Kitobni o'qish: «Когнитивный диссонанс», sahifa 3

Мягкое сильнее твёрдого

 
Тихо Браге, известный датский астроном, родился в 1 546 году.
Он так много занимался науками, что на боевые искусства времени почти не оставалось. Поэтому, когда ему, всё же, пришлось вызвать «этого негодяя» на дуэль, получилось не очень хорошо…
 
 
Тихо Браге выжил, но часть носа пришлось заменить протезом из серебра и золота.
Когда, через неполные триста лет после его смерти, тело гордости страны Датской, решили перезахоронить, выяснилось, что само тело хорошо сохранилось, а вот протез…
протез – испарился…
Как тут не вспомнить, известное китайское правило: «Мягкое сильнее твёрдого»!
 

Геронтология

 
Есть в старости начальной
Приятная пора,
Неспешный, беспечальный
Секс «почадит» с утра…
И ты уж, как патриций,
На ложе возлежишь —
Ноль мыслей, ноль амбиций
Воспоминанья лишь
 
 
В седой главе клубятся:
«Недавно, лет пятнадцать,
Не более того,
Одна вдова любила мужчину одного…
На ней в цветочек платье
и лямочка сползла»…
 
 
Морфей в свои объятья,
не причиняя зла,
Возьмёт. И до обеда Над старостью победа.
 

А идите вы…

«И я бы мог, как шут на…»

«праздник,

Сплясать вам русскую в петле,

Зане у Власти на земле

Есть много развлечений разных:

Бичи, колеса, топоры,

И гильотина и гаррота…

Все это дремлет до поры

И терпеливо ждет кого-то.»

А.Пушкин. Г.Сапгир.

 
Теперь, когда я с головой расстался,
Со мною разговаривать легко.
Легко сказать, что я вас испугался —
Мне наплевать, я очень далеко.
 
 
Пинайте обезглавленное тело,
Порвите в клочья новое пальто.
Я горд, что невозможное – я сделал!
Как надо сделал! И я горд, за то,
 
 
Что не продался вам, за рубль двадцать,
А всех послал… и хлопнул по столу…
Что голова, неделю на колу,
Нахально щурясь, будет улыбаться.
 

Реквием

 
…начала неудержимо
сползать с дивана на пол.
Её, как сбросило с высоты: лежит ничком, голова набок, руки обняли пол, ноги чуть вбок.
Так, наверное, начинающий наездник лежит «верхом» на спине лошади и очень боится упасть.
Поза, какая-то… криминальная. Не хватает, разве, контура мелом…
 
 
«Воду!.. на голову!.. вылей!…» – Проговорила чужим, огрубевшим,
механическим каким-то голосом…
И замерла…
«Нет!!!… Не трогай!!!… Отстань!!!…» – на все попытки вернуть её на диван… или, хотя бы, как-то облагородить позу…
 
 
А тут и звонок в дверь – «скорая» приехала… Вот и они: девчонка и
слегка потёртый «юноша» с пластиковым ящиком.
 
 
И, что за волшебное такое название: «Скорая помощь» – пока ждёшь, думаешь: «Какая же она, нафиг, скорая»;
а, когда приедет – понимаешь: да она такая же «помощь», как и «скорая».
 
 
Идиотские расспросы, идиотским казённым тоном.
Да я и так понимаю: при исполнении вы!
Но, анкету-то, ведь, можно потом!
Или не видите: плохо ей!!!
Ну давайте же, скорее!
Где там у вас,
где волшебная таблетка… или волшебный всеисцеляющий укол!
Давайте его сюда!
 
 
Пусть она откроет глаза, удивлённо посмотрит по сторонам и, вздохнув, скажет: «Ах! Как долго я спала».
«Нет, братан, чудесных уколов сегодня не завезли» – я это почти сразу по их отстранённым рожам понял.
 
