Kitobni o'qish: «Дело о пропавшей совести»

Когда совесть исчезает, даже дьявол

начинает скучать.

Пролог

Санкт-Петербург окутывал сумрак позднего вечера. Газовые фонари едва пробивались сквозь плотный туман, отражаясь в лужах на блестящей мостовой. Доктор Вернер, невысокий человек в безукоризненно чёрном сюртуке, шагал по Моховой улице, погружённый в размышления. Его цепкий взгляд отмечал каждую мелочь: дрожащий свет в окне мансарды, тень спешащего прохожего, отголоски далёкого смеха.

В этот час доктор обычно отправлялся домой после визита к пациенту, но сегодня что-то было не так. С самого утра его не покидало смутное беспокойство – словно неуловимое нарушение привычного порядка вещей. Вернер ловил себя на странных мыслях: что, если где-то рядом совершается нечто невероятное, ускользающее от глаз обычных людей?

Неподалёку, из распахнутых дверей трактира, вырвался тёплый свет и шум голосов. Вернер невольно замедлил шаг. Внутри слышались раскатистый хохот и чьё-то усердное бормотание. Казалось, там происходило небольшое представление. Доктор остановился у входа, привлечённый знакомым именем, выкрикнутым в толпе:

– Капитан Лебядкин! – орал кто-то весело. – Ну-ка, повтори про таракана! Ха-ха!

Вернер нахмурился и заглянул внутрь. За одним из грубых деревянных столов возвышалась долговязая фигура в мятом мундире. Капитан Лебядкин – он был известен доктору по давним столичным слухам как отставной офицер с поэтическими замашками и пристрастием к бутылке. Сейчас капитан, раскрасневшийся от выпитого, поднимал над головой кружку и декламировал стихотворение собственного сочинения:

– Жил на свете таракан, таракан усатый…

Продал совесть за стакан – и стал простите, знатный!

Завершив эту нелепую строфу, Лебядкин сам захохотал громче всех. В трактире раздались аплодисменты и одобрительный свист. Вернер невольно улыбнулся краем губ: нелепость виршей была очевидна, но его внимание привлекло одно слово. Он повторил про себя: «совесть». Продал совесть за стакан… Странный образ для шутливой басни.

Доктор шагнул внутрь, пробираясь ближе. Лебядкин уже прихлёбывал пиво, принимая похлопывания по плечу от подвыпивших слушателей.

– Позабавил, чертяка! – кричали ему. – Ещё! Как же это ты выдумал, капитан, про совесть-то?

Капитан довольный, хитровато прищурился и отозвался сиплым голосом:

– А что совесть? Нет нынче совести – и горя мало! – Он провёл рукой по воздуху, точно отметая что-то несущественное. – Жил я, друзья, с этой бестолковой совестью столько лет – да проку не видал! Продал бы и наяву, кабы покупатель нашёлся!

Толпа встретила эти слова новым взрывом смеха. Но Вернер улыбаться перестал. Холодок пробежал у него по спине. В пьяном бахвальстве Лебядкина чудилось нечто зловещее. Доктор всмотрелся в лицо капитана: маслянистый блеск глаз, кривоватая ухмылка – обычное дело для подвыпившего гуляки. Однако была в его взгляде странная пустота. Словно и впрямь никакой совести за ним не числилось.

Вернер решил вмешаться. Он подошёл к столу Лебядкина и негромко, но отчётливо произнёс:

– Простите, господин капитан, позвольте полюбопытствовать: кому бы вы продали свою совесть?

Капитан повернулся на голос, покачнувшись. Увидев перед собой худощавого человека с острым взглядом, он хмыкнул.

– Доктор Вернер, к вашим услугам, – представился Вернер спокойно, разглядывая собеседника.

Лебядкин фыркнул. – Эге, немецкий доктор? А совесть-то моя вам зачем? – пробормотал он, покачивая кружкой. – Али купить хотите?

Вокруг столика народ притих, уставившись на странный диалог. Вернер не отводил пристального взгляда от капитана.

– Уже хочу, – серьёзно ответил он. – Так вы говорите, нашёлся покупатель на совесть?

Капитан моргнул, будто только что сообразив, что наговорил лишнего. Его лицо дёрнулось. – То шутка всё, доктор… Вы ж не подумайте… – забормотал он, но под испытующим взором Вернера запнулся. – Эх, да что уж там! – внезапно выкрикнул Лебядкин с показной удалью. – Сказал – продал, значит, продал! Был вчера один господин странный… Ха! Подошёл ко мне после третьей кружки и говорит: "Дорогой капитан, ваше бремя совести вам ни к чему, избавьтесь". А я что? Я человек простой… Избавился!

Гул удивления пробежал по слушателям. Кто-то захихикал, решив, что капитан продолжает разыгрывать публику. Но Вернер хранил серьёзный вид.

– И как же выглядел этот… господин? – медленно спросил он.

Лебядкин потер лоб, силясь вспомнить: – Точно и не разобрал… Темно было. Вроде высокий, в чёрном… Шепелявил маленько, акцент иностранный, кажется… – Капитан вдруг осёкся и махнул рукой. – Да чёрт его знает! Улизнул он. Но легко мне на душе, доктор, легко, – он хитро улыбнулся, – словно груз с плеч сняли!

Вернер ощутил, как сердце его ускорило бег. Это могло быть просто пьяной фантазией, бредом алкоголика. Однако внутреннее чутьё подсказывало: нечто странное творится наяву. Он взглянул вокруг – лица посетителей были возбуждены, но никого больше эти признания, казалось, не встревожили.

Доктор положил несколько монет на стойку за кружку пива и уселся рядом с капитаном, решив узнать больше. Наклонившись ближе, он тихо спросил:

– Что было после? Вы правда почувствовали отсутствие… совести?

Лебядкин отхлебнул пену и пожал плечами:

– А ничего, с тех пор, как отдал, живётся проще. Совесть – она ведь только мешала. Сплю крепко, ем с аппетитом, – ухмыльнулся он. – И перед сестрицей моей больше стыда нет, как прежде…

Последние слова сорвались у него с языка словно невзначай. Вернер насторожился: о сестре капитана ходили недобрые слухи. Говорили, живёт где-то в глуши, калека, а капитан тратит на себя деньги, которые для неё присылали благодетели… Если теперь Лебядкин перестал её стыдиться, дело плохо.

Доктор похолодел. Он осознал: речь идёт не о пьяной шутке. Капитан в самом деле утратил чувство совести – и даже гордится этим. Кто тот таинственный субъект, что посмел «освободить» человека от нравственного закона? И скольких ещё он мог обойти?

Внезапно трактир показался Вернеру душным. Он встал, бросив на стол плату за выпивку Лебядкина, и быстро направился к выходу. Сердце стучало в груди. В предчувствии разгадки доктор Вернер ясно понимал одно: случилось невозможное. Из человеческих душ – по крайней мере, из душ знакомых ему литературных персонажей – исчезает совесть. И это явление требовало срочного расследования.

На тёмной улице Петербурга доктор Вернер остановился, глубоко вдохнул сырой ночной воздух и посмотрел на небо, где за рваными облаками тускло светила луна. Ему предстояло проверить свою смелую гипотезу. Если она верна – нравственная ткань мира подверглась покушению неизвестной силой.

– Что ж, – тихо произнёс Вернер, – придётся вытрясти пыль со своих дедуктивных навыков…

Так началось «дело о пропавшей совести» – дело, которого ещё не знала ни одна история, ни один роман. Доктор Вернер нисколько не подозревал, куда приведёт его это расследование. Но внутренний моральный компас уже указывал путь – вперёд, по следу исчезающей совести.