там свои деньги!
– Тут и достригать нечего! И потом, как я пойду?!
– Ногами! Как…
– Да ведь меня люди увидят – с перепугу начнут на дома натыкаться!
– Ну, это мелочи, – говорит Борька. – Полотенце намотаем и пойдём. Между прочим, у индийских фокусников головы всегда полотенцем обмотаны.
– Не хочу я быть индийским фокусником!
– Не хочешь – давай найдём что-нибудь другое.
Мы стали искать. Борька предложил мне свою зимнюю шапку. А какая тут шапка, когда на улице лето. Жара стоит.
– Ты, – говорит он, – завяжешь уши, и получится, будто у тебя зубы сильно разболелись, и ты идёшь в поликлинику. Можешь и пальто моё надеть, если тебе стыдно в одной шапке идти. Ну, будто ты весь заболел.
Я чуть не заплакал.
– Ты что? – говорю. – Издеваешься, да?! Какие зубы, какое пальто?! У меня же голова не в порядке… То есть мне же в парикмахерскую надо!
– Да нет у меня летних шапок! – кричит Борька. – Куда-то все подевались. Видишь: нет! Только одна зимняя. Не надевать же тебе женский платок или шляпку с пёрышком…
И пришлось мне надеть кепку Борькиного дедушки. Такую серую в клеточку. Большую, как морская черепаха. Ей всё не сиделось, и она ползала по моей голове, как живая.
Мы вышли на улицу. Из-за этой кепки я ничего вокруг себя не видел. Борька держал меня за руку, как маленького. И вёл, как слепого.
– Ничего, Вовка, – приговаривал он, – не волнуйся. Ты только под ноги смотри, а уж я тебя доведу.
– Не волнуйся, не волнуйся… Парикмахер криволапый. Натворил, а теперь успокаивает…
Дотащились. Стали входить в дверь, а она не открывается.
– Мальчики, вы что хулиганите? Разве можно двери ломать? – сказал какой-то прохожий.
– Мы не хулиганим, – отвечает Борька. – Мы в парикмахерскую.
– Так ведь сегодня парикмахерская не работает. Выходной у них сегодня.
Тут меня зашатало. Приподнимаю козырёк кепки.
– Почему выходной?
– Потому что парикмахеры сегодня отдыхают.
– А я как же?
– Подожди ты! – перебил меня Борька. – Скажите, пожалуйста, а на Гражданском проспекте парикмахерская сегодня работает?
– А там, кажется, ремонт начался.
– Спасибо, – отвечает Борька.
Прохожий ушёл, а мы остались.
– Борька, что делать будем?
– Не знаю, – говорит.
– И я не знаю.
– Придётся тебе, Вовка, потерпеть. До завтра. А завтра с утра – в парикмахерскую. Тебе только ночь переночевать. Заснёшь, а во сне ведь тебе всё равно, какой ты…
– А что я дома скажу?
– Скажешь, что парикмахерская закрыта на выходной.
– Это я и без тебя знаю! А про голову?!
– Скажи, скажи… это…
Борькины ноги затоптались на месте. Я даже подумал, что он сейчас убежит.
– Ладно, – говорю, – веди меня домой.
– Вовка, может, ты у меня переночуешь?
– Думаешь, тебе не влетит?
– А мне за что?
– А за крахмальную простынь. Ты же её теперь так не сложишь, как она была.
– Да, – тяжело вздохнул Борька.
Привёл он меня домой. Звоним. Открывает папа. Я его по брюкам узнал и по тапочкам.
Папа долго стоял в открытых дверях.
– Боря, – спросил он, – ты не знаешь, где Вовка? С ним ничего не случилось?
– С ним? Он вот. С ним ничего…
Папа снял с меня кепку.
– Как же ничего, когда он так благоухает. От него пахнет, как от целого розария Ботанического сада.
Борька понюхал меня. Говорит:
– Немножко пахнет. Цветами.
– Это называется немножко? А кто его так немножко оболванил? Неужели это он сам себя умудрился?..
Борька молчит. Я тоже.
– Та-ак…
Тут папа хлопнул меня по шее и рассмеялся. А Борька от папиного смеха вдруг расхрабрился.
– Это я, – говорит, – вашего Вовку так. Я под бокс старался. А парикмахерская оказалась закрытой.
– Получай своё, мастер по причёскам! – сказал папа и хлопнул Борьку. Только он его хлопнул так, будто у Борьки такая больная шея, что по ней нельзя треснуть как следует. А ведь мне ещё и от мамы… что-то будет…
Bepul matn qismi tugad.