 
Тут на меня изнутри накатило такое зудящее желание выгнать их к…матери
 
 
«Тоже мне, приехали… Дед Мороз со Снегурочкой. Подарки-то где»!!!
 
 
Наверное, в глубине души, я знал, кто и с чем приедет, и что от них можно ждать. Ничего-то, я им не сказал…
Начали обсуждать ситуацию, мол, в больницу её в таком виде не довезёшь. «Тут вы, ребятишки, правы!
 
 
А, и довезёшь, лучше ли это?!
 
 
Пусть уж, если что, помирает дома, здесь её, по крайней мере, любят.
 
 
Мы и так, постоянно в окружении чужих…
 
 
А, вот, может быть, её чем-нибудь уколоть, для пользы»…
Тут-то, нам и было явлено…
 
 
Вот, на диване с закрытыми глазами лежит беспомощное существо, точно в той позе, в которую
мне удалось её переложить…
 
 
И вдруг…
 
 
«Скорая помощь» категорически настаивала, чтобы я поднял больную с пола.
Мне бы их послать, видно же, что толку от них… Наверное я испугался остаться совсем без каких-нито врачей, к тому же, мне самому, наверное, хотелось переложить её поприличней…
Перетащил я её с пола, хотя ей там было лучше.
 
 
Вот, лежит она в той же позе, и
только пульс на шее трепещет
часто часто, как листик на ветру…»
И вдруг…
Тело, вдруг заговорило (не она, а
 
 
именно, тело или кто-то другой внутри).
Голос был совсем не её, какой-то мужской или, даже механический.
Так, думаю, говорил бы Бес, изгоняемый:
«Не трогайте меня!!!
Не мучте меня!!!
Выключите меня!!!
Я не могу больше»!!!
 
 
Ну, укол ей, всё же сделали. Это был «Дексометазон» из наших запасов.
(И нафига, скажите, нужна «Скорая помощь», если с лекарствами у них такой «напряг»)…
Давление ещё раз померяли: 1 00 на 60, я их и выпроводил. Бумагу, какую-то подписал. От денег они категорически отказались и предупредили меня, что состояние больной крайне тяжёлое.
Спасибо, сам бы я, ну ни за что бы, не догадался! А теперь,
 
 
«я предупреждён – значит вооружён»…
И вот вам картина:
 
 
Жаркий день, двуспальная кровать, на которой лежит
 
 
голая, бледно-белая,
 
 
еле живая женщина.
Я стою над ней. Зачем я стою!?
 
 
Надо срочно что-то делать!!!
 
 
Бежать за помощью??!
 
 
Уж не за «Скорой» ли!?
А в голове, как бы открылся люк: одновременно слышны какие-то идиотские куплеты и вялый нравоучительный голос, скучно объясняющий мне то, что я и так знаю:
 
 
это мать моих детей (дурацкое выражение),
 
 
это моя любимая жена (любимые жёны, дяденька, бывают у султанов,
 
 
у меня жена единственная),
это мой родной и
 
 
очень больной человек (тут ты, дядя, попал в точку, дальше-то что?). Я стою и жду.
 
 
Что мне делать-то,
 
 
ГОСПОДИ!!!
 
 
ВСЕМИРНЫЙ РАЗУМ!!!
 
 
ВСЕЛЕННАЯ!!! – ну,
 
 
подскажите хоть кто-нибудь!
Да, жизнь наша…
Едешь, эдак, в карете на бал, полируешь ногти и уже мысленно…
 
 
Вдруг, бац!!!
 
 
Карета в болоте, кружева на рубашке в грязи. Ты продолжаешь полировать ногти, но потихоньку до тебя доходит, что можно более не трудиться.
 
 
И пожаловаться некому. Ты, значит, с претензией на Самый Верх, почто, мол, прям сейчас-то, ужели нельзя было после бала…
А тебе сверху: «Пошёл к Дьяволу! Раньше надо было думать»!
 
 
Скажете, тоже…Чтобы раньше думать про сегодня, надо, хоть немного, себе это «сегодня» представлять.
 
 
Такого, «сегодня», я себе и представить не мог…
 
 
Когда-то, когда я был моложе и лучше выглядел…
 
 
я не думал, что наше знакомство настолько затянется…
 
 
И, когда поженились, не думал.
Каждый день, она на меня обижалась, и я сердился.
 
 
Каждый день, она на меня сердилась, и я обижался.
 
 
Я никак не мог понять, как же можно так обижаться.
 
 
Она никак не могла понять, как же можно так жить.
Сколько раз я собирался
 
 
всё это бросить. И то сказать: «завёл себе геморрой, где удовольствие от жизни то??!
Да и зачем мне, такое счастье!!?»
 
 
Кто-то скажет: «Судьба»! —
«Да»! – скажу я – «Теперь, всё это, безусловно, судьба, но раньше то!??
И, ведь, было время всё поправить»!
Кто-то скажет: «Любовь»! —
«Конечно»! – скажу – «Потом и любовь, но потом, потом»…
Что же сначала-то!? Привычка!?? Откуда она, привычка сначала?
Может, всё-таки, просто лень!? Лень что-то менять, дёргаться.
 
 
А любовь?! «…Себя любите, мой читатель» – писал Пушкин.
И, хотя, сейчас стало модным отрицать абсолютность его поэтического дара, его авторитет в вопросах любви, пока, незыблем.
 
 
Наверное, любил-то я, в основном, себя, а моё тогдашнее отношение к Валентине, вполне умещалось в «Хотел не обижать, хотел, как лучше».
Говорят: «Благими намерениями вымощена дорога в АД».
Означает ли это, что дорога в РАЙ вымощена исключительно мерзкими намерениями, или благих намерений хватило на обе дороги – не знаю.
Знаю лишь, что моих намерений, в благости коих, я теперь сильно сомневаюсь, нам хватало, чтобы регулярно посещать оба эти заведения. «Нам не дано предугадать»…
Нам ничего не дано предугадать…
«Идиот»!!! – окликнул я себя, – «Ну, чего разнылся! Понятно, что сорок лет назад, всё было по-другому, а слово «рак» ассоциировалось с совершенно другими вещами.
 
 
Но, если бы, я её больше любил…
Или, если бы, я её сразу бросил и завёл другую…
 
 
Всё равно, теперь уже ничего не исправить, да и гарантии нет, что мне удалось бы избежать…
 
 
чтоб всё было по-другому, и, спустя сорок лет не стоять перед еле живым телом, как Иван-Дурак перед камнем и… и куда бежать-то, Господи!
Впрочем, мне не себя, мне её жалко… наверное я что-то мог…
 
 
что-то должен был». Как-то, Катька принесла домой котёночка. Я был возмущён: «Почему без спроса! Отдать эту зверюгу немедля»!
 
 
Пока искали «хорошие руки»…
 
 
В общем, через неделю я объявил, что зверюга прижилась. Возможно, это было самое приятное, что Валентина в этой жизни от меня услышала.
 
 
Котёнок, из тоненькой серенькой верёвочки с круглым ушастым шариком,
довольно быстро превратился в упитанного любителя поиграть с верёвочкой…
 
 
Происхождения наша кошка была дворового, манеры соответствующие.
 
 
Когда она, серая, короткошерстная, ела из своего блюдечка, хвост перекрывал всю кухню.
 
 
Мы её звали «Крыса» за внешнее сходство, а Валентина звала её «Серый».
 
 
Прожила Крыса с нами восемнадцать лет. Длиною она сделалась под метр, а весом – под пуд.
 
 
Перечислить всё, что, эта мерзость, над нами учиняла, я уже не в состоянии. Помню, как любила она спать на груди. О! Это волшебное ощущение живой тёплой тяжести на груди… через некоторое время оно превращалось
 
 
в ощущение непомерной тяжести. За секунду до того, когда терпеть уже не было возможности, Крыса с презрением воздвигалась на ноги.
 
 
Она не фыркала, не смотрела своим
тяжеленным желтым взором, она тихо отходила и укладывалась носом в угол дивана, оставляя нам для извинений широченный зад.
 
 
Но ощущение, что она плюнула и обматюгала, было ярчайшее.
 
 
Вышесказанное, вовсе не означает моего недовольства, от знакомства с этим своенравным существом.
 
 
Послана нам она была, непосредственно от БОГА, недаром Катька притащила её из церкви.
 
 
Я не видел ничего красивее, чем сочетание серого и белого цветов на её груди и лапах.
 
 
Померла она от рака. Мы понесли её усыплять, чтобы она более не мучилась, а на обратном пути ревели, не глядя друг на друга.
 
 
Придя домой, поняли, что непоправимо осиротели.
 
 
Крысятина, сколько могла, оттягивала от Валентины болезнь на себя, и, только
когда у неё совсем не стало сил, заболела и Валентина.
 
 
Мы не стали более никого заводить, хотя постоянно оглядывались на котов, в особенности на серых.
 
 
Прошло столько лет, но вид серой кошки, до сих пор, заставляет моё сердце усиленно колотиться.
 
 
И, если прямо сейчас, раскроется стена, оттуда выйдет серая кошка и протянет мне лапу, я пойду за ней, не спрашивая: «куда»?
 
 
Для чего я это всё? Да для того, что не знаю я, почему мы с Валентиной прожили
 
 
сорок с чем-то лет
 
 
и жили б ещё…
 
 
И, как оно, так получилось,
 
 
что чувствую я себя лягушкой в крынке с молоком из сказки Толстого.
 
 
Да, только в сказке, лягушка взбила молоко до масла и выпрыгнула,
 
 
а тут, бьёшься, бьёшься…
 
 
Не то, видать, молоко нынче.
Впрочем в тот раз, всё кончилось,
 
 
счастливо,
 
 
умирать она передумала.
 
 
Через пару дней, ей стало лучше. И с каждым днём становилось всё лучше.
 
 
Мы справили день её рождения,
 
 
пережили жару, гарь, слухи, что наркотики исчезнут из аптек.
 
 
Мы начали строить планы, на будущее не переставая читать
 
 
«Акафист Божьей Матери»…
 
 
Прошло около четырёх месяцев и выяснилось, что достаточно было… просто читать «Акафист»…
Да, в ТОТ раз, всё окончилось хорошо. С моей точки зрения, хорошо.
 
 
А, с её??? Она год, а, наверное, и не один жила на фоне боли,
 
 
сильной боли,
 
 
запредельной БОЛИ,
 
 
или терпимой боли,
 
 
с её точки зрения, терпимой боли.
Продолжение жизни, для неё означало – продолжение БОЛИ, боли терпимой, сильной, запредельной.
 
 
Она просила меня, как-то помочь, как-то, помочь, эту жизнь прекратить.
 
 
Я не знал, КАК. Возможно, я должен был её задушить – я не смог этого сделать, не решился.
 
 
Я обратился к врачам, дескать, ладно уж, похоже, вам её не вылечить, давайте хоть, прекратим её мученья.
 
 
На меня посмотрели, как на дурака (и, в общем-то, не ошиблись. Ох, уж, эта детская вера в доктора Айболита, который всё может).
Я продолжал помогать, ей жить, понимая, что продлеваю муки.
 
 
Ухаживающий, за безнадёжно больным, незаметно для себя начинает мыслить в категориях творца:
 
 
«Я ПОМОГАЮ! Я ПРОДЛЕВАЮ!
 
 
Я НЕ ДАЮ УМЕРЕТЬ»!!!
Грешно ли так думать!? – Безусловно, грешно!
 
 
Но, что надо делать-то, скажите! Если попробовать думать «правильно»:
 
 
«Я каждым своим действием усугубляю ситуацию», то, как бы,
 
 
с последнего ума не спрыгнуть. Понимание, что все мои действия только во вред, вкупе с невозможностью перестать, устроили в моей голове некое замыкание.
 
 
Я делал всё, что мог, по ситуации и старался думать,
 
 
что я, всё равно, хороший. Я – лягушка в крынке с молоком, и, фиг с ним, что молоко не такое,
 
 
сколько есть сил…
 
 
Я перестал «бить лапками», когда третья за день скорая…
 
 
И фельдшер сказал, что она в КОМЕ, зрачки не реагируют на свет и, вообще,
 
 
УЖЕ ВСЁ!!!
 
 
До этого момента, я несколько часов,
упорно и тупо, мешал ей умирать.
 
 
Это не было «искусственное дыхание» я держал её за локоть и двигал всем её плечом, в такт её,
 
 
всё ещё дыханию.
 
 
Это началось… Это давно началось… Я почувствовал, что ей трудно дышать, взял локоть и начал двигать, стараясь попасть в такт…
 
 
Сначала, я ей явно помог, она была ещё недалеко… Потом, не знаю, здесь она была, или…
 
 
но отцепиться я не мог…
 
 
Был период восковой бледности, все черты заострились, и она стала очень похожа на своего отца.
 
 
Позже, лицо приняло обычное, даже спокойное выражение, потом пробежала по лицу какая-то
 
 
недовольная гримаска…
 
 
она подышала со мной
 
 
ещё некоторое время…
 
 
И всё.
ПОСЛЕ ВСЕГО.
 
 
Последняя «Скорая» уехала в половине первого ночи. Перестала Вася дышать в час двадцать 29 октября 201 0 года.
 
 
Затем «Скорая» для свидетельства о смерти, милиция, «труповозка»…
Когда ребята проснулись, я был уже один.
На отпевании человек 35, тех, кто её любил, из родственников, только дети.
На кладбище, весь холмик утыкан живыми цветами.
Я был у неё на девять дней, потом в воскресенье (шёл 1 7 день) —
ни один цветок не завял.
«Погода»! – Скажите Вы. —
Конечно, погода – тепло и дождь. Но, погода делается там, где она сейчас.
 
 
Перед Новым Годом зашёл к ней, принёс сосновую ветку и пару шариков.
Она любила этот праздник.
 
 
Холмик весь в снегу. До этого были и морозы, и ледяной дождь, и снег.
Я пробил наст – показались цветы. Нет, конечно искусственные, «живые», там тоже были, но дальше и, наверное, уже не живые.
Я не стал расчищать весь холмик, воткнул две свечи и поджёг. Приладил ветку, повесил на неё шарики —
вышло здорово! То ли ветер дунул, то ли мысли мои улетели в неправильном направлении, но свечи погасли.
Я попросил у Господа прощения за неправильные мысли, и церковную, тоненькую свечку мне удалось зажечь.
Вторая, хозяйственная,
не желала загораться ни в какую.
А я её взял за то, что толстая, такую уж ветер не задует.
Пол коробка спичек извёл…
 
 
Зато, церковную, я подпихнул поглубже, и она горела долго, долго.
Могильный холмик освещался, как бы, идущим изнутри светом.
Померещилось, что пробитая в ледяном насте дыра – дверь в иной мир, и оттуда пробивается
электрический свет.
Я уже не позволял мыслям уйти, и свечка горела и горела.
Темнело, но мне пришло в голову, что неправильно уходить,
 
 
пока свеча не догорит. Так я и стоял, наблюдая за этим таинственным светом. Свечка где-то
в глубине, а она всё горит.
На неё капает тающий снег – шипит и горит. Прямо на свечу упал кусок мёрзлого снега, размером с пятак (пятак 1 991 года), я его скинул – пламя затрепетало и… продолжало гореть.
И ещё, и ещё…
 
 
Потом, язычок пламени, отчаянно и безнадёжно
заметался из стороны в сторону…
Так, на прощанье машут ладошкой, из окна, уходящего навсегда поезда…
Так она дышала в последние часы…
 
 
И СНОВА ВСЁ…
 
 
Или… Сейчас смотрю на её фотографию – живёт фотография то…
 

Учитель летания

 
«Летание без крыл – жестокая забава» Д.Хармс.
Я учитель, я мастер, я учу летать. Я знаю, как надо держать, сознание и руки во время полёта.
 
 
Мои ученики… лучшие из
 
 
моих учеников, каждый год участвуют в соревнованиях за право
 
 
посвящения в «человека-орла». Сразу после соревнований, я веду семерых победителей на «Орлиную гору».
 
 
Там есть площадка, правильная площадка, она выше облаков, но она не на самой вершине.
 
 
Стоя на ней, понимаешь, что, как бы высоко ты ни взобрался, есть вещи и повыше, это создаёт правильное настроение.
 
 
Наверху мы ничего не говорим, ничего не едим,
 
 
сосредотачиваемся и ждём погоды.
Нельзя прыгать сразу,
 
 
нельзя и на следующий день,
 
 
а если в течение девяти дней, не будет подходящей погоды, значит, в этом году, прыгать вообще нельзя.
 
 
Человек – это не птица, он не может летать, когда захочет, даже если он потратил на обучение
 
 
и тренировки несколько лет. Если попытаться лететь в ясную безветренную погоду – ничего не получится, земля смутит, как говорят ученики:
 
 
«притянет к себе»… Только достаточно сильный ветер и плотные облака ниже площадки, позволяют верить в успех…
Когда ученик, раскинув руки, прыгает в белёсый туман, мы отводим глаза, чтобы не помешать.
Полёт – это чудо, а чудо боится наблюдений.
 
 
Чудо требует веры, духовной подготовки, необходимых природных условий и должного состояния сознания летящего.
В предвкушении чуда, я сажусь на свой камень. Ученики, пока ещё ученики, садятся напротив. Я смотрю на них, я долго смотрю на каждого…
Мне нельзя ошибиться. Я обязан понять, кто из них готов,
 
 
готов, именно, сейчас,
 
 
не вчера, а сейчас,
 
 
не минуту назад, а сейчас…
 
 
Я отбираю троих, достойных…
Если я не уверен… если из семерых нельзя выбрать троих, в которых я абсолютно уверен, потому, что сами они уверены абсолютно, я даю команду спускаться. Летать в этом году нельзя.
 
 
Полёт для человека слишком опасная вещь, летать можно только втроём.
Это потом, когда они полетят, когда научатся не умом только, а всем своим существом понимать, что такое летать,
 
 
они смогут и по одному…
Одному гораздо труднее, я знаю… Долгие годы я работаю без помощника.
 
 
Очень трудно найти помощника, умеющего летать.
 
 
Я верю, я очень верю:
 
 
однажды, кто-то из учеников,
 
 
из людей – орлов, прилетит и будет помогать мне…
 
 
О, это будет счастье!
 
 
Он развеет мои тайные сомнения: возможно, в чём-то я не прав.
 
 
Но, пока ни один…
Поэтому-то, я один.
Я не обижаюсь, людям, умеющим летать, открываются
 
 
огромные перспективы, им не до нас.
Я бы и сам улетел, если б умел…
 
 
Когда, последний из «орлов», покидает скалу, я не могу сдержать слёз, да я и не хочу их сдерживать.
 

Поучение отца Владимира

 
(Духовная, в общем-то, проза).
Пообедав, отец Владимира, обычно приходил в хорошее настроение, улыбался и, умеренно фальшиво мурлыкал что-то из классики, он не был знатоком, но, некоторые музыкальные фрагменты, приводили его в состояние счастливого онемения.
 
 
Ах! Это были замечательные мгновения, но:
 
 
«Всё проходит, а хорошее проходит особенно быстро» – осознавая свою ответственность, перед
 
 
Родом, Страной, Вселенной…
 
 
отец Владимира, придал лицу озабоченное выражение и, с некоторым усилием, запустил правильные мысли.
 
 
«Для чего мы пришли в Мир сей»? —
 
 
Этот вопрос волновал многие выдающиеся умы, не обошёл он и ум отца Владимира.
Спешу вас успокоить, отец Владимира не нашёл ответа, который мог бы устроить Вселенную, он вообще, не нашел приемлемого ответа.
 
 
Есть люди, которые, осознав своё бессилие, в понимании подобных вопросов, готовы впасть в отчаяние —
отец Владимира был не таков.
 
 
Он принял для себя рабочую гипотезу, что «Род Человеческий» прорастает во Вселенной подобно древу.
Как вы понимаете, для того, чтобы яблоко созрело, древо должно содержать миллионы клеток, составляющих корни, ветки и листья.
Без самозабвенного труда всех этих клеток – плод невозможен, а, значит, и значение каждой из этих клеток
очень велико. Следовательно, быть маленькой клеточкой, не понимающей, зачем она нуж —
 
 
на, но, при этом, упрямо делать…
то, что положено, – это правильно, это необходимо для…
блага Вселенной!!!
 
 
Хорошая, всё-таки, штука – «ум человеческий», он позволяет кучу неприятных ощущений и неудобных воспоминаний интерпретировать, как нечто упорядоченное, имеющее внутреннюю логику и, какой-никакой, смысл.
 
 
Главное, надо убедить себя, что ты живёшь для блага Вселенной.
 
 
Осознание, что всё идёт «как надо», стимулирует пищеварение и прочие функции, необходимые для существования «Рода Человеческого».
 
 
Клеткам же древа «Рода Человеческого», любящим «умствовать», надо понимать, что это и есть, их предназначение…
Оборвём на этом, обозрение послеобеденного «потока сознания» отца.
 
 
Отметим только, что, через некоторое время, он пришел к мысли о необходимости незамедлительной передачи жизненного опыта потомству.
 
 
Потомство, было незамедлительно вызвано и, через непродолжительное время, предстало перед родителем.
Отец Владимира, сообщил сыну об ответственности своей перед Родом и Вселенной и перед
 
 
ним – «подрастающим потомством».
 
 
«Предки наши, которые были мудрее нас» – вещал отец, – «учили, что потомство, дабы оно росло и развивалось в правильном направлении, необходимо постоянно поучать сиречь,
 
 
понуждать и подстёгивать.
 
 
Тогда оно, потомство, начнёт двигаться, только и исключительно,
 
 
в правильном направлении.
Начинать поучения предки рекомендовали с самого раннего детства, пока ребёнок ещё и ходить не умеет.
 
 
Так что, ты уж прости, что запоздал я с поучениями, но, призвав на помощь ремень сыромятный, надеюсь
 
 
нагнать упущенное».
Сынок – Владимир, коему недавно исполнилось шестнадцать лет, и он восчувствовал себя немного быком —
 
 
набычился и спросил:
 
 
«Почто ремнём-то, папенька»?!!
 
 
На что отец ответствовал: «Во-первых,
 
 
ремень – это продукт натуральный, никакой тебе химии.
 
 
Деды и отцы наши, почитали этот продукт незаменимым в деле выращивания вежливого и здорового потомства.
 
 
Из чего следует, что отцу, чтящему заветы своих отцов, применять сыромятный ремень более чем уместно.
Важно ещё и то, что поучая, именно, сыромятным ремнём, мы поддерживаем отечественного производителя, ибо производит ремни отечественный
 
 
производитель ремней – бык». —
«А, ответь-ка, дорогой папенька,
 
 
на один нравственный вопрос.
Как ты думаешь, нравственно ли…»? —
«Ещё как нравственно-то!
 
 
Да ты почитай литературу святоотеческую, где-то там, прямо сказано: «лупи сына в детстве, дабы, поддерживал он тебя в старости твоей». —
Брызгая слюной, возопил
 
 
отец Владимира. – «И, если в старости моей, ты меня поддерживать не будешь, это будет означать лишь то, что поучали тебя,
 
 
сиречь лупили, недостаточно»!!! —
«Бей, но не перебивай»! – Говорили древние». – Это Владимир «сел на своего любимого конька». (Вовка – в душе историк, он обожает примеры из древнеримской истории и, чуть что, ссылается на древние тексты, коих отец не читал и,
 
 
Бог даст, читать не будет). —
«А спросить я хотел: «Как ты думаешь, нравственно ли то, что «быка-производителя» заставили «расширить ассортимент» производимых им товаров.
 
 
Рад ли бык тому, что начал наполнять рынок ремнями из собственной шкуры?!
 
 
Он то (бык то), небось, считал своей работой, своим призванием —
 
 
увеличение поголовья.
 
 
Он был постоянно озабочен этим своим призванием,
 
 
стремился изо всех сил
 
 
реализовать свой талант»… – «Вот тут, ты, безусловно, прав»! – Вновь перебил отец —
«Увы! И эта Божья тварь, заблуждалась относительно места своего, в мозаике мироздания! Так бывает,
 
 
имея большой талант, зная, как этот талант приложить к делу,
 
 
мы, всё же, не вольны это сделать!
 
 
Видать, Господня воля иная. Ему сверху лучше видно.
Мы же, становимся заложниками собственных заблуждений.
 
 
Многие Божьи твари, должностные обязанности коих, предполагают в обращении к подчинённым глаголы повелительного наклонения, «вживаются в образ» и начинают мыслить в «повелительном наклонении».
 
 
Они убеждены, что любого сотрудника или просто собеседника, необходимо «повелительно наклонить».
Командиры и милиционеры,
 
 
министры и директоры,
прорабы и контролёры,
 
 
а также, всевозможные «главные»,
 
 
«старшие» и «заведующие» – «имя им легион»!
 
 
Эти твари, норовят общаться с подначальными в терминах,
 
 
подобающих «быку-производителю».
 
 
Да и на весь остальной мир, они взирают, как
 
 
«бык-производитель» на своё стадо.
 
 
Бык уверен: раз у него такой большой талант, он – бык – самое главное, самое лучшее существо в этом вонючем мире (речь идёт о коровнике).
Ещё, бык убеждён, что окружающим, да и всему миру нельзя дать закиснуть: мир надлежит повелительно наклонить… для этого, собственно, Бог и наделил его Талантом»…
Возможно, вы ошибаетесь,
 
 
господин, бык.
Конечно, если судить о таланте и об остальном мире по отражению в луже, талант ваш, способен
 
 
загородить собою весь мир. А виден ли он, талант ваш, скажем, с Луны»!?? —
Отец промокнул вспотевший лоб – «Любопытно, всё же, устроена жизнь: вы работаете, не щадя ни себя,
 
 
ни таланта,
 
 
вы счастливы, наконец,
но…
 
 
где-то, кто-то дописывает к предназначению вашему слово: «ремней», и… И, в один день, вы превращаетесь
 
 
из простого «быка – производителя»,
 
 
в «быка, производителя ремней».
Не сразу до вас дойдёт суть этого превращения,
 
 
но «цепь судьбы»…
Ах, эта цепь!
 
 
Как заманчиво она блестит… Как интересно, наблюдать цепочку событий со стороны,
 
 
пока не поймёшь,
 
 
что другой конец цепи
 
 
заканчивается кольцом…
 
 
Продетым в твою ноздрю»!!!
Тут, отец Владимира, со значением
 
 
посмотрел на сына, и… и не увидел оного в помещении…
«Эх»!!! – огорчился отец – «Убежал, не дослушал. Сказано же:
 
 
«Надо ребёнка начинать бить,
 
 
пока он ещё ходить не умеет»!!!